Кто, если не ты?

- Когда вы прекратите ругаться на моем крыльце? – вклинившемуся в разговор двоих неугомонных Смолову этот спектакль порядком надоел, Дзюба с Акинфеевым ссорились уже минут тридцать, не стесняясь в выражениях и стреляя друг по другу такими взглядами, устоять на ногах после которых было практически нереально. И, казалось, только любопытный Сашка не унывал, планируя всё-таки докопаться до правды когда-нибудь: – Уёбывайте нахуй, – вяло произнёс Фёдор и отсыпал из кокоринской пачки семечек в ладонь. - Я вообще-то за водой пришёл, мать огурцы солит, а вкусная вода только у тебя в колодце, – Игорь внезапно вспомнил о двух вёдрах, оставленных у порога. - Иди, возьми, только с собакой аккуратно, он с утра в неадеквате, сожрал отцовский рыбацкий сапог, – Сашка прыснул от слов Феди и потянулся рукой к ветке берёзы, которая под силой ветра то и дело хлестала его по затылку. Погладив пальцами зелёные листочки, он сорвал парочку толстых, похожих на бочонки, серёжек и раскрошил их прямо себе на шорты. «Вот поросёнок», – подумал Фёдор и цокнул вслух. - Мы не договорили, ёпт! – Дзюба было направился за Игорем, но тот выставил вверх средний палец и запер калитку на засов, чтобы Тёма уж точно отказался от преследования: – Ладно, тут подожду, – вздохнул он с сожалением и уселся на ступеньку. Кот, вившийся у Фединых ног и выпрашивавший очищенные семечки, быстро спрыгнул к Артёму и ласково ткнулся лбом в его плечо, не то ободряя, не то пытаясь обратить на себя внимание. Дзюба по обыкновению сгрёб котика в объятья и начал яростно наглаживать его серую макушку, думая, естественно, о своём. - Чё опять натворил, Дзю? – тихий летний вечер был в самом разгаре, солнце всё еще грело, но уже давно висело на западной части неба. Хотя в бесконечной высоте уже можно было различить тонкий белый месяц, на него, собственно, задумчивый Сашка и смотрел уже минут пять, откинув голову назад. - Ничё, – прорычал Артём, не пожелав больше разговаривать с друзьями, Фёдор запустил семечкой в Кокорина и усмехнулся, когда тот возмущённо цокнул, достал её из волос и разгрыз. Во дворе Феди под напором Игоря гремел старый колодец со студёной водой, от песка желтоватой, но самой вкусной в селе, бесспорно. Пёс время от времени для приличия гавкал на незваного гостя, надрывно орал петух, очевидно, помогая одной из своих куриц снестись. Со стороны палисадника, засаженного цветами под завязку, ветер нёс сладкие запахи. Кокорин, насмотревшись на месяц, прикрыл веки и, вздохнув полной грудью, совсем сполз на длинную лавку. Федя, проследив за его движением, задумчиво прикусил губу и уставился на задранную вверх грязную пятку друга. - Если б «ничё», Игорёк бы тебя на хуй не послал, – лениво растягивая гласные, промурчал окончательно расслабившийся Сашка, – значит, всё-таки чё-то сделал опять. - Не твоё это дело, Кош, отвали, а? – раздражился Артём и отсадил от себя кота, тот нахмурил длинные усы и обиженно мяукнул. Тёма смотрел на свои загорелые коленки и мысленно считал секунды до возвращения Акинфеева, нет, с ним точно нужно было объясниться, даже если полезет в драку, хотя бы потом, с синяками и ссадинами, но поговорить надо обязательно. Подняв голову на странный вопль, похожий больше на индейский клич, Сашка повис на бортике крыльца. Миранчуки в количестве двух штук пытались загнать во двор огромную стаю домашних гусей и уток, только вот те совсем не хотели заходить и открыли охоту на мальчишек. Смеясь и размахивая палками, близнецы скакали по периметру травяной площадки перед домом и отбивались от нерадивых птиц. - Каждый вечер одно и то же, этих гусей уже на ММА можно отправлять, – прокомментировал Смолов с ленцой. - А помнишь, как от них поросята убежали, как раз дождь шёл, эти их начали ловить, к концу бедная тёть Лена уже не понимала, где дети, а где свиньи, – Сашка вернулся обратно на лавку и посмотрел на Федю, тот солнечно улыбнулся, вспомнив и Миранчуков с их живностью, и тот дождь, и Сашу, оставшегося у него с ночёвкой из-за грозы. Грохнул засов на калитке, на дворовый асфальт плеснула вода из ведра, по колено мокрый Игорь выплыл из смоловского двора и тут же сурово сдвинул широкие брови, когда увидел, как навстречу ему вскочил Артём. - Давай помогу, – без вопроса произнёс Дзюба и потянул руку, но Акинфеев маневренно увернулся от помощи и пошлёпал в своих сланцах по высокой траве: – Ну и тащи, ща еще поскользнёшься тут, тапок вывернется, ёпт, потом будешь неделю лежать с компрессами, баран упёртый, заебал уже, – затараторил Тёма и, понурив голову, поплёлся за Игорем, который старательно изображал равнодушие. - Дзюба, конечно, мастер извинений, завтра с фингалом придёт, – со знанием дела заключил Смолов. - Да, Игорь терпеть не будет, чё ж он сделал, интересно, – Кокорин развернулся на бок и подпёр голову ладонью, – скорее всего, ночью чё-то случилось, потому что, когда шашлыки жрали, все вроде весёлые были, – включив внутреннего Шерлока, Сашка прищурился и стал вспоминать прошлый вечер в лесу с палатками, – а утром они друг друга чуть шампурами не закололи, потом палатку разрушили и домой шли не вместе. - Что, по-твоему, ночью могло случиться? Все спали, как убитые, после выпивки и комаров этих поганых. У меня до сих пор всё чешется, – расчёсанные блямбы на ногах Феди предательски зазудели, и он снова со злостью начал их тереть. - Не чеши, ну! – Саша аж со своей лавки соскочил, чтобы остановить Фёдора: – Только всё обработали, а ты опять раздираешь! Они ночью куда-то ходили вдвоём… - Куда? – Смолов перестал чесаться и переплёл свои пальцы с пальцами остановившего его Кокорина. Усевшись рядом с Федей, Сашка по-турецки сложил ноги и немного наклонился вперёд. Личное пространство у них давно уже общее, поэтому Кокорин позволял себе с Фёдором немножко больше, чем с остальными друзьями. А хотел бы позволять намного больше, но Смолов активности не проявлял, а действовать самому Саше было страшно. - Не знаю, но пришли они уже злые и Катьку разбудили, когда в палатку лезли. Потом еще полчаса ругались и уснули, когда Катька на них заорала, – Кокорин заинтересованно покрутил сцепленные руки, сравнил Федины пальцы со своими, отметил, что тон кожи друга темнее, чем у него, и вновь вернул взгляд к глазам Смолова: – Поэтому я думаю, что… - Отъебись от меня, Дзюба, я тебя последний раз прошу! – громко выпалил Игорь, остановившийся напротив Артёма, Дзюба, конечно же, не отставал, положив ладонь на плечо Акинфеева, он пытался что-то вдолбить сопротивлявшемуся. - Послушай ты! – чтобы переорать Игоря, вскрикнул Тёма и чуть ли не уткнулся лбом в лоб Игоря. Смолов с Кокориным переглянулись и приготовились идти разнимать. - Обязательно, – тихонько ответил Акинфеев и опустил одно ведро на землю, а потом, поддержав свободной рукой дно второго, окатил Артёма ледяной водой. Дзюба даже отскочить не успел, замерев посреди дороги, он молча обтекал, не сводя с Игоря своих круглых глаз: – Охладился немного? – Тёма ничего ему не ответил и не кивнул, только смотрел с обидой и пониманием одновременно, он знал, за что получил: – Не ходи ко мне больше, – шёпотом произнёс Акинфеев, но Артём услышал и сделал еще более жалостливые глаза: – Найди того, кто даёт и берёт, а меня не трогай, ясно тебе? - Игорь, прости, – только и смог сказать Дзюба, но его лучший друг уже не слушал, он шёл обратно ко двору Фёдора, гремя пустым ведром и расплёскивая воду из полного. - Федь, я еще воды возьму, – не став дожидаться разрешения, он нырнул в калитку и направился к колодцу. - Мда, – невесело буркнул Смолов и посмотрел на сгорбившегося Артёма, который по-кошачьи стряхивал с себя воду и выжимал шорты. - Бля, мне жалко его, – Федя даже улыбнулся Сашкиному откровению и погладил подушечкой большого пальца его запястье. Кокорин всегда был таким сердобольным, жалел всех, бездомных собак домой приводил, даже на рыбалку ходил без удочки чисто комаров покормить, чтобы рыбу не убивать: – Пойду схожу к нему, а потом на речку, ладно? Глянь, как его размотало… – Фёдор обласкал взглядом выгоревшие на солнце брови и ресницы, курносый нос и обветренные губы и мягко кивнул. - Иди, а я пойду с Игорем поговорю, а потом Миранчукам помогу, у Тохи уже шорты на британский флаг похожи из-за этих гусей бешеных, – Сашка быстро крутнул головой в сторону шумных близнецов, усмехнулся, и поскакал к Артёму в качестве психологической помощи. Несмотря на лёгкую обиду на Игоря за холодный душ, Тёма всё равно пришёл к нему, когда стемнело. Постучать в дверь он так и не решился, поэтому просто оккупировал любимую лавку, на которой каждый вечер с самой весны зажимал Акинфеева под покровом темноты, и горестно вздохнул, почувствовав себя самым несчастным человеком на свете. Вообще-то он, конечно, знал, что лучше не пить в таких количествах, но от коллектива было уже не оторваться, поэтому, вопреки уговорам Игоря, Артём налакался знатно, еще и свежий лесной воздух по голове ударил. Поэтому, когда он вытащил полусонного Акинфеева из палатки и за руку повёл в чащу, мозг его был отключен и недоступен для здравого смысла. Ему, наверное, было наплевать даже на то, что их могли заметить. Озверевшим от алкоголя Дзюбой двигали инстинкты, а потом ему двинул окончательно проснувшийся Игорь. Назвал «озабоченным», натянул обратно штаны и вернулся в палатку, за этим последовала череда взаимных оскорблений и угроз, которые удалось прекратить только Кате. Теперь же Артём понимал, что Акинфеев вряд ли простит ему такое поведение, ведь он накосячил по всем фронтам, испортил всё, что только мог испортить, они же договаривались обо всём. И против совместного лишения девственности Игорь ничего не имел, считал лишь, что всему своё время, да и Тёма не очень-то торопил, тоже боялся. Его от одних поцелуев с Акинфеевым уносило в состояние розовой эйфории, а о чём-то большем он и думать не мог, влюблённое сердце могло попросту не выдержать. Алкоголь развязал ему руки, язык и толкнул в какую-то грязную бездну, тёмный омут самого себя. Когда до него дошло, что он творил накануне, Тёма пожалел, что не послушал Акинфеева и напился. Неудивительно, что он очень переживал из-за собственных действий, и на ядовитые плевки Игоря поначалу отвечал слёзными извинениями, потом сломался, начал язвить в ответ и усугубил. Зная, что друг вряд ли будет рад его видеть, Дзюба всё равно припёрся на заветное крыльцо. Не прийти не мог. Привалившись головой к кирпичной стене, Тёма смахнул комара с руки. Фонарь рядом с домом Игоря не горел – они неделю назад постарались – поэтому его окружала тёплая летняя темнота. В траве стрекотали сверчки, пищали летучие мыши где-то лаяли собаки. Тонкий серебристый месяц уже висел над рекой, прямо над кромкой деревьев, пёстрые звёзды вытеснили его, яркими россыпями засыпав ночное покрывало. Зарывшись в свои мысли, Артём вспомнил, как в холодном марте, когда еще выли метели и голодным волком на всех гулявших набрасывался ледяной ветер, стараясь добраться до костей, они с Игорем шли с футбольной секции, и ночь была почти такая же, только морозная. Акинфеев, вечно что-то читавший и интересовавшийся абсолютно всем на свете, рассказывал о созвездии Большой Медведицы, а Дзюба слушал его и совершенно не улавливал слов, их смысла. Ему просто нравился голос, сбивавшийся время от времени, нравились красные от мороза щеки, которые хотелось обнять ладонями и погреть, нравились чайного цвета глаза, отражающие фонарный жёлтый свет. И даже если бы все звёзды мира в тот момент упали на них, Артём не перестал бы смотреть на Игоря. - Какой же, блять, дебил, – шёпотом самому себе сказал Тёма и растёр глаза пальцами. За дверью послышался голос Акинфеева, он разговаривал с матерью. - Да я просто постоять на крыльце, на минуту и обратно, – совсем рядом с выходом сказал он и щёлкнул замком. Крыльцо залилось тёплым домашним светом, Артём почувствовал запах огуречного рассола, сухого укропа и специй. Привстав, Дзюба судорожно набрал в лёгкие ночного свежего воздуха. Растерянный Игорь, остановившийся на пороге в ступоре, вытаращил перепуганные глаза – явно же не ожидал увидеть здесь никого. Или ожидал, но не верил, что действительно увидит… За тем-то и шёл, чтобы проверить. Ведь сам измучился совсем, сто раз переиграл их скандал в голове и почувствовал себя круглым дураком. Да, Артём виноват, но не настолько, чтобы его, бедного, ледяной водой прямо на глазах у друзей окатить. Виноват, но не настолько, чтобы не прощать его до скончания века. Гордость задел, пошлостей наговорил, еще и спину об сосну какую-то стесать помог. Но, если рассуждать здраво, то не трудно понять, что не он это говорил, а выпитый алкоголь над ними потешался, рассорить хотел. Артём его, настоящий, родной и любимый, сидел теперь с виноватыми серыми глазами-блюдцами и видно же было, что искренне терзался. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, Игорь беззвучно стянул с тумбочки свою связку ключей, кроссовки и так же тихо вышел к Артёму. Уже окончательно теперь. До утра. Замкнув дверь с ловкостью проворного вора-домушника, Акинфеев закинул ключи в карман домашних серых шорт и остановился напротив Тёмы. Тот смотрел из-под вскинутых бровей и не понимал, пожалеют его сейчас или еще раз отчитают за все грехи. Артём даже нарушить молчание боялся – мало ли, вдруг нельзя. - Прости меня, – вдруг обезоруживающе и на полном серьёзе выпалил Игорь. Дзюба заморгал так, словно не соринку, а целую летучую мышь глазом поймал, он приоткрыл губы, чтобы хоть что-то спросить, но не придумал ничего внятного и захлопнул его обратно: – Я тебя очень обидел, прости, Тём, – казалось, только этого ласкового «Тём» Артём и ждал, чтобы вскочить с лавочки и обеими руками обхватить Игоря. - Игорёк! – чуть не запищав от переизбытка чувств, Дзюба чмокнул друга куда попало и сжал еще сильнее: – Ты чё! Да я вообще не обиделся! – Акинфеев едва ли мог что-либо ему ответить, потому что просто задохнулся этой волной любви. Уложив ладони на широкую спину Артёма, Игорь уткнулся лицом ему в шею и расслабленно обмяк в крепких руках: – Игорь, ты прости меня! Мне вообще пить нельзя, ты ж знаешь, ёпт. Это Лунёв наливал, а я… Не отказался, дебил. Такого больше никогда не повторится, честно! Мне так стыдно. - Тём, – они были вместе уже три месяца, а Дзюба всё еще расплывался в умилении, когда Игорь называл его так. Дыхание спирало каждый раз, стоило Акинфееву выдохнуть это коротенькое ласковое слово: – Мы оба виноваты. Давай просто забудем. Я весь вечер думал о том, какая я скотина, мне, когда Федя сказал, как это выглядело, я…вообще сквозь землю хотел провалиться. - И-игорь, – Тёма поставил брови домиком и принялся утешающе гладить Акинфеева по макушке: – Всё нормально, не заболеть бы, а так, забей нахрен, – он уткнулся носом в волосы Игоря и усмехнулся тихонько. - Чего ты? - Огурцами пахнешь, – Дзюба еще раз вдохнул запах и чмокнул Акинфеева в родинку на виске. - Не искупался еще, думал, не придёшь, – от своих же слов парню вновь стало грустно. «А если бы и правда не пришёл?» – подумал он и крепко сцепил ладони на пояснице Тёмы, не желая отпускать его от себя даже на сантиметр. - Я? Такое хоть раз было? – искренне удивился Артём: – Ну, неделю домашнего ареста мы не считаем, – тут же ответил он на незаданный вопрос поднявшего голову Игоря: – Там я вообще был не виноват, не люблю я учиться, ёпт! - Как ты только ЕГЭ сдал, – риторически поинтересовался Акинфеев и вернул голову в прежнее положение. Рядом с Артёмом было уютно и хорошо, но всё время тянуло прижаться еще ближе. Порой Игорю казалось, что в их грудных клетках спрятаны магниты, похожие на паззлы, и когда они находятся совсем-совсем рядом, частички паззла собираются, магнит обретает свою неповторимую форму, а они, предназначенные друг для друга, от такого воссоединения получают ни с чем не сравнимое удовольствие. Артёму о своих наблюдениях Игорь, конечно, не говорил, но по тому, как сильно Дзюба любил обниматься, догадался, что друг испытывает те же чувства, что и он сам. - Игорь, я к тебе больше никогда в жизни приставать не буду, честно! - Звучит, как проклятье, – скептически заметил Акинфеев, – спасибо, блин, умрём девственниками, – уже с улыбкой добавил он и покрепче провёл растопыренными пальцами по спине Тёмы, чуть царапнув ногтями. - Нет, я не в этом смысле, – до Артёма дошло, какую чушь он ляпнул в очередной раз. - Придётся взять всю ответственность на себя, – предупредив очередной поток объяснений и оправданий, шутливо сказал Игорь: – Но! Только по-трезвому! - Прости еще раз, – Дзюба снова поник и, извиняясь, трогательно поцеловал Акинфеева в щёку. - Я не обижаюсь, Тём, – прикрыв веки, шепнул Игорь и повернул голову навстречу губам Артёма: – Слишком влюблён, чтобы обижаться так долго.