Аликвота

У тебя плечи болят, потому что он впивается пальцами, пока ты тащишь его, шатающегося, до кровати. — Федь, Федь, не надо, — хнычет он. — Не забирай, а? Бульбулятор, припавший пылью, который ты засунул в коридор под полку, мутно блестит стеклом, и ты не знаешь, откуда он вообще тут взялся. Кто его притащил ему в три часа ночи. Почему он позвонил и попросил приехать? Ты не знаешь, нахера ты вообще трубку взял. — Федь, Федь... Федя. И тебя начинает мутить от звука своего имени: то, как он это произносит потрескавшимися губами. Сука, только набуханным он тебя так. По трезвяку ты просто ещё один друг для угара и творчества. Ещё один, кто ставит его телефон на зарядку, покупает клубничный йогурт, даёт книжки в бессрочную аренду, заваривает чай и вызывает скорую. — Ничего у меня не получилось... Хуйня какая-то, Федь. Разбросанные листы на столе рядом с пустой пачкой сиг и почти пустой бутылкой. А ты не хочешь быть как Олежа ЛСП — чтоб тебе потом позвонили и сказали — всё, шалость удалась, нет больше того парня с чёлкой. Чтоб стоял и ноги дрожали. Чтоб шум в голове — белый вязкий туман бульбуляторного дыма. Не кури, не кури, блять, свои ебучие сиги на кухне, на что тебе балкон, тварь? А пока Андрюша спит, и у него футболка в каплях гранатового сока, тебе кажется, что его осунувшееся от бесконечных пьянок лицо — самое красивое и искреннее, что ты в нём видел.

#

Если его кроет, то только с головой — до отросших корней кислотно-ярких волос, до проглоченных горстями таблеток, до игнора тебя: — Федь, я сам знаю, как мне жить, можешь пойти нахуй. Ты так напиваешься, что почти плачешь, пересматривая общие фотки. Думаешь: дурак, не надо было соглашаться с ним на фит для командника, не надо было, даже за все бабки блядского мира, сводить ему треки, вливать в уши его музыку, расплавленную в столовой ложке на огне дешманской зажигалки. Некрасивую музыку: как кишки из распоротого брюха, с аранжировкой трупной вони, с опарышами в строчках. Это поначалу казалось — Андрюша сука пиздливая, не вынимающая сигарету изо рта. Пустая Барби из пластика с красивыми глазами. Но песня за песней он врастал в тебя всей своей ломаностью, перекошенностью, кривизной. Он был таким сломанным, что тебе захотелось его заклеить. У тебя в сумке лежал суперклей и изолента для проводов, а в Арбате его накрыло на «витаминках» так, что он разрыдался и ушёл, утащив микрофонную стойку. А ты допевал его песню, которую знал на память, потому что знал на память каждую его песню. Сколько раз ты слышал от друзей: «У него тормозов нет, он тебя за собой утянет». Но у тебя уже не было выбора. Ебаный Экзюпери говорил про лиса — ты будешь единственным для меня на всей планете — потому что это ты гладил его между лопаток, успокаивая. А он разрешал тебе. Это всё равно, что у Бога случился бы нервный срыв, а он пришёл к тебе, выбрав из миллиардов прочих. У тебя три пропущенных от него на следующий день, а вечером он стоит у тебя под дверью и стучит так долго, что всё-таки открываешь. Смотришь устало. У Андрюши с губ слетает гаденькая ухмылочка. Он говорит до ужаса серьёзно: — Не хочу быть камнем на шее. Особенно на твоей. Вот это, блять, спасибо. — Если ты щас скажешь уйти нахуй и никогда не возвращаться, я так и сделаю. У тебя есть шанс, вот он — билет в жизнь, прямо сейчас отсечь все нездоровые, разросшиеся к нему клетки. Но тебя мажет с того, что этот вечно подбуханный мальчик тащится с такого обычного тебя. Хватает за плечи до синяков. Улыбается в твой сгиб локтя. — Ну, так что, Фёдор? Звучит жёстко. Андрей хлопает по карманам, достаёт ртом сигарету, закуривает. Мазня Пикассо — грёбаный шедевр, когда он с похмела курит на твоей лестничной клетке (а кажется, на грудной). Ты отступаешь от двери. — Заходи. А должен сказать: «Иди к чёрту».