Кто, если не ты?

О чём говорят на рассвете? О том же, о чём на закате и в полдень. О том же, о чём говорят последние два месяца. Уставший, как сам чёрт, Игорь запирает кафе и вздыхает замученно. И угораздило же его устроиться работать к безумцу, считавшему, что до трех часов утра вполне могут заглянуть проголодавшиеся посетители. Они действительно заглядывали, некоторые сидели до самого закрытия, кто-то тихо пил свой кофе и шёл дальше, а кто-то шумно отмечал праздники, периодически разбивая тарелки и стаканы. Официанты шарахались от таких гостей, а у администратора нет выбора – иди, разруливай. Наругавшись с хамоватым лысым мужиком, возомнившим себя королём мира, Игорь чувствует себя выжатым до последней капли. А завтра снова в ночную. Акинфеев работает в ночь больше остальных админов, потому что: «Ты у нас самый ответственный и неконфликтный, с этими пьяными свиньями не каждый справится». Он закидывает ключи в карман рюкзака и уже разворачивается в сторону дороги – живёт рядом, чего ж не прогуляться перед сном – как тут же оказывается оттеснённым обратно к двери. - А теперь пойдёшь со мной на свидание? – на него смотрит своими голубыми глазищами Артём, который сегодня отработал на кухне в первую смену и сбежал, воровато озираясь по сторонам – «Натворил что-то. Потом выясню» – подумал Акинфеев во время пересменки, но тут же забыл о нём, отвлёкшись на кассу и Дениса, что-то упрямо втолковывавшего о новых ценах на десерты. Не до Артёма было. Вчера после очередной попытки Дзюбы пригласить Игоря на прогулку, Акинфеев грубее обычного отшил давно уже влюблённого Тёму. «Сто раз сказал, я не завожу отношения на работе!» – прорычал он, швырнув полотенце в сторону чистых подносов. На кухне кроме них никого не было, поэтому Артём позволил себе подойти к Игорю чуточку ближе дозволенного. «Что мне, с работы уволиться теперь?!» – взбесившись, Дзюба махнул рукой и опрокинул на пол сотню отмытых до блеска ложек вместе с контейнером, в котором они хранились. «Увольняйся! От тебя всё равно убытки одни!» – сверкнувший глазами Игорь отпихнул его от себя и скрылся за крепкой дверью. Уже потом он понял, что Тёма был ни в чём не виноват, настроение испортили безмозглые официанты, нанятые чёрт знает когда, но до сих пор не выучившие меню, и уборщицы, игравшие в карты, пока по помещению бегала чья-то заблудившаяся блохастая кошка. Гнев Акинфеева горой громкого тяжелого щебня высыпался на Дзюбу, ладно бы просто сорвался, так еще и убытки ему какие-то приписал, идиот. От него убытков – одна разбитая тарелка в прошлом месяце, у них посетители больше за неделю наколотят, чем повар. Остыв, Игорь хотел с ним поговорить, но в раздевалке тот шарахнулся от него в сторону и ушёл, попрощавшись со всеми, кроме администратора. Поэтому появление парня в три часа утра возле «любимой» работы шокирует Игоря. Тёма стоит в своём чёрном балахоне с накинутым на голову капюшоном и смотрит на Акинфеева сверху-вниз. Последнему кажется, что на улице прохладнее, чем обычно, потому он ёжится и поправляет рюкзак на спине, точно тот согреть может. - А что поменялось? - Я уволился. – будто бы даже вопросительно произносит Артём и начинает нервничать, переминаясь с ноги на ногу. Он-то думал, что Игорь в курсе. - Когда ты успел? – документа Акинфеев не видел, поэтому имеет полное право думать, что ему тут лапшу развешивают по ушам, лишь бы добиться своего. - Утром Денису отдал заявление. Оно в столе, можешь проверить. – Дзюба дёргает завязки на капюшоне и смотрит так решительно, так отчаянно, что Игорь даже тушуется под незнакомым взглядом. Ляпнув в сердцах полнейшую чушь, Акинфеев не думал, что Артём воспримет всё всерьёз. - Пойдём, порвёшь его при мне. – отпускать Тёму просто так Игорь не собирается. Мало того, что сотрудник хороший, так еще и… Как он, Игорь, без него будет? Ведь привык, прирос, видел в нём единственное спасение от дурдома, что каждый день хлестал по нервной системе всё сильнее. С Артёмом можно поговорить, посмеяться и оказаться в его медвежьих объятьях, если прозеваешь момент приближения великана, а когда Игорю бывает совсем плохо – можно получить какое-нибудь вкусное пирожное или фирменный кофе. С самого начала его ухаживания Акинфеев ухаживаниями не считал, приветливый парень был таким со всеми, но вскоре администратору начал улыбаться как-то особенно радостно, и попытки пойти на сближение стали более явными. «Выслуживается», – с пренебрежением фыркнул внутренний голос Акинфеева, когда Тёма предложил подбросить до дома. Чего только про него Игорь не надумал за несколько месяцев, но как-то незаметно для самого себя попал под обаяние Тёмы и поддался, готов был начать дружить. Хотя от голубых глаз, веснушек на носу и искромётного чувства юмора иногда вело. И, к сожалению для Игоря, Артём это заметил. Когда он в первый раз набрался смелости и предложил Акинфееву сходить куда-нибудь вместе, не таясь, вслух назвав это свиданием, Игорь вытаращил глаза и обронил сухое, растерянное: «Извини, я не могу», – и скрылся из поля зрения Тёмы. Тогда и началась меж ними затяжная игра в «кошки-мышки», сдаваться в которой не хотел никто. Дзюба идиотом не был, поэтому особо не афишировал свой интерес к Акинфееву, старался говорить с ним только в редкие моменты Игорева одиночества. - Нет, сначала свидание, потом заявление. – упрямствует, облизывается и руки на груди складывает. Ставить условия – прерогатива Акинфеева, когда всё успело поменяться? - Артём... – Игорь боится его. Не так, как боятся маньяков, убийц и психопатов. Игорь боится его, как опасной для жизни болезни, знает, что непременно «простудится», потому что – ну, а как им не заболеть? «Да уж, мечта», – подсказывает вредный голосок внутри, – «Рот не закрывается, если не болтает, то жуёт, матерится, как сапожник, вечно в порезах и с приключениями. Ты вспомни, как он месяц назад сжёг курицу, а потом поехал, зачем-то купил живую и не смог отрубить ей голову, чуть ли не со слезами смотрел! А до этого, вспомни…» - Я найду другую работу, только давай попробуем, Игорь. Если тебе чё-то не нравится, ёпт, я изменюсь! Обещаю. – Дзюба делает шаг вперёд и несмело кладёт руку на запястье Акинфеева, сжимает слабо. Отвернувшись, Игорь смотрит на небо – бледно-персиковое, исполосованное самолётами, с редкими облаками, похожими на высохшую пену для бритья. – У тебя есть кто-то? – от поразившей его догадки, Тёма округляет глаза и заглядывает в лицо Акинфееву. - Нет. – спокойно произносит Игорь, смирившись. «Простудился». И, кажется, давно. Но понял почему-то только теперь, когда Дзюба, наворотивший глупостей в своём стиле, нетерпеливо ждёт от него согласия пойти на свидание, где Акинфеев окончательно пропадёт. - Ну и всё тогда. – Тёма разворачивает Игоря, без разрешения достаёт ключи от кафе и протягивает парню. – Только не ори на меня больше, пожалуйста. – в затылок Акинфееву произносит донельзя близко стоящий Артём и кладёт тяжелые ладони на его плечи. Ключ не слушается, потому что пальцы трясутся. Дзюба рассматривает его шею, тонкую цепочку за воротом лёгкой кожаной куртки, возвращается взглядом к коротко стриженному затылку и улыбается самому себе. Игорь не отказал ему, даже не возразил ничего. Крепость пошатнулась, осталось только грамотно распорядиться возможностью её захватить. - Зачем ты припёрся в такую рань? Мы могли и днём поговорить. - Ага, поймаешь тебя. То с Денисом, то с официантами, то с барменом. То на одного орёшь, а то и на всех сразу. Зато сейчас ты уставший, спокойный. – Тёма легонько мнёт его плечи, расслабляя, большими пальцами по шее проходясь. – Послезавтра отоспишься с ночи, и в кино сходим, а потом я тебя покормлю. - В гости не пойду. – дверь наконец поддаётся и открывается, высвобождая Игоря из нервирующих пальцев Дзюбы. - Ладно, к тебе, так к тебе. Я не против. – Артём посмеивается, заметив, как суетится Акинфеев у своего стола. Он внимательно читает заявление Тёмы и смотрит на него укоризненно-насмешливо. Вроде бы, не сделал ничего плохого, ну, обманул немного, а всё равно отчитать хочется. Дзюба от сурового взгляда Игоря не леденеет и не превращается в горстку пепла, только смеётся по-доброму, разведя руки. Увы, мол, ты уже согласился на свидание. - Что это такое? - Заявление. - «Я, Артём Сергеевич Дзюба, прошу уволить меня с должности повара, потому что администратор Акинфеев И.В. отказывает мне в свидании на протяжении двух месяцев. Работать в обстановке безразличия я не могу, десерты получаются кислыми, а куры горят…». Артём, ты в своём уме? – Игорь поджимает губы, чтобы не расплыться ответной улыбкой. Ситуация пахнет абсурдом, но злиться становится всё труднее. – «P.S. Игорь, сходи с ним на свидание, нового повара долго искать. Денис». Вместе сочиняли, да? – уже не сердясь, Акинфеев качает головой и рвёт лист на мелкие кусочки. Он для вида наводит порядок на и без того идеальном столе, пока Тёма не перехватывает его ладонь и не тянет на себя. - Поехали, отвезу тебя. – к удивлению Игоря, Артём не распускает руки, а всего-навсего подталкивает его к выходу. - Я рядом живу. - Вот заодно и покажешь, откуда тебя послезавтра забирать. – Игорь понимает – бесполезно. Да и сил спорить уже нет, во рту язык еле шевелится. «Хоть бы целоваться не полез», – спохватывается Акинфеев, но тут же мысленно просит себя заткнуться. – Ты… – начинает Артём и осекается, отрывая взгляд от лица Игоря. - Что? Пристегнуться? - Нет. То есть, да. Но не про то. Блять. - Ну? Говори. - Ты красивый. – звучит смущённо, и Игорь не знает, как реагировать. Он трёт переносицу и тихо шепчет: «Спасибо». Тёма ведёт машину строго по тому маршруту, который указывает ему Акинфеев, а остановившись, еще минут пять не выпускает его из салона, расспрашивая о любимых блюдах и напитках, при этом держит за руку. Сначала невзначай, а потом обеими ладонями прихватывает. Игорь думает, что Артём готов в клочки разорваться ради этого свидания, ему даже страшно немного от такого рвения. Придя в квартиру, Игорь падает на кровать лицом вниз и сгребает подушку в объятья. Комнату заливает ярко-фламинговым рассветом. На рассвете говорить проще. Не обязательно тратить слова, разрезая воздух звуками и дыханием. Можно смотреть и трогать чужие пальцы ласково: «Ты не пожалеешь», – во взгляде. «Я знаю», – в ответ.

***

О чём говорят на рассвете? От неловкости опуская глаза, в шёпоте изгибая губы: - Иди, Лёш. – а он смотрит и не понимает – ну, чем же плох? Ведь она сама первая написала, позвала гулять, и вот уже месяц не подпускала даже к своей руке. – И не приходи больше, ладно? - Сонь. – тянет ладонь вперёд, но девушка отстраняется, так тихо, словно едва касается асфальта. В его взгляде непонимание и разочарование. – Это из-за Антохи? – кивает на детскую площадку, где, шурша металлическими цепями качелей, спиной к ним раскачивается близнец. – Я ему скажу, буду один приходить. - Ты не понял, Лёш. – девушка косится в сторону Антона – весёлого, по-пацански дерзкого – и переводит взгляд на Лёшу, оказавшегося слишком спокойным и робким для неё. – Ты не приходи, а он – как хочет. – Соня видит, как меняется его лицо, как надламывается что-то в бровях, как дёргается уголок губ, удерживая их сомкнутыми. Уже конец июня, а тепло так и не пришло в Москву, днём было душно, ночью холодно. Сняв с плеч Лёшину кофту, девушка отдаёт её парню и добавляет: – Не обижайся, ладно? - Ладно. – отвечает он и разворачивается, не прощаясь. Антон уже почти спит, привалившись головой к железной цепи и обняв её рукой. Он таскается на свидания с братом исключительно из ревности. Иногда с Соней приходят подружки – по Лёшиной просьбе. Но ни одна из них в сердце не западает, даже от скуки Антон с такой встречаться не станет. Сама Соня младшего Миранчука бесит до скрипа зубов. И как только Лёшка не видит, как она смотрит на него, Антона? Как может закрывать глаза на девичий смех после каждой шутки близнеца? Если бы младший любил брата чуточку меньше, он бы обязательно показал ему присланные Соней неоднозначные сообщения. Но они остаются секретом, разбивать сердце брату Антон не намерен, зато он с радостью соберёт его осколки, когда ветреная девчонка, не знающая, кто ей на самом деле нужен, расколотит его вдребезги. Широкими шагами Лёша идёт к площадке, перешагивает ограждение, угодив в куст крапивы, обходит песочницу с сырым песком и оказывается рядом с братом. Близнец смотрит на Алёшку сонными глазами и зевает в кулак – мама приучила: «Сорока залетит!» - Идёшь? – на Лёше нет лица, взгляд пустой почти, только где-то в глубине плещется злость и обида. Антон моргает с удивлением – на него, что ли, обижается? Он-то в чём виноват? Старший действительно злится, но не на него, а на себя. Бесится от того, что не такой заводной и смешной, как брат, не такой дерзкий и безбашенный. Лёша другой. Не слабый и не трусливый. Он – сдержанный и спокойный, способный одним прикосновением или взглядом потушить так часто разгоравшиеся в Антоне пожары. Они – дополнение друг для друга, одно целое, разделившееся волей судьбы надвое. - Чё случилось? - Ей ты нравишься. – Лёша отворачивается и спешно начинает натягивать сжатую в пальцах мастерку, уже остывшую после девичьих плеч. Брату он уступит, для Антона не жалко, хоть сердце и печёт от боли. Чёлка лезет в глаза, пальцы не слушаются, путаясь в вывернутых наизнанку рукавах спешно снятой кофты. Соскочивший с качелей младший близнец кидается на шею Алёшке и обнимает, не обращая внимания на повисшие плетьми руки брата. Антон прижимается ухом к уху Лёши и сопит сочувственно, пальцы на его макушке растопыривая, защищая от взгляда так и не ушедшей Сони. Она не сводит глаз с одинаковых и разных в то же время мальчишек, ждёт чего-то, надеется, что приглянувшийся парень обрадуется сорванному «кушу» и подойдёт хотя бы поговорить. Но Антон, смотрящий через плечо любимого брата, гордо поднимает вверх средний палец и еще крепче прижимает к себе Лёшу. Это его обязанность – прикрывать спину близнеца, своей половины. Лучшей своей половины – он давно это понял. Алексей для него делает то же самое. Соня хлопает подъездной дверью. - Люблю тебя, брат. Между тобой и девчонкой – всегда тебя выберу. - И я тебя. – простой фразой Лёша отвечает на оба признания Антона разом. – Пойдём домой. – старший уже улыбается. Не так радостно, как хотелось бы младшему, но не хмурится хотя бы – уже хорошо. Рассвет – время обещаний. «Я тебя никогда не предам». – рука на родном плече. «Я тебя всегда защищу». – ладонью по чужим лопаткам и на талию. «Только вместе».

***

О чём говорят на рассвете? Рядом с ним лежит он, свернувшийся в клубок, лицом уткнувшийся в рёбра, скрытые под тонкой кожей, левую руку закинувший на чужой живот. Плед давно сполз с его плеч, оказавшись в районе обнажённых бёдер. Федя смотрит на него и думает, что они, словно герои какой-то слюнявой мелодрамы, алеют кожей в лучах раннего рассвета. Питер еще не пробудился. С улицы даже звуки транспорта не слышны, только мелкие птицы щебечут где-то у мусорных баков, постукивая тонкими лапками по металлу. Розовые отсветы солнца, едва зародившегося на востоке, всё небо окрашивают в непривычные для этого серо-литературного города яркие цвета. Сашка спит, чуть приоткрыв губы, ресницами подрагивает иногда, вздыхает легко и носом жмётся сильнее, по-младенчески ощущая необходимость как можно ближе находиться к родному телу. Несмотря на затёкший копчик и шею, Фёдор не шевелится, ласково кладёт ладонь на Сашины пальцы на своём животе, а второй рукой поправляет его топорщащиеся волосы, которые, впрочем, тут же возвращаются на прежнее место. У Кокорина не было такого утра, наверное, с «Динамо». Саша вечно в бегах, то туда спешит, то сюда торопится. Если и был с кем-то вечером, утром – ищи ветра в поле, а на столе записка: «Уехал». Надо сказать, никто никогда и не думал, что он вышел за свежими булочками. Утра для Сашки после Феди стали чем-то запретным. Ночи он любил больше. В темноте всё легко забывалось, не так страшно было думать о чужих руках на своём теле, не Фединых, о губах не таких горячих и отзывчивых, можно было не слушать грязный шёпот, подставляясь для удовлетворения физиологических потребностей. Со времён «Динамо» утекло много воды, казалось, не выплывешь уже к знакомому берегу. Сначала у Кокорина случился Мамаев, потом Дзюба. И Смолов даже попытался отпустить его. Сашка не отпускался. Мелькал в новостях, слышался в разговорах знакомых, изредка писал сообщения-поздравлялки. А потом он оказался в местах не столь отдалённых. И Фёдор начал ждать. Ситуация ухудшалась, письма от Саши приходили дурацкие, совсем не о том, о чём хотелось говорить Феде. Смолов спрашивал о перспективах выхода на волю, Кокорин писал загадками, понятными одному лишь Фёдору, перескакивая с темы на тему, но, в общем, танцуя вокруг одного – Сашка скучал. Незначительные мелочи, помянутые на листах с изрисованными полями – видимо, долго думалось перед каждым предложением, – топили Федю в воспоминаниях. «Вчера, когда за мной закрыли камеру, я вспомнил твой брелок, помнишь, тот? И дверь эту в общаге, с вечно сломанным замком. Тут кровати жёсткие, почти как там. У меня лопатки болят всё время на спине лежать». Любой другой увидел бы в этих строках тёплые воспоминания о прошлой юношеской жизни, Фёдор читал по-другому. Понимая. Брелок от внутреннего замка в форме футбольного мяча, вечно торчавший из двери вместе с ключом, чтобы никто снаружи не мог войти к ним, пока на жёсткой кровати, включив музыку погромче, Федя вжимал Сашу лопатками в грубую простыню. Замок сломался как раз-таки из-за двух ключей, не сумевших договориться внутри него, когда тренер пришёл сделать выговор за нарушение режима. Смолов сколько мог не вёлся на провокации, Кокорин не отступал. Когда Фёдор добился свидания с намерением выяснить перемены в отношении себя со стороны Саши, друг почти не говорил, смотрел только с полуулыбкой на губах и спрашивал о чём-то отстранённом, никак не относящемся к «ним». Уже на выходе, Саша многозначительно произнёс: «Я всё понял, Федь». И ушёл. Что именно он понял, не понял даже Смолов. Лёжа рядом с Сашкой, Фёдор вспоминает всё, что произошло за этот страшный долгий год: письма, редкие и короткие встречи, фотографии Саши в СМИ. Обняв заморённого усталостью Кокорина, он с трудом верит, что произошедшее – реальность. Ему кажется, что тех долгих лет с Сашкиными метаниями, фальшивой женитьбой Феди, проваленным чемпионатом, тюрьмой и грязью, лившейся отовсюду, не было. Прикрыв веки, Смолов чувствует прошлое, вернувшееся вместе с Сашей из ссылки. Эту встречу они планировали долго. Всё тянули, откладывая, в тайне друг от друга боясь, что былое ушло безвозвратно, не загорится больше. До января Сашку грузили тренировками, Федя оправлялся после очередной травмы, борясь за место в основе «Локомотива». Они встретились на Газпром-Арене в марте. Затаивший дыхание Федя ждал, когда зенитовцы лениво выползут из раздевалки и встанут рядом с доверенными им детишками. Саша шёл ледоколом, рассекая толпу перед собой, не видя никого. Кроме Смолова. «Когда?» – спросил Фёдор, держа его рядом с собой дольше нужного. Сашка не противился, грудью вжимаясь в Федину грудь, радовался объятьям. «Скоро», – в глаза взглянул украдкой и выпорхнул к своим. «Скоро» наступило через месяц. Звонок оторвал Смолова от разговора с соскучившейся матерью. Он был в Саратове уже два дня – выходные позволяли, а родители всё никак не могли привыкнуть к его присутствию – мама по делу и без дела обнимала да гладила по голове, отец – засыпал разнообразными вопросами. Федя, сжав звонящий телефон в руке, влетел в свою комнату и замкнул дверь на всякий случай. На Сашкино: «Можешь приехать?», – Фёдор выдохнул уверенное: «Да». Заполошно побросав вещи в не до конца разобранный чемодан и переодевшись наспех, Смолов вышел в гостиную с полными решимости глазами. «Куда ты?» – удивлённо всплеснув руками, спросила мама. «В Питер. Не спрашивай», – он покачал головой. Женщина вздохнула и, подойдя к сыну, погладила его по голове. Федя не умел врать, потому и не пытался даже. «Скажу отцу, что на интервью вызвали». – прощались быстро, Фёдор пообещал скоро вернуться и сбежал в аэропорт. Покрытый розовыми лучами солнца Саша мурчит во сне по-кошачьи и трётся носом об Федины рёбра, щекочет, но тут же отстраняется и прогибается в спине, чуть не валясь с кровати на пол. Смолов еле успевает подхватить его. Не поцеловать Сашку сейчас – преступление, но разбудить так не хочется, что Фёдор сдерживает себя. Пора бы тоже спать, Кокорин вот уже два часа смотрит сны, а Федя не может закрыть глаза больше, чем на пять минут. Боится проснуться в Саратове или Москве. Боится, что всё сон. Фёдор обводит взглядом снятую Сашей квартиру, цепляется взглядом за картину с красными маками на стене, смотрит на чуть покосившуюся низкую люстру, на скудную горстку книг, служащую подставкой для мутно-оранжевой стеклянной вазы. - Я тебя люблю. – слышится сбоку, заставляя размеренное дыхание оборваться. Медленно повернув подбородок, Смолов касается взглядом Сашиного лица. В его светлых ресницах путается жаворонок-солнце. Вчера Федя произнёс эту фразу раз двадцать, когда на пороге квартиры зацеловывал губы и щеки Кокорина, когда обнимал его всем телом, смотря в глаза и покачивая на упругом матрасе, когда голого, вышедшего на балкон подышать, укрывал со спины тонким пледом. Сашка осмелился только на рассвете. Скажи он о чувствах в темноте, не поверил бы сам себе, забыл бы к утру, как и всё, что происходило ночами с другими в «прошлой» жизни. Сколько же раз он обманывался, поверив покрову темноты. Утра всегда казались Саше более интимными и личными, нежели ночи. Встречать рассветы хотелось только с Федей. Они со своей розово-золотой дымкой света и прохладой погасших звёзд были созданы для невысказанных Сашиных признаний и ласковых Фединых поцелуев. «Я больше не уйду», – пальцами по выбитой на груди кирпичной стене, за которой уже столько лет бьётся влюблённое, обманутое, разбитое, но возродившееся в муках сердце. «Я больше не отпущу», – губами на висок, – «Никогда».