Оксюморон

Если бы я знал, когда видел тебя в последний раз, что это последний раз, я бы постарался запомнить твоё лицо, твою походку, всё, связанное с тобой. И, если бы я знал, когда в последний раз тебя целовал, что это — последний раз, я бы никогда не остановился. Друзья (Friends) Майк Ханниган

***

      Тот день был последним, когда я была где-то заперта. И на самом деле, то при пробуждении долго не удавалось вдохнуть воздух. Просто беззвучно открывала рот и словно забывала дышать, чувствуя, вспоминая как было больно.       Больно-больно-больно.       Мальчик из сна со своими наивными суждениями, психическим отклонением от норм человеческих и собственным помешательством на всём «хорошем».       Мне казалось, что я проживала каждую секунду чужой роли.       Сердце стучало набатом в ушах, заставляя закрыть глаза и умолять, чтобы всё это прекратилось.       Мне было жаль видеть это зверство. Чистой воды преступление, против которого не удавалось сделать ничего.       Мне было стыдно за то, что подсмотрела что-то личное. Не принадлежавшее мне самой, то, что должно было остаться в глубинах чужой души.       И мне было так плохо. Настолько сильно, насколько может испытать человек за собственную причастность к невыносимому.       Лицо бедного мальчика было смазанным, большинство слов забыты, остались лишь эмоции, но это не мешало чувствовать странную меланхолию при нахождении в школе Намимори.       Я пробовала расспросить школьников об учителе математики, которого звали Корино, но все посмеиваясь, говорили, что этот раздражающий старикашка мёртв уже три года.       Ребёнок из сна говорил, что ему пришлось терпеть два года.       Желудок скрутило в неконтролируемом спазме, меня стошнило в женском туалете.       Удивляло не столько то, что учитель математики мёртв, сколько осознание того факта, что это действительно было.       Меня потряхивало от отвращения дня три, после я успокаивалась в окружении Тсунаеши, что напитывал меня своим тёплым, умиротворённым пламенем.       Я старалась забыть об этом, как о страшном сне, отвлекаясь на перемирие с Базилем, девчачьи разговоры с Хаято и уроки по японскому языку с Савадой-младшим.       Надо сказать, что у меня это успешно получалось. Получалось, пока я не смотрела в зеркало и не видела собственные шрамы.       Ситуации были до боли похожими.       Разве что меня вытянуть из болота смогли, а если точнее, то я просто осознала, что это не смертельно и приняла себя такой, какой была. А его, кажется, нет? Неизвестно.       Во всяком случае повторения бы не хотелось.       Как бы эгоистично это ни звучало на слух, но я бы больше не хотела видеть столь правдоподобные сны.       Что же касается травли, то Тсунаеши взял это на себя, попросив не беспокоиться лишний раз о такой мелочи. Он говорил, что я его хранитель и защищать меня — его прямая обязанность.       Вспоминая прохладное отношение к Хаято, что, в принципе, также им являлась, возникает принципиальное недоверие.       Но своё обязательство он исполнил.       Меня не просто не трогали, все боялись даже взгляда лишний раз поднять. Было неудобно, но я старалась терпеть и не показывать опасений.       Савада был опасен.       Если не для меня, то для других.       И ради безопасности можно притвориться, что всё хорошо. — Всё… Хорошо… — глубоко вздыхаю, теснее прижав распечатки, которые нужно было занести в кабинет химии.       Во время обеденного перерыва в коридорах не слишком много учеников. Все отдыхают на крышах или во дворе, чтобы как следует подкрепиться перед следующими уроками.       Поэтому на данный момент я была одна и каждый шаг раздавался неприглядным эхом по помещению.       Завернув на предполагаемое направление, чуть замедляюсь, прислушиваясь к чьему-то частому дыханию.       Неосознанно щеки становятся пунцовыми по мере того, как до сознания приходила информация о том, чем на самом деле это вызвано.       В принципе, в период повышенных гормонов это обыкновенное явление — заниматься сексом. Просто принимая во внимание, сколько мне было лет духовно и гиперопеку отца, я была далека от подобных подробностей.       Посмотрев на номер двери требуемого кабинета, взволнованно прикусываю губу, замечая, что это тот самый. Который я искала уже тридцать минут.       Может, оставить распечатки возле двери? Да, а столь страстно увлечённые собой школьники обязательно потом занесут их внутрь как примерные дети.       Дилемма.       Оставить всё как есть или вернуться попозже? Если в первом случае не факт, что документация дойдет места назначения, то во втором велик шанс заблудиться вновь.       Если…       Если я буду быстрой и сумею незаметным образом положить их на полу кабинета, для верности прикрыв глаза, то всё будет более, чем замечательно.       Начавшуюся обрастать решительностью смелость пересекает скучающе листавший журнал Тсунаеши, что резко вышел из противоположной двери.       Кажется, это была библиотека. — Что-то случилось? — Мне нужно занести распечатки, которые попросил передать Кароу-сэнсэй, но там… — предложение закончить не даёт увеличившееся в своей красноте лицо. — Там? — насмешливо тянет он. — Тсуна! — Ха-ха, ты можешь оставить их у Шидзуки-сан, она не только хороший библиотекарь, но и невеста химика. — Спасибо, — чуть надув губу, пробормотала я под нос, спешно покидая его общество.       И уже передав надоевшие бумаги улыбчивой женщине, наконец понимаю, что меня ущемляло всё это время.       Голос девушки из кабинета был смутно похож на Хаято. У неё он такой же хриплый, видимо от курения.       А Тсунаеши, если он был рядом, то тоже заметил это? Но судя по его спокойному виду, если не равнодушному, то ему было абсолютно всё равно на то, что его девушка могла бы изменять ему.       Думаю, это просто какое-то совпадение.       Да, будет лучше оставить это в покое.

***

      Несмотря на собственное обещание не любопытствовать сверх приличных норм, на следующий день я заметила за собой одну странную деталь — излишнее внимание к Хаято.       Та, казалось, не замечала навязчивого наблюдения, привычно повисая на плече Тсуны и заглядывая ему в рот, чуть ли не виляя хвостом. Раньше она вызывала ассоциацию с преданной собачкой, но теперь это было неоднозначно.       Да и если смотреть на них полноценно, то и парой они были не такой идеальной. Неправильной.       Начиная хотя бы с того, что ничего не знали друг о друге, а если точнее, то Хаято знала о нём всё, а он ничего, и заканчивая тем, что Тсуна ни разу не давал прикоснуться к себе, несмотря на все её упорные попытки.       Неравноценно.       Будто бы эти отношения строятся лишь с односторонним направлением.       Но для Савады данные отношения были первыми. Нана проговорилась об этом, когда жаловалась Реборну, что в одно время он был полностью погружён в учебу. И вполне возможно попросту не знал, каково это?       Какими они выглядят на самом деле?       Оправдание.       Я снова пытаюсь оправдать его.       Иногда быть хранителем столь сложного человека действительно неприятно. Неосознанно чувствуешь себя марионеткой, которая покорно ведётся на раскрытую ловушку.       Было ещё не ясно, действительно ли голос той девушки принадлежал Хаято, но хотелось помочь. Пускай это желание вызвано собственным пламенем, но я не против ему потакать.       Сделать что-то хорошее не просто для Неба, для Тсуны, кажется неплохой возможностью забыть о прошлом.       Но со своими стремлениями я всё-таки погорячилась.       Да, Савада, на удивление, легко соглашался на реабилитацию, пересматривая романтические комедии, слушая новые детали о жизни Хаято и приглашая её в определённые места, которые были особенно рекомендуемы мной. Но делал он это с какой-то снисходительной насмешкой.       Я не понимала его ровно до того момента, как убедилась в непоправимой правде на собственном опыте.       Когда была в обыкновенном кафе, куда с трудом смогла заставить придти Тсунаеши, чтобы наглядно указать на пример нормальных партнёров.       Кабинка туалета, приоткрытая дверь и стоны, которые спутать уже не представлялось возможным. — Кто-то может увидеть… Такеши… — Разве тебя не возбуждает это? — Н-но..!       В это было слишком ужасно верить.       Чтобы таким образом поступала та самая Хаято, что любезно помогала мне с непонятными терминами физики, учила перебирать пальцами на клавишах пианино и ярко улыбалась, глядя в глаза своего парня.       За гранью реального.       Как было бы хорошо, если бы это было сном.       Не смешным, странным, нестерпимым сном, который можно было бы забыть до следующего дня.       Ноги задрожали, и мне было бы наверное суждено упасть, но чьи-то руки вовремя подхватили за плечи.       Карамельные глаза напротив излучали потустороннюю, холодную насмешку. — Они думают, что я не знаю.       «Не знаю».       Слова отдавались громким эхом в ушах. — П-почему ты мне ничего не сказал?       Все эти старания, походы в кино и совместные наработки о том, как бы впечатлить Гокудеру…       Это было напрасно? Даже жестоко. Причём к тому человеку, что априори нельзя относиться таким образом, обычно всё обходится наоборот. — Ты была такой милой, когда говорила о том, чего не знала и при этом была уверена в своих словах. Не хотелось рушить эту иллюзию. Мне даже понравилось. Это в порядке вещей, Джой. Отношения — очень сложные, запутанные грехи людей.       Какие горькие мысли для пятнадцатилетнего подростка. Подростка, чьи глаза будут похуже демонов из преисподней. — Но любовь не такая! — растерянная от его жестоких рассуждений, по-детски восклицаю в ответ. — Ты ведь понимаешь, что ваши отношения с Хаято неправильны? Когда любишь — делаешь всё ради улыбки, а не притворяешься. Любовь — это не ложь, Тсуна.       Если бы он понял это, то не был бы таким жестоким? Опасным.       Может быть, люди сумели вздохнуть спокойно, окажись в руках Савады достаточно знаний, чтобы придти к правильному впечатлению. — Хм-м, тогда давай встречаться? — с хитрым прищуром невинно предложил он, перед тем как рассмеяться над моим окончательно растерявшимся лицом.       Но в чужом смехе не было какой-либо игривости. Его слова были серьёзны.