Серениссима

Вечером я сидел в “Лисе”. Папаша ненавязчиво пытался накормить меня пирожками с птичьей печенью. Бродяга безмятежно спал в обнимку с гитарой. Я ждал, коротая время незамысловатой игрой. Бросал нож в стену, стараясь попасть в черные точки мух. Мне везло, иногда нож шмякался о стену рукояткой, и поголовье медленно, но неумолимо сокращалось. Охо, оказывается, не только исчезал незаметно. Он подсел ко мне, с тоской принюхался к недопитому бульону в чашке и вздохнул. - Мурена, я принес тебе новости. Мизгирь велел всем вести себя тихо. Морисков избегать и проверить оружие. - Скоро что-то должно случиться? Он странно взглянул на меня. Пожал плечами. - Это не наше дело, парень. И вот еще - для тебя есть кое-что. Для начала простое. Один оскорбленный рогоносец хочет отомстить обидчику. Похож на аристо, хоть и воняет. Около сорока, бородавка на щеке. Он через час будет в “Ладье” - трактир в двух мостах отсюда. Договоришься сам. Монеты принесешь к Папаше. Он отдаст твою долю. Вопросы? - Сколько у меня времени? - Сутки. Я кивнул на прощание и вышел. Темное небо снаружи укуталось мохнатыми ворчащими облаками. Они толкались, наползали друг на друга. Иногда среди них проскальзывала бледная холодная луна. Волчье солнышко. Я невесело усмехнулся и запретил себе слишком много думать. Я шагал быстро и почти обогнал дождь. Первые редкие капли разбили глянец антрацитово-черной воды каналов. К неумолчному шепоту добавился дробный ритм капель. И вода взволнованно дрожала, принимая в себя тяжелые, не по-летнему холодные слезы ворчащих небес. Я укрылся в каменной арке напротив “Ладьи” - небольшого двухэтажного трактира. Теплый желтый свет заманчиво лился сквозь окошки. За неполный час, что я отсыревал в своем укрытии, вошло девять человек, все мужчины, двое парами. Кажется, это место не было откровенным притоном, да и входящие больше походили на средней руки горожан, спешащих выпить перед сном. Забавно семенящие в своих широкополых плащах и шляпах, они спешили к огню, торопливыми шагами разбрызгивая воду луж. Наконец, из серой дождевой пелены вышел еще один. Он торопливо шел, поминутно оглядываясь по сторонам, нервно озирался и уже на пороге трактира оглушительно чихнул. Небрежным жестом вытер руку о резной столбик на крыльце и скрылся внутри. Да, бородавка была. Нет, не аристо. Помедлив десяток минут, я отправился внутрь. То ли “Ладья” и впрямь была популярным местом, то ли виной была погода, но в душном зале почти не было свободных мест. Мой сопливый аристо сидел один за столиком в углу, поправлял нелепую бархатную полумаску, пил эль. Я сел напротив, и он поперхнулся, заливая пеной кружево несвежего жабо. Я молча смотрел на него. Он торопливо вытирал губы, явно нервничал. Боялся. Наконец, немного успокоившись, протянул мне руку. В перчатке. - Корнелий. Я продолжал сидеть неподвижно. Продолжал смотреть на него. На то, как он судорожно злился. - Это лишнее. - Ну, хорошо. - Он резко убрал руку, забарабанил пальцами. Толстомясая официантка, призывно улыбаясь, опустила на стол поднос с шкворчащими колбасками. Меня она в упор не замечала. - Угощайтесь? - неуверенно предложил мой клиент. Мне едва не стало дурно от резкого запаха свежего чеснока. Я молчал и холодно продолжал смотреть на него, думая, сколько еще ему нужно времени, чтобы перейти к делу. Я не чувствовал желания ему помочь. Бьене, значит, я все делаю верно. - Она, моя жена в смысле, не должна вести себя как шлюха! Выдал он скороговоркой и снова замолк. Похоже, он долго это обдумывал. - Хотите ее убить? Корнелий выкатил глаза: - Нет, о нет, синьор escklavo (душегуб). Еще год я должен это терпеть. Иначе мне придется вернуть денежки ее семье! Хотя, вас это не касается. Наверное. Он подозрительно на меня воззрился, нервно почесал свою бородавку и тут его прорвало: - Каждую ночь до рассвета она уходит из дома. Одна. Тихо. Прислуга спит. Я, если вернулся - сплю! Приходит домой к полудню с корзиной продуктов, как будто ходила на рынок! И это при том, что я плачу кухарке четыре эзо в неделю, лишь бы у моей драгоценной Ванессы был хороший стол. Сам я неприхотлив. - Он махнул рукой. Это уж точно, подумал я, стараясь не дышать глубоко. - Вы понимаете? На рынок! А я, между прочим, не какой-нибудь там задрипанный идальго. Мне пришлось использовать все хладнокровие, чтобы не рассмеяться. - В общем, так. Я плачу вам три сотни эзо, чтобы вы нашли ее любовника и прикончили его! Не могу же я сам пойти к нему, это… это ниже моего достоинства, вот! Я... я так люблю свою крошку. Он пьяно всхлипнул, заискивающе улыбнулся. Он что, ищет сочувствия? У меня?! Выглядело это достаточно жалко. Нет. Мурена, нельзя так думать. Мы прячемся на дне самого глубокого омута, надежно укрытые тьмой. Ледяной холод, одиночество и ничего больше… - Пять сотен. Аристо, расчувствовавшись от своей пылкой речи, хлюпнул носом, но после моих слов вытаращил глаза: - Ох! Да с чего это? - Я люблю кофе, а он теперь в цене. Пару секунд он сосредоточенно сопел, только что пузыри не пускал. - Четыре и не больше! - выпалил Корнелий. Торгаш. Я встал, кивнул, соглашаясь, и покинул жаркий шумный зал. Дождь, к счастью, уже закончился. Последние струйки дождевой воды стекали по мостовой, сливаясь в ручейки, падали во тьму канала. Вода под мостом теперь не шумела, а скорее вздыхала, словно утомленный любовник. Я перешагивал широкие лужи, матово мерцающие в приглушенном холодном свете умытой луны. Уже покидая улицу, на которой находилась “Ладья”, я вдруг резко остановился. Tonto! Cretino! Culo hija! (дурак, кретин, сын осла) Стараясь как можно быстрее закончить встречу с этим недоаристо, я совершенно забыл узнать его адрес. Я удрученно выдохнул. Впрочем, это несложно было выяснить. И я поспешил обратно, проклиная чертовы лужи и, так и норовившие упасть за шиворот, редкие противные капли. Уже знакомая арка вновь приютила меня. Я надеялся, что достаточно отбил Корнелию аппетит, или же его замучает совесть, или он подавится своим чесноком… в общем, надеялся на то, что он скоро выйдет из трактира. Мои надежды оправдались. Я как раз лениво размышлял о том, стоило ли мне потребовать у заказчика задаток, как он появился на крыльце. Огласив спящую улицу мощным чихом, Корнелий отправился прочь. Следовать за ним было детской забавой. Он шел громко. Пьяно покачиваясь и нелепо взмахивая руками, наступал в лужи, иногда останавливался и, бормоча себе под нос, грозно тряс кулаком в адрес воображаемого противника. Мы недолго попетляли по улочкам. Постояли, пялясь на красные огни одного из дешевых борделей. Пересекли широкий мост и... любитель чеснока скрылся внутри аккуратного домика с высокими пиниями под окнами. Бьене. Окно второго этажа слабо светилось, и, подтянувшись, было не сложно затаиться среди ветвей. Внутри комнаты горела свеча, широкая постель была разобрана, но пуста. Обстановка была не то, чтобы бедной, скорее скромной, и роскошью явно не страдала. Девушку я заметил не сразу. Тонкая, изящная, в простом домашнем платье. Шелк роскошных блестящих волос окутывал мраморно белые плечи. Закрыв глаза и приложив сложенные особым образом ладони к приятно округлой груди, она молилась. Губы ее беспрестанно двигались, шептали, умоляли о чем-то, тонкие черные брови были нахмурены. Она не походила на шлюху, хотя, быть может, я ошибся, и это была не его жена. По возрасту она как раз подходила Корнелию в дочери. Интересно, кому из Защитников она так усердно молилась?.. Но вот она вздрогнула и с испугом обратила взор в сторону двери. Обняла себя за плечи, замерла на миг, а затем тряхнула головой и гордо встала. Дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену. В проеме стоял пьяный и безобразно неопрятный Корнелий. Лицо девушки окаменело. Он ввалился внутрь. Со второй попытки закрыл дверь. Шагнул ближе к застывшей красавице. Что-то проговорил с самодовольным и напыщенным видом. Она едва заметно отрицательно качнула головой в ответ. Его лицо перекосило от злобы, он заорал и наотмашь ударил ее по лицу. Схватил за запястье, выкрутил руку и швырнул лицом вниз на постель. Быстро, рывком, задрал юбку, обнажив тонкие ноги в чулках… Он брал ее грубо, как животное. Вбиваясь в неподвижное безвольное тело, вздрагивавшее от каждого резкого толчка, насильник, (о, простите, супруг!) продолжал что-то убежденно говорить. Смотреть на это было отчего-то неприятно, но не смотреть было невозможно. И, увы, это не походило на игру. Девушке не пришлось долго терпеть. Побагровевшее от усилий животное очень быстро оставило ее в покое. Завалилось на такую еще недавно аккуратную постель и захрапело. Еще ни разу я не видел такой чистой всепоглощающей ненависти, как в ту ночь, когда неизвестная мне девушка смотрела на спящего мужчину. Платье ее было порвано, а бледные щеки мокры от слез, но она не вызывала жалости. Скорее восхищала своей скрытой силой. Змея перед броском… Нет, Мурена, нельзя! Нельзя так думать. Нельзя принимать их человеческие страсти так близко к своему мертвому сердцу. Холодная тьма приняла меня в свои спасительные объятия. Скрываясь в тени соседнего дома, я грезил странными незнакомыми образами. Жуткая тоска объяла меня, залила черной водой бессилия. Мне казалось, что я занимаюсь каким-то нелепым делом, что должен быть в другом месте и играть другую роль. Было сложно сохранять неподвижность, воздух лип к телу, духота мешала дышать. Так много чувств, лишних переживаний, нелепых опасений. Я давил их, эти ненужные, мешающие сейчас мысли. С терпением опытного садовника выкорчевывал каждый нахальный росток… Я увидел ее незадолго до рассвета. Кромка небес только начала менять цвет, напитываясь белесой влагой, когда девушка, (я вспомнил - Ванесса) вышла из дома. Поправив на руке небольшую корзину и кутаясь в шаль, она быстро и не оглядываясь, пошла прочь от дома. Я следовал за ней, радуясь возможности наконец-то размять затекшее от долгой неподвижности тело. Вот мы пересекли торговую, спящую сейчас, крохотную площадь, потом нырнули в подворотню и вышли к широкому каналу. Обветшалые домишки подслеповатыми оконцами с обреченной тоской глядели на свои жалкие отражения. Ванесса постучала в дверь под облупленной древней вывеской и довольно скоро скрылась внутри за жутко скрипящей дверью. Я подобрался ближе. Часть букв невозможно было разобрать. “..надоб.я и зелья. До..ор Фью..са..” Ведьма. Затаившись под мостом в сотне шагов, я принялся слушать и ждать. Я не боялся упустить Ванессу. Дверь у этого “доктора” не смазывали последние лет сто, наверное. И ее скрип мог бы, при случае, поднимать легионы мертвых. Под мостом было сухо. Гора намытого мусора и тряпок рядом со мной вдруг пришла в движение и родила из недр нечесаную голову с чумазым лицом. Ребенок. Мальчик или девочка - сложно было понять. В блестящих глазах, внимательно, по крысиному рассматривающих меня, не было страха. Только голод и оценивающее, взрослое, любопытство. Я задумчиво смотрел на него, и в моей голове забрезжила первая здравая за сегодня мысль. Я цокнул и достал монетку - существо подняло голову выше. Прокрутил ее меж пальцев - и весь обитатель мусорной кучи выбрался наружу. Вид его говорил о готовности к любому продолжению. Это все же оказалась тощая девчонка. Я отрицательно покачал головой, когда она принялась стаскивать с себя тряпки и, кажется, действительно смог ее этим удивить. Кромсая утреннюю тишину, дверь заскрипела. - Пойдешь за этой синьорой. Вернешься сюда и проводишь меня. Получишь еще одну. Я бросил монетку, которая мгновенно исчезла в лохмотьях. Голова на длинной шее настороженно кивнула. Бродяжка бесшумно исчезла с другой стороны моста, как будто растворившись в чернильных предутренних тенях. Выждав пару минут, я вновь подошел к двери колдуна. Алхимика. Постучал. Внутри зашаркали шаги, и дребезжащий голос недовольно проговорил: - Кого там еще принесло? Дайте мне дожить до утра. - Мне нужна помощь, доктор. И у меня есть монеты. Засов со скрежетом отперли, музыкальная дверь отворилась. - Входите, раз так. Крошечная прихожая, забитая хламом. Сгорбленный, действительно старый человек подслеповато щурился поверх дрожащей в руке свечи, силясь меня рассмотреть. - О, - сказал он удивленно, - и что же вам понадобилось, юноша? - До меня здесь была синьора. Скажите, зачем она приходила? - Ха, конечно же, на свидание. Все девушки обожают дряхлых колдунов. Мне понравился этот странный человек. Незаметно спрятав нож, я выложил на низкий древний столик пять эзо и, так и не дождавшись ответа, спросил у этой мумии: - Вы знакомы с Хосе Стервятником? Старик вздрогнул, всплеснул руками, едва не поджег занавеску, и забормотал: - Вам вовсе незачем меня пугать, синьор. Я всегда рад помочь доброму человеку почти даром. Он проворно сграбастал деньги и довольно резво стал подниматься по рассохшейся лестнице. - Идемте, что на пороге разговаривать. Мы оказались в лаборатории, занимавшей, видимо, весь верхний этаж. Воздух был пропитан парами препаратов, колбы, пробирки и реторты из тончайшего стекла в идеальном порядке выстроились на многочисленных полках. Завороженно я рассматривал все эти сокровища, едва не забыв, зачем сюда пришел. Старик снял с горелки прозрачный чайничек с черной жижей, разлил в две матовые стеклянные плошки. Кивнул мне. - Угощайтесь. Это кофе. Я таки всегда варю его сам, и заметьте, он выходит куда лучше, чем у этих неумех из кухни дожа. Мой внук там работает, я знаю, о чем говорю. Я молча с некоторой опаской пригубил этот “кофе”. Ну, не отравить же он меня вздумал?.. Кофе и впрямь был великолепен. Горький, густой и горячий. Старик причмокнул губами, смакуя свою порцию. - Вы мне нравитесь, юноша! В ваших черных глазах тлеет огонь разума. - Он улыбнулся и ехидно добавил, - сначала я хотел вас отравить. - Благодарю, вы преувеличиваете. Он пошамкал губами: - Синьора приходит почти каждый день и честно платит за настой белладонны, ландышев корень, арнику и вытяжку sangre de dragon. Я осторожно, прислушиваясь к отголоскам боли, проговорил: - Белладонна дурманит и облегчает дыхание, драконья кровь - мощный стимулятор. - О! Восхитительно, юноша! Не хотите сменить профиль работы? Убивали бы людей законно. - Он коротко засмеялся, - арника и ландыш чистят кровь. - Благодарю вас, мастер. - Ох, какие манеры в наше грубое циничное время! Зайдите ко мне попозже, я покажу вам кое-что необыкновенное. И почти даром. - Старик совершенно по-разбойничьи подмигнул. Я встал и коротко кивнул, прощаясь. Уже в прихожей меня догнал его голос : - Когда увидите Хосе, передайте этому мальчишке, что я уже забыл, за что сердился на него. Пусть заходит! С неохотой я покинул дом болтливого колдуна. Не успела еще дверь проскрипеть по моему уходу, а бродяжка уже махала мне тощей рукой от моста. Мы отправились вместе вдоль канала, минуя полузаброшенные дома. Вокруг царила особая предрассветная тишина. Туман стелился над шепчущей водой, укрывая ее холод дымными складками. Небо все больше наливалось красками. Цветные пятна в беспорядке усеяли серую муть небес, смешались, как будто художник-новичок уронил в спешке свою палитру. Сиреневое лохматое облако, недовольно морщась, висело высоко над крышами. Светлое пятно на востоке становилось все больше, медленно и неуклонно отвоевывая небеса. Мир вокруг приобретал четкость, обрастал гранями и наполнялся особым, дневным смыслом. Оживал. Бродяжка ткнула пальцем в сторону одного из нелепых цветных домишек, в изобилии и беспорядке рассыпанным по корявой набережной. Поймала монету. Я остался в полном одиночестве. Если здесь и жили люди, то они явно предпочитали ночь рассвету - нигде ни звука. Низкая дверь оказалась не заперта и пропустила меня внутрь почти беззвучно. И снова - хлам в прихожей, узкая деревянная лестница. Там, наверху, куда я крайне осторожно поднимался по ненадежным ступеням, кто-то закашлялся. И долго не переставал. Что-то со звоном упало, покатилось. Потом кашель прекратился. Я остановился у дверного проема, за которым кто-то натужно сипел, каждый вдох и выдох сопровождался тяжелым хрипом. Этот кто-то явно очень старался жить из последних сил. Помедлив несколько секунд, я вошел в комнату. На узкой постели среди расшитых покрывал лежал человек. Кажется, он был довольно молод. Заострившиеся от болезни черты лица, впалые щеки, светлые пряди волос налипли на лоб. Он смотрел сквозь меня блестящими стеклянными глазами. Тонкие пальцы комкали край покрывала. Низкий столик был уставлен пузырьками с лекарствами, часть из них были в беспорядке рассыпаны по полу. Ворон, живущий в груди у моей жертвы, каркнул: - Кхар! Вы приехали. Хорошо. - Парень помедлил, переводя дыхание. - Я умираю. Ванесса не должна ни в чем нуждаться. Синьор Амандо, послушайте... отец оставил ей достаточно денег. Да и моя часть наследства... скоро достанется ей... она сможет получить все… год остался… я вам уже говорил. Она не хочет… не слушает, рыдает, когда я говорю об этом. Пытается лечить. Но мы же мужчины и должны смотреть правде в глаза. Лекарства почти не помогают. Я ждал только вас. Вспоминал ваши гранатовые сады... теперь… - резкий приступ кашля заставил его прервать бред. Он принялся кашлять, на губах выступила кровь. Черная и медленная. От напряжения, которое я словно бы делил сейчас с этим человеком, внутри все окаменело. О чем он говорит? Наследство... может ли быть Ванесса его сестрой? Отчего бы и нет. Во всяком случае, ходит она сюда явно не за любовными утехами. Когда парень немного утих, я напоил его вином, стараясь не касаться черных язв на бледной коже исхудавших рук. Зачем я это делаю?.. - ...теперь все будет хорошо. Избавьте ее от мужа, этой грязной гиены, купившейся на золото. Дядя Рональдо - идиот, хотел влезть в семью идальго, продал ее, а его даже на свадьбу не позвали! Ха! Женитесь на ней сами. Отец вам доверял, я тоже верю... То, что болтают о вас - ерунда, не обращайте внимания! Или вы женаты?.. пусть, Адес же разрешает вам в Марьяре жениться на нескольких… или пусть остается вдовой. Эль Дьябло! Да кто угодно лучше него! Кажется, вино и впрямь придало сил этому человеку. Речь его стала более связной, но глаза по-прежнему не хотели видеть этот мир. - Амандо, быстрее, она скоро вернется. Возьмите бумаги. Под матрасом. Отнесите в банк. Банк Гарибальди на плацо Сан Марко. Еще это, - пальцы указали на грудь, где на цепочке покоилось простое серебряное кольцо. - Только, прошу вас, снимайте через платок. Он приподнялся на локтях, вытянул дрожащую шею. Я, почти не отдавая себе отчета, исполнил требуемое. Парень почти не дышал, хрипел, выпучив глаза. Я отыскал среди склянок белладонну - несколько капель в глотке вина должны были помочь. Я вылил половину флакона. Он покорно выпил, закрыл безумные глаза. Вино быстро разнесет яд по его венам. Можно было уходить, но, сам не понимая почему, я медлил. Зачем я здесь? Зачем слушаю его последние слова? Ведь я уже позаботился о том, чтобы они стали действительно последними. Эта трагедия не должна меня трогать, ну же, Мурена! Для тебя слишком большая роскошь быть идиотом! Ты умер. Он умирает. Все умрут! Пора идти за платой. Все равно! Но я не могу! Так нельзя! Я должен исполнить его последнюю волю. Да какую волю?! Он бредит! Перед глазами принялись кружить белые пятна, о которых я почти успел забыть за последнее время... Через несколько минут дыхание его выровнялось. Не открывая глаз, мертвец отрешенно заговорил. Тяжелые слова падали твердо и спокойно, и это не было бредом: - Внутри кольца цифры счета. Их нужно прочесть через одну. Возьмите две тысячи. Уверен, этого хватит с лихвой, чтобы избавить мир от одного жалкого аристо. Скажите моей сестре, что я любил ее. Поклянитесь, что исполните все, как я сказал. - Клянусь. Слово прозвучало раньше, чем я смог понять, что его и впрямь произнесли мои губы. Парень глубоко вздохнул, откинул голову на подушку, вытянулся, и... стало оглушительно тихо. Я сбежал оттуда. Пронесся сквозь солнечный свет, заливающий грязные улицы, не замечая ничего, минуя редких сонных прохожих. Внутри оглушительно стучало сердце, пот заливал глаза. Я слизывал кровь с пересохших треснувших губ и продолжал бежать. Резко остановился, упершись в какой-то тупик с развешанным бельем. Сполз спиной по стене, переводя дыхание. Ненадежная скорлупа моего мира трещала по швам. Разрывала меня на части своим сухим скрежетом… В нескольких метрах плескалась вода, и у меня был прекрасный шанс решить проблему. Я посмотрел на руку, в которой все еще было зажато смятое письмо. Цепочка жалко свисала из кулака. Ну же, брось это в канал и забудь! Ты ведь уже забывал, так просто, почему бы ни в этот раз?.. Через минуту я решительно подошел к воде и бросил. Бросил монету встрепенувшемуся сонному гондольеру: - К банку Гарибальди на Сан Марко. В вечерних тенях я заступил дорогу спешащему в “Ладью” Корнелию. От неожиданности он коротко вскрикнул, уставился на меня. - Ох! Это вы. - Работа исполнена. - Какой же вы бездушный человек, синьор убийца, - он довольно улыбался, - моя дорогая Ванесса безутешно рыдала до вечера. - Платите. - Да, конечно же, не волнуйтесь! Может, пойдем в “Ладью”, отметим это дело? Я указал ему на узкий переулок, уже тонущий в темноте. Он поспешно кивнул и мелкими шагами, едва ли не на цыпочках, пошел туда. Несмешной клоун. Я ждал, пока он долго трясущимися пальцами отвязывал кошель. Милостиво протянул его мне: - Вот, держите. - Этого мало. Здесь едва половина. - Ну, немного больше вообще-то. Остальное я заплачу через неделю, даю слово идальго! Нож, разрезая несвежую одежду, с легкостью вошел в его правый бок. Вошел в печень, провернулся, вышел. Через девять ударов сердца, я перестал зажимать его рот, отпустил обмякшее тело на землю. Брезгливо вытер кинжал и руки о его плащ. Надел перчатки. Скорлупа перестала трещать. У Папаши сегодня было тихо. Вероятно, здесь почти всегда так было. Я оперся на стойку, молча кивнул в ответ на приветствие. Сграбастал появившийся передо мной стакан и залпом выпил. Обжигающая лава хлынула внутрь и вниз, взорвалась, вышибая воздух из легких. Я утер выступившие слезы. - Бьене. - Не выражайся мне тут, мальчишка! - Папаша шутливо погрозил мне пальцем. Я выложил на стойку объемный кошель Корнелия и небольшой плоский со штампом банка Гарибальди. В нем покоились два десятка белых имперских эскудо - по сто эзо в каждом. Сверху положил тяжелый перстень с черным камнем - его мне тоже дали в банке после предъявленного письма. Толстые папашины пальцы легко и без лишней спешки сграбастали добычу. Пока я смаковал второй стакан, он недоверчиво фыркнул и присвистнул: - Мурена, ты что, дожа за задницу укусил? Он положил на стойку звякнувший кошель и перстень. - Десятая часть твоя, как у новичка, - и тихо, наклонившись ко мне, - ты очень много принес, мальчик. Ты же знаешь, что черепа не воруют? - Успокойся, Папаша. Виттор сел рядом со мной. - Просто он режет аристо легче, чем ты своих цыплят. - О, у меня же жаркое сгорит! Папаша оставил нас наедине. Виттор молчал, я пил свое пойло. - Показать тебе, где приличная дурь? Здесь недалеко. - Я не нарушил правил семьи? - Нет. Как ты вообще? - Прекрасно себя чувствую. - Ну-ну. Ладно, парень, отдохни день-другой, затихни пока. Можешь переждать у меня. - Благодарю, Виттор, нет. - Бывай, Мурена. До встречи. Было уже за полночь, когда мои ноги ступили на порог дома Ванессы. Наверху горел свет, и я постучал в резную дверь. Негромко. Я надеялся, что мне не откроют. Пришло в голову, что я слишком много выпил, плохо выгляжу… На ней было новое черное платье. Агаты в серебре и шаль на волосах, которые ей было не под силу удержать. Бледное лицо. Огромные бездонные глаза. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Нелепо. Я забыл, зачем пришел. Она вздохнула: - Вы друг Корнелия де Рота? - Нет. Это было все, на что меня хватило. - В этом доме сегодня траур... - Ванесса, ваш брат очень любил вас. Глаза ее изумленно округлились. Я протянул перстень. - Возьмите. Это перстень синьора Амандо. Изумленное непонимание сменилось недоверием. Помедлив, Ванесса подняла взгляд на меня - в нем читались облегчение и тень надежды. - Так это Амандо вас послал? Заходите в дом скорее. О, синьор?.. - Му… Морэй. Без “синьор”. - Ах, Морэй, - девушка кротко улыбнулась, - как славно, что вы приехали. Да заходите же. Вы мне, как брат. И вот я уже в просторной прихожей. И уже откинулся на спинку дивана, и любуюсь букетом черных орхидей в высокой вазе. А ведь минуту назад я был полностью уверен, что покину Ванессу, как только исполню клятву. - Такие необычные цветы, правда, Морэй? Их принес курьер после заката. А через час пришел человек из магистрата и сообщил, что моего супруга убили… Я промолчал. Повисла неловкая пауза. - Действительно красивые, Ванесса… Она сидела в глубоком кресле напротив меня. Тонкими изящными пальцами теребила платок. Касалась локона, упрямо выбивавшегося из-под шали. Прикусывала губу. Набравшись смелости, поднимала на меня колдовские глаза и быстро отводила взгляд. Это показалось мне очаровательным. Она вся была как маленький зверек, которому правилами велено сидеть спокойно и важно беседовать с гостями. На меня накатила жуткая усталость. Я стянул маску (Ванесса очень старалась не рассматривать меня открыто), откинулся на мягкую спинку дивана и понял, что не хочу отсюда уходить. - А как дела в солнечной Марьяре? - Ванесса нашла подходящий приличный вопрос. - Гранаты уже отцвели, - ответил я первое, что пришло в голову, и пожал плечами. - О, я помню это необыкновенное чувство, когда ветер кружит лепестки вокруг тебя. Как будто ты сам можешь оттолкнуться и полететь! Луис часто вспоминал сады синьора Амандо… в последнее время. - Да, есть, что вспомнить. Зеленые, покрытые ковром молодых трав холмы, прозрачный туман в распадках между, особенно густой там, где ручьи. Разбросанные в беспорядке круглые деревья с изумрудной листвой. Солнце еще не взошло. Ветер ерошит гибкие ветви над головой, и мир наполняется алыми летящими по зыбкому рассветному воздуху лепестками. Воздуха и света столько, что можно задохнуться от счастья. И вода в ручьях, покрытая все теми же нежными лепестками, превращается в молодое вино… - Морэй! Вам плохо? Она встревоженно склонилась надо мной, почти касаясь лица непослушными прядями волос. Глаза в глаза. Словно испугавшись своего порыва, Ванесса отпрянула. Собрав остатки воли, я встал. - Мне нужно идти, Ванесса. Куда же вы пойдете? Так нельзя. Уже полночь… Я прогнала слуг и, - она подняла на меня глаза, - и теперь мне страшно одной. Я вспомнил, как смело и не оглядываясь, она ходила по ночным далеко небезопасным переулкам. - Я сама приготовлю вам постель, всего несколько минут. Я же вижу, как вы… устали, Морэй. Она говорила вкрадчивым голосом, уговаривала меня, заглядывая в глаза. Я улыбнулся Ванессе и остался, решив не спорить с судьбой. Я лежал на спине, закрыв глаза, и старался не думать ни о чем. Запретил вспоминать. Вообще ничего. Ночь была полна звуками. Не для всех, но я слышал. Засыпая, тихо всхлипывала в соседней комнате Ванесса. Тяжелый занавес на окне едва слышно вздыхал под лаской ночного ветра, на чердаке шуршали мыши, погруженные в бесконечные заботы. Внизу, убаюканные глубиной, далеко-далеко спали огромные рыбы, молча разевая зубастые пасти. Черная холодная вода подмывала, подтачивала основание дома, города, мира… Было еще темно, когда я с облегчением окунулся в прохладу летней ночи. Старый алхимик открыл на стук почти сразу. Сегодня свеча в его руках не дрожала так сильно. Увидев меня, он прищурился, вздохнул и молча кивнул на лестницу. Мы выпили его зверский кофе. Помолчали еще… - Не спится, юноша? - Нет. - Совесть замучила или страсть? - Я заплатил по всем счетам. - Раз не спится, значит, еще не по всем... Странный разговор, неясные слова, искаженный смысл… Здесь, в этой лаборатории в компании сумасшедшего старика, я нашел больше покоя, чем за все последние дни. - Пойдемте-ка со мной, я же обещал вам фокус. Только придется помогать. Знаете что-нибудь о карамельной смеси? - он хитро сощурился. Я даже не пытался вспомнить: - Нет. - И правильно. И не можете. Я ее только сегодня так назвал! Я лишь хмыкнул, помогая старику нести банки и коробочки с реактивами в соседнюю почти пустую комнату. На дальнем, отдельно от всех стоящем столе со следами въевшейся сажи он расположил широкую изогнутую пластину, немного напоминавшую покореженный щит. Насыпал горку белесых, отдающих в желтизну мелких кристаллов. Добавил на кончике ножа еще что-то наподобие серой муки. - Смешайте, - старик протянул мне длинную стеклянную палочку, - только предельно осторожно. И не дышите глубоко. От смеси исходил резкий неприятный запах. Касаясь друг друга, кристаллы светлели, становясь почти прозрачными. Завораживающе. - Теперь отойдите сюда. Пять широких шагов отделяли нас от стола. Старик зажег смолистую лучину. Протянул мне. - Бросайте смело, сюда не достанет. Было прекрасно видно, как лучина упала точно в середину щита, крохотное пламя мигнуло и погасло. Смесь почернела и... раздался оглушительный хлопок! Пламя взметнулось вверх, осветило каждый темный угол комнаты и через секунду сжалось, скомкалось, исчезло без следа. - О! О да! Вот! Вот оно! - старик едва ли не вприпрыжку направился к столу. Я закрыл рот, сглотнул и тоже подошел. - Пожалуйста! - он указывал на пустой щит со следами свежей черной сажи. - Пока академики в столице чешут лысины и проедают имперские денежки, я покопался в навозе и вот! - Невероятно… - Да, воистину так. Но, к сожалению, пока что смесь слишком неустойчива, да и гигроскопичность прямо-таки недопустимая. Но пусть! У меня еще есть время! А теперь, мой прекрасный мальчик, принесите-ка мне сахарную пудру, там, возле кофейника. Я иногда ее ем, - сообщил старик мне по секрету. Я принес. Смешал все по прежней схеме, и, следуя указаниям возбужденного и помолодевшего колдуна, насыпал сверху ложку пудры. Кинул лучину. Раз - пламя лучины втянулось в горку пудры. Два - от взрыва заложило уши, фонтан огня вырос до потолка. Три - щит подпрыгнул, выплевывая огонь во все стороны. Смесь плевалась искрами, которые падая, продолжали гореть. Четыре - горящий щит соскочил со стола и принялся кружиться по полу, разбрасывая новые порции пламени… Пять - по полу и на стенах догорали остатки смеси. Горение продолжалось всего пять секунд. Совместными усилиями мы потушили халат старика. - Карамельная смесь! - гордо возвестил он. По дороге я как следует отмылся от едкого запаха селитры в канале, и на рассвете вернулся в дом Ванессы. Она уже проснулась, когда я принес свежие булочки и нежный фруктовый сыр. Мы завтракали почти молча, с утра она была бледна и нежна. И это тоже казалось мне очаровательным. После завтрака я остался в одиночестве. Примерно через час она спустилась в холл первого этажа. - Пойдемте на похороны, Морэй? - Да. Она протянула мне широкий черный плащ - точную копию своего. Совершенно новый. Пусть так. В гондоле мы отправились на кладбище острова Сан Хосе. Собственно, весь остров и являлся одним огромным кладбищем. Ряды каменных стел, свежие холмики земли, зелень. Тишина. Плеск волн. У могилы Луиса, ее брата, которого я убил, мы были одни. Не считая пары тощих могильщиков, деловито засыпающих яму влажной землей. Ванесса тихо плакала, и я позволил себе осторожно обнять ее за дрожащие плечи… На обратном пути у причала она украсила запястье новеньким синим браслетом. Одним. День прошел незаметно. Мы пили вермут в приличном кафе рядом с храмом Сан Луи. Отстояли полуденную службу под небесное пение хора. Кормили голубей крошками хлеба на Плаза Маредо. Бесконечно скользили на гондоле по водным артериям города… Несколько раз Ванесса пыталась завести ни к чему не обязывающую беседу, но слова быстро иссякали, а я не искал радости общения. Вечером, сидя у камина, мы наслаждались терпкостью багряной лозы в бутылке “Allegro”. - Это был лучший день в моей жизни, - вздохнула Ванесса, - спасибо тебе, Морэй. Она мягко искренне и откровенно улыбнулась. Я поправил шелк ее рассыпавшихся волос, коснулся плеча, осторожно притянул за плечи и, не встретив малейшего сопротивления, легко поцеловал приоткрытые хмельные губы. Ванесса вздрогнула, глаза ее распахнулись. А потом она вся подалась ко мне, взволнованно и глубоко дыша. Я целовал ее губы, упиваясь их мягкостью и податливостью. Ласкал бледную кожу, тонул в аромате горького меда и корицы, исходящим от нее. Выцеловывал хрупкие запястья. Неизвестное чувство завладело мной. Смесь острой, на грани гибели, нежности и обжигающе восхитительной страсти. Шнурки корсета легко поддались моим настойчивым пальцам, платье соскользнуло с плеч, освобождая небольшую полную грудь. Трепетно я касался губами твердых коричневых сосков, все смелее освобождая ее тело от одежды, чувствуя ответную дрожь и возбуждение. Она томно и хмельно засмеялась и, откинувшись назад, обнаженная и прекрасная, легла на спину. Откровенно и без тени смущения во взгляде призывно посмотрела на меня. Невозможно было устоять перед таким искушающим предложением. Я стянул мешающую рубашку, спустил тесные брюки. Поднял и развел ее длинные ноги, лег сверху, медленно вошел в горячее поддающееся влажное лоно. Она удивленно выдохнула, сдерживая стон, прогнулась и подалась навстречу, насаживаясь до предела. Движения становились быстрее и свободнее. Любые условности осыпались пеплом, сгорев в жарком дыхании страсти. Время замедлилось, поделенное на ничтожно малые части нашими стонами и криками… Потом она долго плакала в моих объятиях, вцепившись тонкими пальцами в мое плечо. Шептала мое имя, а я наслаждался расслабляющим теплом и следил, как скользят капельки пота по ее стройной спине… Засыпающую, я отнес ее в постель. А на рассвете пришел Гранд.