Оксюморон

Может, и вправду плохое случается не просто так. Отстранение от работы помогает укрепить отношения, а сложные ситуации помогают людям стать ближе, и всё-таки будьте осторожны, потому что если верить, что на всё плохое в мире есть своя причина, бывает очень больно, если вы не найдёте эту причину... Клиника (Scrubs) Доктор Джон «Джей Ди (J.D.)» Дориан

***

      После выписки из больницы за состоянием моего здоровья бдительно следили и вероятно увеличили заботу в трёхкратном размере. Ходить было сложно, поэтому, в основном, я передвигалась с помощью костылей. Нога была загипсована.       Сложно сказать, что изменилось.       Просто в один момент всё стало более, чем терпимо.       Никто не беспокоил по каким-то глупостям или взрывами розовых гранат, не тащил насильно на очередную тренировку «в стиле Вонголы», все каким-то неизвестным образом резко присмирели.       Я могла спокойно посидеть на террасе с кружкой зелёного чая в руках, уверенная, что в мой мирок не вторгнутся грубым способом. Могла рисовать по повелению пришедшего вдохновения, зная, что альбом не порвут ловкие детские ручонки. И имела право на то, чтобы расслабиться.       Впервые за всё время в Японии не волноваться о чрезмерно навязчивом Тсунаеши, разговор с которым был отдельной темой.       Возможно оставлять осадок за собой — это семейная черта.       Не давать покоя, мучить, даже если не пересекались уже неделю, и заставлять помнить.       Помнить о сладкой карамели с привкусом железа, и как этот запах проникал до разума, затмевая всё. Помнить о янтарных глазах с огнём в тёмной глубине, преследующих и во сне. Помнить о болезненных ощущениях всепожирающего огня.       Тсунаеши Савада изменился.       Инцидент за завтраком доказал этот неприметный факт.       Когда я потянулась к полюбившимся такояки на тарелке, то это действие весьма ловко пресёк объект долгих размышлений.       Удивлённо застыв на месте, я безмолвно приподняла брови, не зная, что сказать по этому поводу.       Не разводить же ссору по пустой причине? Слишком глупо и… Странно.       Не раз ведь слышала о том, как Савада-младший не жалует именно данную японскую сладость. — Тсу-кун, не стоит есть их, — вмешалась Нана в замешательстве от вышедшей сцены. — Почему? — кусочек такояки застыл у его рта, пока сам японец внимательно смотрел ей в глаза. — Ты ведь не любишь их, — пробормотала я под нос.       Непринуждённо пожав плечом, он хотел было продолжить трапезу, но его остановила Нана. — Думаешь, они у тебя не получились, ка-чан? — Да, — побледнев, та слабо кивнула. — Тогда я выброшу их, хорошо?       Реборн сидел рядом мрачной тенью, недовольно поджав губу. Было очевидно, что его что-то не устраивало. Только понять что, было сложно.       Я молчаливо наблюдала за тем, как дрожащими пальцами женщина спешно выкидывала такояки в мусорку.       Интуиция таинственно молчала, говоря, что опасность обошла стороной.       После завтрака, когда я пристально изучала содержимое мусорного пакета, то наконец смогла заметить одну неприметную деталь. Вместо привычного соуса на них было полито арахисовое масло.       Медленно, но верно я осознавала очень необычную вещь.       Похоже Тсунаеши действительно защитил меня.       Из уст вырвался нервный смех.

***

— В нашей школе новенькая, наверняка красотка вроде Хаято! С нетерпением жду встречи с ней. — Э-э-э, что с её лицом? Заграницей, что, популярно ставить шрамы? — С виду ничего, но только пока не взглянешь в лицо…

***

      Средняя Намимори не отличалась от прежней школы. Здесь был Базиль, на чистом упрямстве оставшийся рядом со мной, были краски с альбомами и были люди, оглядывающиеся с медленно растекающимся в глазах разочарованием.       Картина перед ними была далека от идеала, и я не отрицаю.       В этой жизни мне никогда не стать красивой девушкой, что завораживала бы окружающих одним мимолётно кинутым взглядом из-под ресниц.       Несмотря на то, что хотелось бы.       Быть роковой красавицей, что воровала бы мужские сердца, доводила до исступления и исчезала под покровом ночи. Как в дешёвых, но таких желанных фильмах.       В моей жизни было только трое мужчин, что не рассчитывали внешнюю наружность. Отец, друг детства и Базиль, что оставался на средней планке «почти брата» и «почти друга».       В принципе, для меня было достаточно и этого.       Не принимая в расчёты минуты долгой тоски по несбыточности.       Нагонять японскую программу обучения не то же самое, что родную английскую или итальянскую. Тысячи иероглифов, бесчисленное количество символов и нескончаемые вопросы.       Учителя не были снисходительны, видимо, ошибочно считая, что мне не нужны какие-либо привилегии. Отчего приходилось засиживаться за словарями, справочниками и ноутбуком до глубокой ночи.       Тяжёлые будни переведённого школьника не описать словами.       Я даже стала забывать о собственных потребностях. Поесть, принять душ и поговорить с кем-то было муторным занятием.       В такие моменты я против воли задавалась вопросом о том, что лучше сделать накопившиеся домашние задания или отправить новые наброски в французскую студию.       Базиль старался растормошить, вернуть с небес на землю, но его попытки были тщетны. Пожалуй, именно из-за этого вылилась первая ссора. Но я была слишком погружена в свои проблемы и переживания, чтобы заметить обиженную отчуждённость с его стороны.       Так и получилось, что расписание стало состоять из тотальной зубрежки, коротких видеозвонков с отцом и размышлений о ближайшем будущем.       Остальным не было дела. Реборн тренировал Тсуну, отвлекаясь разве что на очередные проделки детей. Ламбо с И-пин были слишком маленькие, чтобы что-либо заподозрить, а Нана… Что же, даже звучит смешно.       Забота со стороны этой женщины?       Ситуация в классе была не лучше.       Никто не пытался устраивать буллинг в открытую, но я находилась в постоянном напряжении. На дне рюкзака уже был приготовлен электрошокер, переданный заботливым Емицу. Тем не менее всё было, на удивление, тихо.       Пока меня не заперли в пыльной кладовке, освещение которой страдало излишним равнодушием.       Я не боялась темноты, вместо этого упрекала себя в том, что повелась на столь дешёвый трюк с просьбой занести футбольные мячи в кабинет тренера.       В Италии ведь тоже приходилось не раз проходить через подобное, но если там обычно всегда выручал Базиль, то здесь…       К собственному стыду, я до сих пор не извинилась перед ним за то, что обозвала «озабоченной мамочкой». — Джой-тян? Ты здесь? — за дверью послышались характерные звуки открытия замочной скважины, прежде чем в глаза неприятно ударил свет от фонарика. — Тебя долго не было дома! Все очень переживали. — Опусти фонарик. — Ох, прости, — присев на одно колено, не боясь испачкать джинсы, Савада-младший аккуратно взял меня за руки. — Ты такая холодная! Надень кофту.       Слова отказа были готовы вырваться в любую секунду, так как он мог замёрзнуть сам, но проворный японец вытащил другую толстовку из пакета.       Сколько я уже здесь? Судя по сгущающейся ночи на улице, примерно несколько часов. — Спасибо. — Врач говорил, что тебе нельзя находиться в холоде. Хоть ты и перестала придерживаться костылей, это не повод халатного отношения к здоровью.       Мягкое ворчание, ощущение согревающего пламени Неба и беспокойство в чужих глазах. Кажется, именно этого мне не хватало.       Это было последним, что мне запомнилось, прежде чем я потеряла сознание и погрузилась во что-то неприятное.

***

Пять лет назад.

      Тсунаеши Савада послушный мальчик. Он улыбается вежливо, чуть наивно, старается на износе сил, чтобы получать высшие баллы и готов на всё ради одобрения матери.       Пускай Нана плачет по ночам и кричит, что он разочарование отца. Пускай иногда из носа идёт кровь от переутомления. Пускай становится страшно-страшно.       Он твёрдо сосредоточен на том, чтобы быть хорошим.       На данный момент ему не даётся математика, учитель ставит ему минимальные баллы, но советует не переживать, ведь поможет. Савада верит так, как может лишь маленький, несмышлёный ребёнок.       Кирино-сэнсэй просит остаться его после уроков и, прищуривая глаза, блестит странным изучающим взглядом из-под строгих очков.       Он просит помочь с вежливой, покладистой интонацией в голосе.       Ему кивают удручённо и сочувствующе отвечают, что Тсуна был плохим мальчиком. Слишком милым. — Ты ведь специально смотришь на сэнсэя? Чтобы соблазнить меня своими невинными глазами? — Я-я не понимаю.       У него глаза раскрыты широко, будто бы не осознают, что происходит. Тсунаеши десять лет, несмотря на его выдающиеся способности в учёбе, он остаётся ребёнком.       Поэтому когда Кирино грубо хватает его за плечо, опрокидывает на стол, царапая нежную кожу на бедре, он не понимает. Даже когда снизу живота становится больно, больно от вялого, грязного на вид члена, продолжает не понимать. Савада видит кровь, много крови и ему сложно определить, кому она принадлежит.       Ему или кому-то ещё? — Ты заслужил наказание, Тсу-тян… Ты был плохим мальчиком…       Он никогда не хотел быть плохим, неправильным.       Но Кирино-сэнсэй считал его таким на протяжении двух лет.