Кто, если не ты?

- Куда ты?! – тихо спрашивает Федя, кидаясь за Сашкой, пока Артём стоит возле дерева и считает до тридцати, позволяя остальным ребятам спрятаться. - В лодку! – Кокорин останавливается на секунду, но тут же вспоминает, что время идёт, и бежит вниз к реке. Визжащие Миранчуки носятся от дерева к дереву, пытаясь выбрать подходящее. Игорь, который вообще не хотел играть, лениво шагает к узенькой дорожке, протоптанной в камышах. Он, конечно, понимает, что это первое место, где Артём будет его искать, но придумывать что-то лень, поэтому Акинфеев усаживается на мятую траву и достаёт телефон, чтобы сфотографировать маленькую лягушку. Лето стоит холодное, в реке не покупаешься, на солнце не позагораешь, но мальчишек всё равно тянет к воде по старой памяти. Волейбол им быстро надоел, в футбол возле холодного водоёма играть рисково – за мячом никто не полезет, поэтому Миранчуками были предложены «прятки». Причём предложены ради шутки, потому что идеи закончились. К удивлению близнецов, их мысль была одобрена ребятами постарше и уже через несколько минут они выбирали водящего. Дзюба, который планировал спрятаться на раскидистой иве, внезапно оказался по ту сторону от игроков и закатил глаза. У Тёмы терпения – кот наплакал, поиск – это не для него, потому что это скучно, куда веселее сидеть где-нибудь на высокой ветке и смотреть, как Миранчуки сбиваются с ног, ища его. - В какую, блин, лодку? Она перевёрнута! – Фёдор, несмотря на возмущение, идёт за Сашкой и цокает, когда видит, как тот тщетно пытается приподнять деревянную бандуру: – Баран! Надорвёшься, – фыркнув, Федя присоединяется к пыжащемуся возле лодки Саше, и общими усилиями парни всё же поднимают её. Смолов уже смиряется с тем, что его за помощь другу обнаружат первым, поэтому медленно опускает лодку сразу после того, как Кокорин оказывается внутри. Но Сашка упирается ногами в дно судна и рукой машет, приглашая. - Давай быстрее! – шипит и за штанину тянет, а Феде так лень пачкаться в песок, что он бы и рад оказаться первым найденным, но Саша слишком упрям, чтобы отстать. С горем пополам Смолову всё ж таки удаётся устроиться рядом с Кокориным. О том, как они будут выбираться, парни отчего-то совсем не думают. Довольные провёрнутым фокусом, они затихают и прислушиваются. Дзюба громко орёт: «Всё! Я иду искать!» - Надо же, до тридцати досчитал, умеет, – хмыкает Фёдор и смотрит в темное дно лодки, которое оказывается прямо над его головой. Пахнет сыростью и тиной, под спиной сухой песок, вопреки почти неделе дождей, тишина. Сашка молчит, набрав в ладонь горсть песка, методично высыпает его обратно и повторяет это несколько раз. Ему кажется, он слышит, как бьётся сердце, хотя никакой серьёзной физической нагрузки, в общем-то, и не было. Где-то по периметру орут друг на друга Миранчуки, которых, очевидно, Артём нашёл первыми. Они идут, пиная шишки, и пререкаются, потому что: «Ты должен был заткнуться! Он нас нашёл, когда ты заорал, что на дереве белка!». Антон, конечно, не соглашается с обвинениями брата, давая новый виток спору своим замечанием: «Надо было прятаться лучше!» Тёма не обращает на них внимания, упрямо вслух ища Смолова с Кокориным, хотя в зарослях камышей видит макушку Акинфеева, увлёкшегося фотосъёмкой всяких речных мелочей. Развернув близнецов на сто восемьдесят градусов от вытоптанной мягкой тропинки, Артём советует им поискать Сашку за горой валежника, а Федю где-нибудь рядом, на себя он берёт берег реки и иву, на которую сам планировал забраться. Когда рассорившиеся в пух и прах Миранчуки удаляются в противоположную сторону, сам Тёма идёт к Игорю. Он тихо, на цыпочках практически, подбирается к густым острым камышам и просто смотрит на парня, сложившего ноги по-турецки. Забывший, что они вообще-то играют в прятки, Акинфеев склоняет голову к плечу, пытаясь покрупнее сфотографировать найденную круглую улитку на листе кувшинки. Жёлтые цветочки с резким запахом, который не забудешь, если хоть раз в жизни почувствовал, плавают на поверхности воды рядом с закрытыми белыми лилиями, слишком привязанными к солнцу, чтобы являть свою красоту в непогоду. Артём смотрит на него, как заворожённый, и сам не понимает – почему. Отчего-то только Игорь вызывает желание таращиться на него часами напролёт, другие Тёму не привлекают. Не к месту начинает накрапывать крупный дождь, оставляя редкие пока еще круги на речной глади, камыш вдруг гнётся под порывом прохладного ветра. - Там их нет! – вопит кто-то из бегущих к Дзюбе Миранчуков, чем заставляет Акинфеева испуганно оглянуться. - Они, наверное, в воде! – подхватывает второй. - Да конечно, жопы морозят, чтоб вы их не нашли, – равнодушно отвечает Игорь и поднимается с насиженного места. Близнецы останавливаются рядом с Артёмом и ждут дальнейших указаний. - Под дерево пошли, ща их дождём намочит, сами придут, – заметив, как Акинфеев пристально смотрит, Дзюба путается в словах, краснеет совершенно ни с чего и неопределённо взмахивает рукой в сторону леса. Дважды просить Миранчуков не надо, они вприпрыжку несутся к ближайшему дереву, попутно смеясь друг над другом из-за репейника на штанах, который огромными волдырями покрыл их спортивки. Игорь молча проходит мимо Артёма и глаз больше не поднимает, продолжая возиться в смартфоне. Усилившийся не к добру дождь бьёт по смоляному дну лодки, разбивая тишину, порядком надоевшую обоим парням. Саша по-прежнему пересыпает песок, Федя нервно грызёт губу. Как их угораздило влезть под лежачую лодку? Неужели так сильно нужно было победить в дурацкой игре? Ладно Сашка, он всегда был без царя в голове, но себя легкомысленным Фёдор не назвал бы даже в порядке бреда. Поддался Кокорину. Опять. Во сколько историй он влип за последнее время, благодаря лучшему другу? В миллион, наверное. Тут и провалившаяся крыша на летнем душе Сашиной бабушки, принесённая в жертву ради сладкой соседской черешни, и разбитое стекло на времянке всё тех же Кокориных, в результате заключённого спора с Сашкой о забивании пенальти с закрытыми глазами, и разодранные на британский флаг новые джинсы, которые сначала изорвал пёс Акинфеева из-за кокоринской привычки драконить несчастного Полкана, а после дорвал гвоздь с забора – вынужденного убежища пострадавшего Смолова. Сколько бы ни пытались родители оградить сына от друга-раздолбая, ничего не помогало, они, словно противоположные полюса магнита, притягивались после каждого домашнего ареста и не расставались до следующего. - Давай вылезать, – Фёдор упирается ногами в дно лодки, но Саша останавливает его лёгким ударом по колену. - Там мокро. Давай подождём, пока кончится, – звучит это как-то совсем неубедительно, Сашка, который сродни Миранчукам, не боится ни бога, ни чёрта, теперь вдруг испугался намокнуть под дождём. Федя цокает, но ноги ставит обратно на песок и вздыхает. Еще минуту они молчат. А дождь продолжает барабанить, выбивая чечётку на дереве. Кокорину хочется думать, что они не просто так оказались здесь вдвоём. Именно они с Федей, а не кто-то другой. Ведь это шанс. Один из многих безвозвратно упущенных Сашкой шансов дать понять лучшему другу, что он уже не лучший друг. Каждый раз холодящий конечности страх побеждает. Саше стыдно перед самим собой, он ведь не трус! Но трясётся так, как не тряслись Миранчуки, которых среди ночи напугали фосфорной маской из фильма «Крик». - Блять, ну хватит, ты уже всех песчаных блох перебудил, – произносит Смолов и накрывает ладонью Сашкину руку, чтобы прекратил уже дёргаться и успокоился. - Фу, ты думаешь, там блохи? – Саша куксится, но руку не отнимает, лежит смирно. - А ты думаешь, кто? – Федя хмыкает от произведённого эффекта и сжимает пальцы покрепче, прикрывая глаза. Ему, откровенно говоря, давно хотелось без повода просто подержать Сашку за руку. Не во время приветствия или прощания, а вот так – долго и наедине, чтобы была возможность мерно перебирать чужие пальцы, гладить ладонь и чувствовать, как его пальцы тоже пытаются ухватить. - Нас не найдут, – шепчет Сашка и поворачивает голову к Фёдору, в шуме дождя слова теряются, растворяются словно. Темнота кромешная, ничего не разглядеть. Но зато Кокорину удаётся почувствовать чужое тёплое дыхание на своих губах. - Они уже разбежались, наверное, – Смолов продолжает держать его за руку. Ему странно так близко ощущать Сашино лицо, несмотря на тьму, Федя понимает, что они вот-вот соприкоснутся носами. И от этой мысли бросает в дрожь. Нервно облизываются губы. Грудная клетка вздымается всё чаще. - Сами вылезем. Потом, – голос говорящего становится еще тише. Саше кажется, что это тот самый момент, который ни в коем случае нельзя упускать. Под перевёрнутой лодкой творится практически магия, этим нужно пользоваться. Только вот… Ему снова страшно. А Фёдор продолжает ритмично его ладонь гладить и дышать через раз от волнения. Смолову вдруг становится интересно, а что если…? Что будет, если он сейчас ткнётся носом в кончик Сашкиного вздёрнутого носа? Что сделает Кокорин, если его губ коснутся губы Феди? Что почувствует сам Фёдор, когда Сашка ответит на поцелуй? Во рту собирается слюна, тревога воюет с любопытством и пока побеждает. - Саш, что бы ты сделал, если бы я… – для проформы спрашивает Фёдор и решается. Сокращает дистанцию, убивая эти несколько сантиметров, и целует Сашу. Мягкие губы, явно неготовые к такому, сначала опасливо пружинят, будто отгоняя, но тут же приоткрываются, позволяя не просто чмокать, а именно целовать – ласково и осторожно. - Да они под лодкой! – совсем рядом орёт озарённый догадкой Артём, парни, вывалившиеся из дождливой реальности, слышат шаги. Много шагов. Вся орава пацанов налетает на лодку и, ухватившись за её край, пытается поднять. Дневной свет режет глаза после темноты, поэтому и Федя, и Саша щурятся, как кроты, выползая из уютного мирка тесноты и близости. - Вы чё красные такие? – Игорь с накинутой на голову олимпийкой Дзюбы смотрит с подозрением, отчего Фёдор цепенеет – неужели догадался? - Ебались, – без зазрения совести отвечает Кокорин, при свете дня ставший настоящим Кокориным, и отряхивается от песка. Ошарашенный Федя улыбается со всеми для вида, хотя ничего смешного в произошедшем и сказанном, конечно, нет. У Саши неправильный защитный механизм, только так можно объяснить его поведение. - Сань, тут дети, – ущипнув Антона за щёку, Тёма готовится убегать, потому что Миранчуки терпеть не могут, когда задевают их возраст. Развесёлая троица уносится к деревьям. Ливень миновал, теперь дождь ленится, меленько скользя по листьям деревьев, траве и воде. - Артём, ну ты дебил? Оденься! – цокнув, Игорь идёт за ними, придерживая дзюбовскую кофту, как зонтик над головой. Выбить из головы Артёма убеждение в том, что Игорь сахарный, Акинфееву так и не удаётся. - Видишь, как быстро отстали. Ты не обижайся только, ладно? – трогательно просит Кокорин, часто моргая ресницами от дождя: – Ща бы начали доёбываться. А так забыли и…всё. - А мы…забудем? - Я не хочу, – у Саши в глазах страх, а ноздри в панике раздуваются, потому что ровно дышать становится тяжело. Он хватается за ладонь, которую минут пятнадцать мял Смолов, и держит её другой рукой. - Я хочу…вечером погулять. Вдвоём. Ты как? – Сашка, у которого сердце сделало кульбит, а душа ушла в пятки, слишком радостно улыбается. Но даже когда понимает, что спалился, уже ничего с собой сделать не может. Да и Федя в ответ улыбку тянет. - Э! Вы может под дерево встанете? Дождь вообще-то… - У нас пёс всегда под дождём стоит, мама говорит, что это он блох вымывает. - У них нет блох, опять ты… - Причём тут они? Я просто так сказал! - Тём, забери кофту, заболеешь. - Не заболею, Игорёк, укройся. - Ты вечно просто так всякую фигню несёшь! - Знаешь, что? - Ну? Что? А? Артём с лаской посмотрел на Игоря, укутанного в его влажную олимпийку, и привалился спиной к толстому стволу дуба. Ему было тепло и в футболке, потому что мысль о том, что Акинфеев сейчас стоит в его кофте, грела душу, как самый настоящий обогреватель. Заметивший это движение друга Акинфеев устроился рядом с ним, позволив разошедшимся близнецам с пеной у рта спорить о том, кто несёт бОльшую чушь. Взбудораженные своим внезапным открытием Саша с Федей, вопреки стихии, уселись на лодку плечом к плечу и молча смотрели, как мелкий дождик заливает яркие цветы кувшинок.