Осколки любви

Очнулся Максим через несколько часов: всё тело болело так, как будто его несколько раз переехал асфальтоукладчик, поэтому, когда он попытался развернуться на другой бок, то тело отозвалось болью тысяч острых ножей, которые вошли одновременно и парень, зажмурив глаза и стиснув зубы от боли, вернулся в исходное положение, а именно, лёг на спину. Осмотревшись, он увидел, что весь его торс был перебинтован, а руки, от плеча и до кисти, напоминали один сплошной синяк. Аналогичная ситуация была и с ногами. После осмотра своего изрядно покалеченного тела, юноша решил оглядеть ту комнату, где он находился. Это была средних размеров комната, стены которой были тёмно-синего цвета. Обладатель комнаты хотел создать умиротворяющую и успокаивающую атмосферу, и именно для этого цвет стенам был выбран именно тёмно-синий. Мебели в комнате было не очень много: небольшой шкаф, одноместная кровать, на которой лежал студент, и письменный стол, стоящий слева от кровати. Вся мебель была тёмно-коричневого цвета. — Владелец комнаты явно не имеет тяги к гедонизму. — про себя сказал Панов и тут же услышал шаги, которые направлялись в ту комнату, где лежал раненый. — Ну что, очнулся, бедняга? — услышал Максим голос, и от неожиданности даже дёрнулся, о чём через секунду сильно пожалел, поскольку тело вновь пронзила парализующая боль, от которой в глазах парня потемнело. Открыв глаза, студент увидел, что перед ним на кровати сидел Константин Юрьевич, одетый в домашний свитер, цвета слоновой кости, из-под которого выглядывал воротник чёрной рубашки, тёмно-красные тапочки, и домашние джинсы тёмно-синего цвета. Его глаза выражали неподдельное беспокойство. — Константин Юрьевич? Что вы тут делаете? — всё ещё не понимая, что происходит, спросил Максим. — Живу я тут, Максим, живу. И помогаю несчастным мальчишкам, которых избивают трое, причём один битой и в маске. — грустно улыбнувшись, ответил преподаватель. — Теперь понятно, чем мне по спине прилетело. — про себя сказал Максим, а вслух спросил. — А как я у вас оказался? — Я как раз возвращался домой и увидел, что трое хулиганов избивает лежащего человека. Я взял палку, что лежала около меня и понёсся спасать избиваемого, сказав, чтобы эти малолетние бандиты отошли. Тому, что с битой я зарядил по плечу, от чего он выронил своё оружие и застонал от боли. Двум другим я успел приложить в живот, после чего самый крупный из них закричал: «Валим!», и они бросились наутёк. Догонять их я не стал, потому что мне до них дела не было, а вот пострадавшему помощь оказать я должен был. Только когда я рассмотрел, кого они избивали, я узнал тебя. Взяв на руки, я понёс тебя в квартиру, бросил твои вещи в стиральную машину, и вызвал врача. Доктор сказал, что тебе чуть не сломали рёбра, руки и ноги, перебинтовали тебя и сказали, чтобы ты ближайшие три недели даже думать забыл о том, чтобы не то, чтобы ходить, а вообще двигаться. Такие дела. — закончил свой рассказ Константин Юрьевич. — А мама? Она знает? — поинтересовался Панов. — Да. Доктор, осматривая тебя, увидел звонок, исходящий от неё и ответил. Он рассказал ей, что случилось, и назвал мой адрес. Она приехала сюда, и я кое-как её успокоил, заверив, что как только ты придёшь в себя, то сразу ей наберешь. — ответил преподаватель, одну руку кладя на руку парня, а второй подавая ему телефон. — Кстати, не расскажешь, из-за чего тебе вдруг рёбра пересчитать решили? — спросил Вечер. — Стандартно. Подошли двое, попросили закурить, ну слово за слово — я получаю по спине, а потом меня уже избивают. — соврал Панов. — А ты куришь? — выгнув бровь, озадачился Константин Юрьевич. — Нет, конечно, но, разве им это объяснишь? — ответил вопросом на вопрос юноша. — И то правда. После того, как позвонишь — засыпай. Тебе сейчас много сил нужно будет. Сказав это, Вечер вышел из комнаты и направился на кухню. Кухня в его квартире была одной из самых больших комнат, а бежевые стены, которые он выбрал для кухни, делали её визуально ещё больше. К левой стене была придвинута небольшая по своим размерам плита с четырьмя конфорками и духовым шкафом. За плитой стоял большой белый холодильник с тремя камерами, на котором стояла белая микроволновая плита. Над плитой находился шкаф, в котором находились различные тарелки вилки, ножи, ложки, кружки, сковородка, а также различные чистящие средства. Под этим шкафом, рядом с плитой была вмонтирована раковина, под которой находилось помещение, в котором стояло мусорное ведро. Напротив плиты стоял небольшой обеденный столик коричневого цвета, на котором Константин Юрьевич установил небольшую кофеварку на чёрной подставке, и четыре стула, также коричневые. За столом находилось окно, вставленное в белую пластиковую раму с таким же белым широким, но крепким подоконником. Подобные подоконники Вечер установил во всей квартире для того, чтобы не упасть во время мытья окон. Зайдя на кухню, преподаватель достал из шкафа упаковку с помолотым кофе, засыпал его в кофеварку, поставил кружку и нажал на кнопку. Через несколько секунд кофеварка издала характерный звук, который означал, что любимый напиток молодого мужчины был готов. Взяв кружку, Вечер заглянул в комнату, где лежал раненый студент, и увидел, что он спал. — Значит, всё-таки послушался меня. — тихо сказал преподаватель и неслышно вернулся на кухню. Отодвинув стул и отхлебнув бодрящий напиток, Константин Юрьевич погрузился в воспоминания, которые были всего-лишь несколько часов до этого. Несколькими часами ранее. Проводив врача, Константин Юрьевич направился к лежащему без сознания Максиму. Он потрогал его лоб и ужаснулся. — Да в аду и то прохладнее. — тихо выругался Вечер и побежал на кухню. Прибежав, он достал из холодильника несколько кусочков льда, и чистую тряпку из ящика, после чего вернулся в комнату. Как только мужчина сделал компресс, он услышал звонок в дверь, который перемежался со стуками по ней. Открыв дверь, преподаватель увидел её. Анна Дмитриевна стояла перед ним в сером плаще, белых кроссовках и чёрных брюках-клёш. Лёгкий макияж её нисколько не портил, наоборот, делал её ещё красивее. Волосы были распущены и спадали на плечи водопадом. В глазах женщины отчётливо читались ужас и отчаяние. — Здравствуй… Аня. — тихо, почти срывающимся голосом, поприветствовал гостью Вечер, пропуская её в квартиру и закрывая за ней дверь. — Здравствуй, Костя. — холодно и не смотря в глаза хозяина квартиры ответила она, входя. — Что с Максимом? — С ним сейчас всё в порядке. Он пока без сознания, но врач сказал, что скоро очнётся, так что, не переживай. — попытался успокоить женщину Константин Юрьевич, но этим только сильнее разозлил Панову. — Всё в порядке? Всё в порядке?! — в этот момент в глазах женщины уже был не страх. Теперь там были ярость и ненависть к преподавателю. — Моего сына чуть не сделали инвалидом, или вообще не убили, а ты мне говоришь не переживать?! Анна Дмитриевна в этот момент кричала так, как не кричала никогда в своей жизни. Она начала бить своими небольшими кулачками по не слишком широкой груди Вечера, повторяя один вопрос. — Почему ты не пришёл раньше? Почему ты не защитил его? Почему? Почему? Почему?! Константин Юрьевич видел, что у женщины уже началась истерика, и поэтому он просто перехватил её руки и заключил в нежные, но крепкие объятия. Несколько секунд Анна Дмитриевна пыталась вырваться и продолжала бить мужчину куда попадёт, но потом Вечер почувствовал, как тонкие и нежные женские руки обвили его шею, а длинные, и такие же нежные и тонкие пальцы замкнулись на ней. Вечер почувствовал, что его свитер начинал намокать от слёз, но ему было всё равно: в его объятиях сейчас находилась та, кого он полюбил искренне и навсегда, а что ещё нужно мужчине для счастья. — Тише, тише, родная. — шептал Константин Юрьевич, нежно поглаживая по затылку содрогающееся от плача тело женщины. — Всё будет хорошо, я с тобой. Они стояли обнявшись бессчетное количество времени. Анна Дмитриевна была для всех, и даже для своего мужа женщиной сильной, поэтому Кирилл Витальевич не был для неё поддержкой, ведь считал, что жене она не нужна, а если она когда-нибудь покажет свои слёзы, то он будет её попрекать. Он не считал нужным её хотя бы раз обнять, ибо видел в этом жесте слабость, которую он презирал. Константин Юрьевич же для Анны Дмитриевны всё то время, пока они встречались, будучи студентами, был той самой жилеткой, в которую она могла или спрятаться сама, когда ей было плохо, или скрыть свои слёзы, потому что знала: он её никогда не осудит за демонстрацию эмоций. Эта сцена была такой умиротворяющей, такой непринуждённой, и такой… естественной. Со стороны могло показаться, что будто и не было этого расставания в 15 лет. Немного успокоившись, Анна Дмитриевна попросила отвести её к сыну, и преподаватель взял её за руку и повёл в комнату, где лежал Панов-младший. Войдя в комнату, женщина тут же бросилась к нему. Она взяла его за левую руку, и что-то говорила, перемешивая свои слова со слезами. Константин Юрьевич решил покинуть комнату, но перед этим он бросил короткий взгляд на ту руку, за которую женщина держала сына, и от увиденного Вечера словно кипятком обдало: между большим и указательным пальцем у Максима было три родинки, которые, если их соединить образовывали треугольник. Оторвав взгляд, преподаватель направился в свой кабинет. Это была средняя по своим размерам комната, стены которой Константин Юрьевич отделал тёмно-серыми панелями. Напротив коричневой двери было небольшое окно в белой раме, а напротив него стоял такой же тёмно-коричневый письменный стол, на котором стоял прямоугольный монитор в серебряной оправе и белые мышка с клавиатурой. С правой стороны от стола находился чёрный системный блок, к которому примыкал чёрный стул на колесиках. У левой стены находился тёмный кожаный диван, на котором были положены белая подушка и чёрно-белый клетчатый плед, сложенный вчетверо. Зайдя в свой кабинет, мужчина открыл ящик, находящийся в столе, и достал оттуда связку ключей, после чего закрыл ящик и вышел из кабинета. К тому времени Анна Дмитриевна уже успокоилась и ждала хозяина квартиры на кухне. Она сидела за столом, а в руке у неё была кружка с успокаивающим зелёным чаем с мятой. — Прости, что я у тебя тут немного похозяйничала. Надеюсь, ты не сильно разозлишься? — немного дрожащим голосом произнесла женщина, когда увидела Вечера, вошедшего на кухню. Весь её вид выдавал неловкость, смущённость, и даже некую стыдливость. — Ань, ну что за глупости, хозяйничай столько, сколько хочешь. — улыбнулся преподаватель, отчего на душе у женщины полегчало. Присев рядом с гостьей, Вечер протянул ей связку ключей. — Что это? — увидев металлические предметы спросила Панова. — Ну как что, это дубликат ключей от моей квартиры. — с небольшой усмешкой ответил Константин Юрьевич. — Я вижу, что это ключи, но мне-то они зачем? — не унималась женщина. — Аня, врач сказал, что Максиму нужен постельный режим минимум на три недели, а зная тебя, я прекрасно понимаю, что ты не сможешь и дня прожить, не побывав рядом с ним, так что возьми. Можешь приходить в любое время дня и ночи. — серьёзно объяснил ей преподаватель. — Спасибо, Костя. — поблагодарила Анна Дмитриевна, убирая ключи к себе в сумочку. — Кирилл днём улетел в Швейцарию, сказал, что у него то-ли разбирательство, то-ли что-то в этом духе, так что, минимум месяц дома его не будет. О нападении на сына он не знает. Проводишь меня? — Уже уходишь? Жаль, конечно, но да, безусловно провожу. — ответил мужчина. Как только женщина оделась, она посмотрела на хозяина квартиры, и этот взгляд был полон благодарности. — Спасибо, что спас моего сына, Костя. Если б не ты, я не знаю, что произошло бы. Скажи, как я могу отблагодарить тебя? — спросила Анна Дмитриевна. — Анна. — серьёзно проговорил мужчина. Панова знала, что когда Константин Юрьевич называл её полным именем — значит она сказала то, что ему очень сильно не понравилось. — будем считать, я этого вопроса не слышал, но знай, если твои губы ещё хоть раз произнесут что-то подобное — клянусь Богом, я очень сильно на тебя рассержусь. — Ты же всегда был атеистом и безбожником. Неужели уверовал? — удивлённо спросила женщина. — Почему же был? Я и сейчас совершенно спокойно могу сказать, что бога нет, так что не надейся, я не уверовал. — ответил ей Вечер. После этого Анна Дмитриевна вновь его обняла и покинула квартиру.