Серениссима

Следующий день начался для меня после полудня. Солнечный свет, пронизывая витражи и занавеси в спальне, терял яркость и окрашивал комнату в оттенки зеленовато-голубого морского прилива. От легкого сквозняка золотые блики бесшумно бродили по стенам, навевая воспоминания о блеске топазов в бархатном муаре платья сеньориты Валенсии (все же вчера мы случайно оказались в её доме, а не у ее соперницы). Эта полная брюнетка с глазами цвета гречишного мёда разделила со мной остаток ночи. Несколько часов до рассвета, что мы провели наедине, были поистине незабываемы. Любопытство сменилось удивлением и удовольствием. Восхищение и восторг остались долгим послевкусием. Незабываемо. Изысканные манеры с ноткой вызова, правильный слог, потрясающая эрудиция - эта женщина поразила меня. Казалось, не было ничего, о чем она не имела собственного мнения: от пользы демографических реформ Империи за последние годы до модных течений в покрое рукава “esquisito”... Долгий сон, к счастью, не принес новых кошмаров. Мысли текли расслабленно, не останавливаясь ни на чем. Непривычно и приятно. Тело, в отличие от духа, требовало движения. А Пий вовсе не возражал увидеть сладкого Марко. От слуг я узнал, что он покинул палаццо незадолго до полудня. Тадео, младший из пары моих охранников, во время разминки, сообщил мне, что “princess” получил послание в дорогом конверте без подписи и выглядел весьма воодушевленным. К закату Марко все еще не вернулся. Мысль об ужине в одиночестве показалась мне невыносимой. Усмирив беспокойство а, главное, свои хозяйские замашки, я занялся подобающими делами. Написал короткое восхищенное послание сеньорите Валенсии и отправил Тадео к ней. Разумеется, с наказом по дороге зайти к ювелиру. Продегустировал новый сорт южного прованского вина “Deleite” - слишком сладкого, но с приятным полынным послевкусием. Долго и со вкусом курил у камина. Тщательно выбирал костюм и драгоценности для выхода. Мечтал о странном. К полуночи я решил, что мы ничего не обещали друг другу, волноваться и злиться - по меньшей мере, неуважительно, и Марко вправе проводить время, как пожелает. Без меня. Палаццо Эль Кассо походил на небольшой королевский дворец. Золото снаружи и внутри, просторные зеркальные залы, высокие колонны, увитые зеленью и цветами. Вина и гости лучших сортов. Но меня вела музыка. И любопытство. Я скользил среди людей, похожих своим щебетанием и нарядами на диковинных заморских птиц. Пробовал утонченные вина со всего света. Заводил ни к чему не обязывающие знакомства и танцевал. На меня часто обращали внимание, хотя я выбрал для вечера неброский наряд - черная замша и серебро, темно - синий бархат, звёздная россыпь бриллиантов. Сегодня на моем лице красовалась полумаска из гладких вороньих перьев и значит, я и правда мог быть кем угодно. Стать кем-то другим. Тем, кто способен не замечать фальшь и зависть вокруг, кто может беззаботно смеяться и терять время среди других богатых бездельников. Я как раз беседовал с двумя очаровательными особами в кошачьих масках, когда мне показалось, что я заметил Ивариса. Раскланялся с кошечками, явно расстроенными таким поворотом дел. Пробираясь ближе, я понял, что ошибся. Или нет? Высоко зачесанные волосы, множество украшений, маска лисы. А плетение золотых шнуров на одежде скорее дразнило воображение, чем скрывало наготу ухоженного тела. Невероятное преображение. Фархаса я нашел в зале, где плакали гитары. Слова древней баллады, что пел один из трио музыкантов, я знал наизусть. Невыносимо пронзительная и печальная история о запретной любви, предательстве и великой жертве. Талант певца заставлял многих слушателей не скрывать слез… Фархас, величественный и великолепный, черное золото и рубины, подошел ко мне сам. Медленно с достоинством поклонился и протянул мне руку. Он был отстранен и серьезен, но в звериных зрачках его тлел огонь, а ладонь обжигала. Слова оказались излишни и не нужны. Вермут в бокале, что я принял из его рук, пьянил терпкой горечью невиданных цветов, отливал багряным золотом. Я смотрел на музыкантов, стараясь сполна насладиться страданием тонких струн под проворными пальцами, но каждый миг чувствовал прикованный ко мне взгляд Фархаса, мне чудился жар, исходивший от его сильного тела рядом. Смолкли последние слова баллады, опустел бокал. Я поднял глаза, и наши взгляды неминуемо встретились. - Мое сердце, - голос Фархаса звучал глухо и торжественно, - пойдем со мной. Я должен показать тебе. Я задумчиво кивнул. Зачем он так называет меня, зачем смотрит так открыто… Мы покинули зал (томные звуки флейты), поднялись по широкой лестнице (мрамор, цветы и шелк), миновали галерею (откровенность старинных статуй в темных зеркалах). Несколько светильников не в силах были разогнать темноту широкого коридора, по которому мы шли. Почему я иду с ним? Тяжелые резные двери бесшумно распахнулись передо мной от легкого толчка Фархаса. Он замер на пороге, склонил голову, все так же молча, жестом пригласил меня войти. Переступив порог, я понял, что оказался в спальне. Треск поленьев в камине, блики огня в зеркалах, огромная постель, застеленная роскошным серебристым мехом. С запоздалым удивлением я повернулся к Фархасу. Он шагнул вплотную, навис надо мной, обнажил крепкие зубы в усмешке. От его близости и силы, жадного взгляда, от жара у меня перехватило дыхание. Во рту враз пересохло, а низ живота стянуло болезненным напряжением. Почти касаясь губами моего виска, Фархас прошептал: - Маленькая синеглазая птица бессильна в когтях льва… От его голоса по телу прошла дрожь, и то тёмное удовольствие, что я почувствовал в первый раз, затопило меня волной. Я не должен поддаваться… В странном оцепенении я следил за тем, как руки Фархаса скользят по моей одежде, как падает на ковер у ног пояс с оружием, камзол, рубашка… Перчатки, кажется, я снял сам. Сильные руки подхватили меня, подняли в воздух, заставив изумленно вздохнуть, и вот я, уже обнаженный, растянувшись, лежу на спине поверх восхитительно шелковистого прохладного меха. Я что-то забыл, что?.. Огромный, в алых отсветах огня на холеной коже, блестящий, мощный, он навис надо мной, лишая воли и остатков разума. От напряжения и дикого возбуждения свело пальцы на ногах, и, застонав, я закрыл глаза, потянулся губами, подался всем телом навстречу его силе и огню… Тонкий кожаный ремень обвил мои запястья, другой - петлей захлестнул горло. Затуманенный страстью рассудок отметил происходящее не сразу. Только когда Фархас отстранился, потянулся, чтобы привязать мои сведенные руки к спинке кровати, я наконец-то почувствовал опасность. Распахнув глаза, я увидел, как разительно изменился Фархас. Глаза потемнели и хищно сузились, рот исказил почти звериный оскал. Я дернулся всем телом в отчаянной попытке сбросить сидящего на моих бедрах мужчину, но силы были слишком неравны, и это лишь рассмешило его. Глядя мне в глаза, он затягивал ремень на моем горле, пока я не начал хрипеть, и, наклонившись к моему бессильно запрокинутому лицу, прорычал: - Ты будешь самым красивым среди моих рабов, Адес! Он ударил меня наотмашь по лицу. Один из перстней рассек губу, рот сразу наполнился кровью. Все человеческое, что было в царственном аристо, исчезло, отступило перед новой звериной ипостасью. Я не был способен ничего изменить. Возбуждение исчезло полностью, уступив место всепоглощающей злости и ярости. Но все, что оставалось, это тратить все силы на следующий вдох, пытаясь не слушать голос страха. Животное оставляло на моем теле страстные поцелуи, переходящие в укусы. Горло, грудь, живот, бедра - он оставлял метки повсюду, терзал меня подобно дикому зверю, а я чувствовал лишь отвращение и боль… Все потеряло смысл, кроме дыхания, раз за разом прошивающего иглой горящие легкие. Комната поплыла и в глазах начало темнеть, на лбу выступила холодная испарина. Вдруг я почувствовал, что петля на горле ослабла, и в легкие хлынула струя обжигающего прекрасного воздуха, несущего облегчение и жизнь. Три вздоха и вот уже зверь, бывший Фархасом, просовывает что-то в мой распахнутый рот. Оно заполняет, упирается в небо, не дает свести челюсти. - Раб открывает рот, когда того желает его хозяин. Снова рычание. Сильные руки подхватили меня, перевернули, поставили на колени. Он отступил, а я все дышал и никак не мог надышаться… Первый удар кнутом заставил меня вскинуться от неожиданной боли. Второй почти сразу обрушился следом. Фархас бил сильно, словно вкладывая свою ярость в каждый удар. Моя сердце превратилось в лед, а ненависть стала твердой, как камень. Боль была повсюду, от нее нельзя было избавиться или увернуться. И я пытался с ней договориться… Я терпел и молчал, и это, кажется, заставляло его наносить удары все сильнее. Никогда в жизни я не испытывал подобного унижения. Экзекуция прекратилась так же внезапно, как и началась. Он потянул меня вверх за бедра, широко развел мои колени. Что-то твердое, холодное уперлось между ягодиц. От этого ощущения прохлады я испытал почти облегчение, но страх, который прятался все это время внутри, заставил меня задрожать и покрыл тело противным липким потом. Одним резким рывком зверь вошел в меня. Возможно, я кричал. Вероятно, пытался вырваться из пут. Я не помню…