Кто, если не ты?

Месяц к этому времени уже успел покрасоваться своей белизной перед миром и начинал потихоньку двигаться вниз по небосклону, уступая место ярким мелким россыпям звёзд. Август преодолел свой экватор, оставил позади задорное оранжево-зелёное лето с тёплой водой в реке и сладкими ягодами на кусах малины. До сентября оставалось десять ночей. - Ты веришь в судьбу? – спросил Игорь у сидящего рядом Феди и посмотрел на Артёма, который носился с остальными пацанами по темному переулку, освещенному лишь одиноким фонарём. Неугомонные Миранчуки, хотя и играли в одной команде с Фёдором, умудрились общими усилиями уронить его на сбитую землю. Именно поэтому Смолов сидел рядом с Акинфеевым, а не помогал близнецам обыграть Дзюбу и Дениса. - Не знаю, смотря что ты имеешь в виду, – Фёдор посмотрел на подорожник, приклеенный Антоном к его коленке, и разгладил смятые края листика. Комар цапнул его за шею, отчего парень ругнулся и хлестко приложил ладонь к коже. - Да в целом, жизнь, смерть, любовь там...вот это вот всё, – чуть смутившись, произнёс Акинфеев. - Нет, я верю, конечно, что всех нас ждёт что-то определенное, но, мне кажется, почти на всё можно повлиять. Если бы тебе, например, дали книгу твоей судьбы, где всё расписано, и по ней ты должен был влюбиться в... Блин, в Катьку. А она тебе вообще не нравится, как бы ты себя повел? Специально же не влюбишься, – глухо констатировал Смолов и поднял пыльную бутылку воды с земли, чтобы попить. - Одно вытекает из другого. Мы делаем то, что для нас задумано, считая, что это наш выбор. - Это какая-то неизбежность, безысходность получается, – Федя хмыкнул и вытер влажные губы. - Да, так и есть. Судьба – это безысходность, – тоскливо заключил Игорь и вновь посмотрел на дурачившегося Артёма, повисшего на Черышеве. - К чему это ты в философию ударился? – Смолов всё же оторвал увядший лист от колена и бросил его в сторону. Начало ощутимо холодать, отчего Федя поёжился и обнял себя руками. - Да просто, в голову лезет дичь какая-то, – Акинфеев сорвал ромашку, торчавшую из-под лавки, и поднялся с места, – пойду домой. Спать хочу. - Не придёшь больше сегодня? – машинально пожимая руку Игоря, спросил Фёдор. - Нет, до завтра, – он медленно побрёл по дорожке краем домов, общипывая лепестки белой ромашки. «Если судьба, то он заметит, что я ушёл, а если нет, так и не надо», – в траве стрекотали сверчки, из открытых форточек домов доносились звуки включенных телевизоров, за спиной парня о чём-то звонко заспорили Миранчуки. - Игорь! Куда ты? – Тёма, запустив мяч подальше, чтобы близнецы за ним дольше ходили, бросился за уходящим Акинфеевым. Липкий и грязный он приобнял друга за шею, окатив жаром собственного тела. К его влажной от пота груди прилипла красная футболка, а шорты задрались с одной стороны, так загонялся, что уже даже не обращал внимания на растрёпанность. - Я домой, – так и не выпустив полуободранную ромашку из пальцев, Игорь шёл в том же темпе, а Тёма смешно мельтешил своими длинными ногами рядом с ним, укорачивая шаги. - Э! Я через двадцать минут приду! – громко крикнул Артём мальчишкам и вновь наклонился к Акинфееву: – Ты обиделся, что ли? Чё я сделал, Игорёк? – почему-то в том, что виновником плохого настроения Акинфеева стал именно он, Тёма не сомневался: – Пойдешь гулять? Я подожду, пока ты переоденешься, – стерев влагу со лба кулаком, Дзюба попытался заглянуть в лицо Игорю, но тот увернулся, чем еще сильнее напугал Артёма. - Нет, я совсем домой, – они вышли на совсем слепую улицу, которую освещали два фонаря – один в начале улицы, второй, закреплённый у кого-то на крыльце, в конце улицы. Задумавшийся над своим поведением Дзюба громко сопел, не зная, как уговорить Игоря остаться с ними на вечер, а Акинфеев молча взвешивал все «за» и «против», раздумывал, стоит ли рисковать. Они же знали друг друга с детства, но, только дожив до шестнадцати лет, Игорь вдруг осознал, какой необыкновенный всё-таки Артём. Какой он смешной и нелепый порой в своём желании любить целый мир разом. Какой он заботливый и отважный, где-то наивный и чересчур навязчивый, но это, по мнению Игоря, совсем его не портило. Акинфеева накрыло внезапно, он понял, что Тёма особенный для него, в начале июля. Понял и испортил себе всё оставшееся лето. И ведь Артём не сделал в тот роковой момент осознания ничего такого, он, как самый смелый полез на дуб, чтобы повесить тарзанку. Остановившийся под деревом Игорь смотрел на него снизу, молчал, не давал советов и не мучил нотациями. У Тёмы был серьёзный вид, он накрепко затягивал верёвку, чтобы не оторвалась, путал её узлами, наматывая на ветку. А потом опустил глаза и улыбнулся Игорю совершенно волшебно, сказав: «Игорёк, отойди, а то какая-нибудь херня с дерева тебе в глаз попадёт». По сути, влюбляться там, конечно, было не во что. Но Акинфеева, почему-то, торкнуло именно в этот момент. Перепугавшись самого себя до смерти, Игорь неделю не ходил гулять, почти ничего не ел и мало спал, Артёму врал, что подхватил ангину, но тот всё равно заявлялся каждый вечер и звал к окну: «Да чё ты, я не заболею через форточку». Борьба с собой и попытки переубедить глупое чувство и отключить его не принесли Игорю успеха. Ничего не помогало. - Федька, наверное, про меня какую-нибудь гадость сказал? – вдруг встрепенулся Дзюба и притормозил Акинфеева за плечо: – Чё случилось-то? – совсем уже опечалившись, спросил Артём, заглядывая в глаза Игорю. - Ничего, – начав переживать за невиновного Смолова, сказал Акинфеев и вздохнул тяжко, – правда, ничего. Спать хочу просто, – он неубедительно зевнул, а Тёма до смешного серьёзно сдвинул брови. «Если я не скажу, сам никогда не догадается», – мысленно заключил Игорь: «А если скажу, могу остаться без зубов». - Пойду с Федькой поговорю, чё он там тебе, блять, наговорил? – воинственно настроенный Артём стал выглядеть старше своих лет, серьезность ему не шла, решил Игорь и потянулся ладонью к лицу друга, чтобы разгладить морщинку меж бровей: – Сказал, небось, что это я у твоей бабушки виноград ободрал? – не обращая внимания на теплую руку Игоря, спустившуюся на щеку, поинтересовался заведённый Дзюба и прищурился угрожающе: – А, знаешь, кто это сделал в реале? - Мне по херу, – мягко ответил Акинфеев и улыбнулся Тёме, погладив его скулу. Взъерошенный, как мокрый воробей, Артём замолчал, захлопнув рот, и, наконец, заметил, как близко стоит Игорь. - Игорёк, пошли гулять, а? Я без тебя не хочу, – он немного занервничал, что было совершено нормально в контексте происходящего, и, переступив с ноги на ногу, положил пахнущую травой руку на плечо Акинфеева: – Я тебе сову покажу, хочешь? Мне отец сегодня показал, где она живёт, – распахнув в возбуждении глаза, протараторил Дзюба, будто ничего, интереснее совы, предложить не мог: – У неё совята такие маленькие, глаза большие, а сами совсем ещё... - Как ты ко мне относишься, Тём? – не дрогнув голосом, выдал Акинфеев и утонул в вечерней тишине. Вопрос прозвучал тихо, услышал его, конечно, только Артём, но Игорю показалось, что его в тот момент слушала целая вселенная. Вместе с замершим Акинфеевым в ожидании ответа застыли листья на деревьях, замолчали летучие мыши и сверчки. Дзюба, офигев от вопроса, распахнул голубые глаза в немом удивлении и немного наклонился вперёд. - Чё? – чуть слышно, на выдохе выпалил Тёма и пару раз моргнул. - Ничего, забей, – засуетившись, Игорь оторвал ладонь друга от своего плеча и его самого отпустил, – чё мы посреди дороги встали, как идиоты... – чтобы скрыть неловкость и разочарование, произнёс Акинфеев и пошёл дальше в сторону дома. - Игорь, подожди, – Артём почувствовал, что вспотел от волнения сильнее, чем от футбола, и оттянул широкий ворот майки в сторону: – Игорёк! - Гулять не пойду, не уговаривай, всё, – в попытке скинуть руку Тёмы со своего запястья, Акинфеев сам не понял, как оказался в захвате. Опоясанный своими же руками, сложенными крест-накрест под руками Артёма, Игорь был прижат спиной к груди Дзюбы. - Я тебе… нравлюсь… да? – захлебнувшись волнением, Артём сделал несколько пауз, прежде, чем договорил фразу до конца. Сдавленный объятьями Акинфеев тяжело дышал и отвечать не спешил: – Ты мне тоже. Очень сильно, – совсем рядом с его ухом произнёс Дзюба. Игорь глубоко вдохнул, а выдохнуть не мог, казалось, звёздное небо закружилось у него перед глазами, а тот тусклый фонарь в конце улицы, что был цвета сливочного масла, превратился в хвостатую комету и пронесся прямо над головами мальчишек. Откинувшись затылком на плечо Дзюбы, Акинфеев обмяк в его руках. - Подождёшь, пока я переоденусь? - Хоть всю ночь, – ответил Артём и выпустил Игоря из объятий. Перехватив пальцы Акинфеева, Тёма переплел их со своими и стыдливо покраснел, поджав губы в полуулыбке. Не поверивший своим ощущениям Игорь поднял голову, чтобы посмотреть на него влюбленным взглядом, и улыбнулся в ответ. Всё-таки, судьба – это неизбежность, Игорь не ошибся, и даже если ты бежишь от неё, прячешься, пытаясь что-то поменять, она нагонит тебя – в темноте улицы ли, при свете дня – не важно. Твоё станет твоим – хочешь ты этого или нет. - Вон Федя сидит на крыльце, иди, познакомься! – Смолов, спокойно читавший книгу на крыльце, вскинул голову удивлённо и посмотрел на ворота соседей: – Будешь мне тут всю неделю в своём телефоне сидеть! Щас прям! Иди быстро! – Зинаида Степановна обеими руками выпихивала незнакомого Фёдору парня из ворот: – Федя! - Ды, бабушка, блин! Мне шестнадцать почти! Я сам могу познакомиться с кем хочешь! – совсем бледный, не загоревший, словно с севера, парнишка в жёлтой футболке и черных шортах выскочил на улицу. Он остановился и, посмотрев на мощную бабулю, закрывшую собой калитку, цокнул. Заинтересованный Фёдор отложил книгу на лавку. Поднявшись на соседское крыльцо, Сашка протянул руку Смолову, при этом продолжая коситься на ворота бабушкиного дома. - Привет. Саня, – энтузиазма в голосе парня не было совсем, – ща она в огород уйдет, и я свалю в дом, не парься, – Кокорин сел напротив Феди и выгнул шею, чтобы заглянуть за забор. - Ты мне не мешаешь, – ответил Фёдор, сглотнув набежавшую слюну. Он почему-то именно сейчас вспомнил вечерний разговор с Игорем о судьбе и попытках её изменить. Ведь Смоловы должны были покинуть дачу как раз этим утром, но у отца перестала заводиться машина, а мать, что выяснилось также утром, ещё не все баклажаны рассовала по банкам. - Чё читаешь? – Сашка зевнул и, не дождавшись ответа, продолжил: – Покажешь, где тут у вас речка? - Покажу, только там вода холодная уже, – Фёдор присмотрелся к новому человеку и сказал самому себе: «Какая нахер судьба, точно нет! Я с ним и дружить-то не буду, вообще не мой тип». Курносый, светловолосый парень сидел на лавке, покачивая ногой. Ему хотелось спать и, чтобы никто не трогал. Но, хозяйке дома было фиолетово, чего он там хочет. Убеждённая в том, что нынешняя молодёжь не умеет друг с другом разговаривать, Сашина бабушка решила начать исправление этой проблемы с внука. - Я не буду купаться, просто интересно, – Кокорин вдруг сдвинул брови домиком и абсолютно очаровательно чихнул, пискнув по-мышиному. Сначала улыбнувшись аккуратно, Смолов прижал пару пальцев к губам, но потом всё-таки бесконтрольно рассмеялся. Саша посмотрел на него несколько секунд с осуждением, потом закатил глаза и всплеснул рукой: – Да, я так чихаю, очень смешно. - Будь здоров! – произнёс Федор, уже почти успокоившись: – Извини, правда, никогда не слышал, чтобы так чихали - Не раз ещё услышишь, у меня аллергия на подорожник, – Саша показательно шмыгнул носом и встал с лавки: – Пойдем на речку. «Да уж, неизбежность», – произнёс внутренний голос Феди и добавил: «Но влюбляться вот в это не надо, слышишь?» Смолов ухмыльнулся своим мыслям и пошёл за Сашей...