Кто, если не ты?

Федя психует. У него просто сдают нервы, в кои-то веки. Невольный свидетель этой истерики – Сашка и не вспомнит, наверное, когда Смолов вот так лютовал в последний раз. И успокаивать его он не собирается, еще и самому прилетит, ну нахер. К тому же, Саша вообще не имеет никакого отношения к ситуации, откровенно говоря, Кокорин даже радуется сложившимся обстоятельствам. «Да, я – плохой друг, – думает он, – зато настоящий». - С-сука! Что, блять, за день! – продолжает причитать Фёдор, следуя за Сашей по пятам в отрыве на два-три метра: – Так и знал, что надо было бросить её перед этим тупым праздником! – веник, что прежде был шикарным букетом из роз и прочих редких для этого времени года цветов, летит в ближайший совсем не весенний сугроб. Сашке жаль цветы, он, конечно, мальчик, но не отказался бы от такого букета. - Красивый был букет, – тихонько говорит Кокорин себе под нос, не останавливаясь. - Хуй с ним, овца эта тоже красивая, а толку?! – Федя ворчит, уже меньше, чем полчаса назад, но злится всё еще ощутимо. Время от времени они останавливаются, чтобы осмотреть местность. Вызванное Фёдором такси не приехало, отказавшись ехать в глухие ебеня, где жила теперь уже бывшая девушка Смолова. Для автобусов было слишком поздно. Спокойный как удав Кокорин до сих пор не понял, зачем Федька потащил его с собой поздравлять пренеприятную для Саши во всех отношениях особу, но почему-то не унывал. На сердце было до странного тепло, а от него согрелось и всё остальное тело. Им повезло, что утренний ледяной ветер прекратился, сменившись ровно падающим снегом и совсем незаметным морозцем, который даже на щеках краснотой не оседал. Сашка решает, что отвечать на риторический вопрос Феди – признак дурного тона, поэтому тактично молчит и вновь грустно вздыхает, вспомнив о разодранном букете: – Айфон ей! Где я его, блин, взять должен? Украсть?! Я – студент, а не сын миллионера, – распинается Фёдор в ночной тишине. Дорога безлюдна настолько, что порой на Сашу, не разгоряченного ссорой и расставанием, налетает необоснованный страх. Они, в общем-то, даже не знают, в правильном ли направлении идут, а спросить не у кого. Сашка не хладнокровная скотина, молчит он не от безразличия, а наоборот даже. Ему настолько не всё равно, что он кричать об этом на весь мир готов, но нельзя, к сожалению. Злющий, как сам дьявол, Фёдор вряд ли оценит попытки поучаствовать в урегулировании его настроения, бедный Ромео предпочитает страдать на полную катушку. Да и методы у Саши не самые стандартные, мягко говоря. Он вот, например, весь вечер, пока Федя собирался, паковал подарок, забирал цветы из салона, тупо завидовал Вике и не понимал, за что ей такое счастье привалило? Федька же отличный парень, умный, добрый, щедрый – последние деньги спустил, чтобы порадовать эту козу, – красивый, в конце концов. И он бы всенепременно рассказал о своих наблюдениях Смолову, знай заранее, что ему не вмажут за вольность. Да Сашка и сам бы с ним встречался с великой радостью! Только это секрет. Секрет, который Саша унесёт с собой в могилу и даже на том свете, на страшном суде о помыслах своих не расскажет, ну, не по-пацански это. Терпеть надо. А он и терпит, зубы покрепче стискивает каждый раз, когда Федя Вику целует, когда говорит о ней, когда на поводу у неё идёт, забивая на их с Кокориным общие планы. Сашка не обижается, лишь бы Федька счастлив был, а большего ему и не надо. Они же такие охуенные друзья… - Да помиритесь еще, приползёт к тебе, – слишком фальшиво произносит Саша, скрещивая пальцы на правой руке, чтобы это никогда не случилось. Откликается он только потому, что слушать страдания Смолова уже нет никаких сил, а населением в густом тёмном пространстве и не пахнет. Надо же на что-то отвлекаться. Вдалеке что-то светится, не то деревня, не то автозаправка. Им уже хотя бы куда-нибудь дойти, время позднее, снег прекратился, значит, скоро мороз крепчать начнёт. За себя Саша не боится, это Федька вечно болезный, чуть что – сразу соплями захлёбывается и температурит по неделе. - Ага, щас! – рычит Смолов, ободряться никак не хочет, только злится еще сильнее, вон и ветку какую-то достал, идёт и ломает на мелкие палочки: – Я не понимаю, как я только связался с ней! Зачем?! - Ну, она красивая же. Влюбился. Наверное. У тебя всегда был плохой вкус, – чтобы не идти истуканом, Сашка поддерживает разговор, а сам в темноту вглядывается. И как назло ни одной машины! Вероятно, в этой местности комендантский час в девять вечера наступает, раз никто по пути не встречается, угораздило же уехать. Один единственный плюс Саша видит в своём присутствии здесь – Федя не один, будь он в одиночестве, совсем рехнулся бы. - Нет, – отчего-то с ангельским спокойствием и без злости выдаёт Фёдор и останавливается. Замерев, парень молча смотрит на медленно удаляющуюся фигуру лучшего, любимого друга и растирает нос кулаком в перчатке. Кокорин в длинной, почти до колен, жёлтой куртке и зелёной шапке похож на светофор, сапоги только чёрные, а не красные. Он размеренно топает по проезжей части, изредка оборачивается, но, к удивлению Феди, не злится совсем. Не обвиняет ни в чём. Не упрекает и не ноет. Суперспособность Саши – принимать реальность такой, какая она есть. Если ничего не изменишь, чего страдать-то? Надо выход искать. Поэтому они, наверное, и сошлись характерами. У Фёдора каждая царапина – непременно конец света, у Саши перелом руки – «да всё нормально, под гипсом только чешется, но я завтра на футбол так и так приду! Жди!» Им друг без друга совсем нельзя. Запрокинув голову, Федя видит медленно очищающееся небо, мелкие звёздочки опасливо выглядывают из-за серых облаков. Смолов вдыхает носом и выдыхает пар ртом, и облачко тут же рассеивается. Сашкины шаги хрустят по снегу, далеко он, конечно же, не ушёл, увидел, что друг притормозил, и замедлил шаг. «На что я только время тратил?», – у самого себя спрашивает Фёдор, не отрывая глаз от небосклона и закрывает глаза. Вика никогда не была настоящим увлечением, искренним чем-то, что обычно называют «любовью» или «влюблённостью» хотя бы. Она, к Фединому стыду, изначально была ширмой, закрывающей Смолова от самого себя, щитом от истины. Теперь же, когда Фёдор вновь столкнулся с настоящим своим «Я», прежние проблемы навалились слишком тяжёлым грузом. Вот стоит он, вроде бы, крепко на ногах держится, а ему кажется, что всё небо неподъёмное на своих плечах держит, едва ли дышать под гнётом может. Мать, внимательная от природы женщина, заметив страдания сына, говорила: «Сходи к психологу!». Естественно Федя не пошёл, чем психолог поможет, когда сам себя, как облупленного, знаешь? До Вики была Маша, до неё Лена, до Лены еще кто-то. И всё было не то. То, что действительно было нужно, никогда от него дальше соседнего дома не уходило и прилетало по первому зову со своим слюнявым псом наперевес: «Мама заставила погулять, это не надолго!». Он пытался принять себя, правда, пытался. Но всё было напрасно, общественное мнение давило чувства прессом, вера в то, что однажды всё само собой разрешится, таяла на глазах. Федя, привыкший искать проблемы в себе, каждый внеочередной ночной истерический приход заканчивал фразой: «Он – не гей, я – гей, но никого, кроме него не хочу, значит, надо быть нормальным!» И вновь заводил отношения с нелюбимым человеком, считая, почему-то, что Саше он, Фёдор, даже в порядке бреда приглянуться не может. Сейчас, стоя на заснеженной неизвестной дороге, Федя чувствует вековую усталость, словно уже когда-то в прошлой жизни мучился от подобного и себе новому те страдания передал в кармане памяти, как письмо неотправленное, забытое в пиджаке. Бродя неподалёку, Сашка даже не пытается раздвинуть Федькины рёбра и под лупой рассмотреть больное сердце друга, в душу не лезет, воспитанный слишком. Он-то думает, что Смолов расстроен из-за ссоры с Викой, поэтому не мешает в гордом одиночестве переваривать обиду и зализывать раны. На самом деле Фёдору хочется отпустить ситуацию и натворить глупостей, а потом позволить гомофобному – и с чего он только это решил – Сашке придушить себя на окраине неизвестной дороги. Так лучше. - Как меня всё за-е-ба-ло! – громко орёт Федя, раскидывает руки в разные стороны и падает на спину прямо как стоял. Таких номеров от него Кокорин еще ни разу не видел, поэтому первые несколько секунд тупится и шаг навстречу сделать боится: – Пошло оно всё на х-хуй! И Вика! И айфоны! И психологи! И, сука, снег этот блядский! – через нервный смех выкрикивает Смолов, взмахивая руками в положении лёжа. Под ним тут же образовывается снежный ангел, задницу холодит ледяная дорога, но ему слишком хорошо и спокойно, чтобы вставать. Вскинувший брови вверх Сашка медленно, но уверенно подходит к другу, оставляет мысленную пометку спросить потом: «А психологов-то почему на хуй?» – и, естественно, валится рядом с Федей. Разве он мог удержаться? Точно так же раскидывает руки и ноги в разные стороны и молча дышит, глядя в звёздный потолок. - Ты сдурел. Но если и болеть, то вместе, – ровным тоном произносит Сашка, не замечая, как Смолов поворачивает к нему голову: – Там заправка, кажется, кофе попьём и такси вызовем, а то замерзнем прямо на дороге, и найдут нас, как группу Дятлова, в движении. - Саш, я… – Федя замолкает, не зная, как помягче преподнести, скорее всего, не самую приятную для Кокорина весть. В серые глаза Саши Фёдор своими тёмными смотрит пристально, раздумывает, стоит ли его секундное облегчение потери друга или нет. Что и не говори, но призрачная надежда на понимание хотя бы, о взаимности и речи нет, всё еще таится где-то в глубине истерзанного сердца Смолова. - Замерз? На середине предложения? Блин, в снегу весь, – улыбаясь, Сашка тянет ладонь, вспоминает, что перчатка тоже в снегу, поэтому зубами стягивает её с руки, и отряхивает Федину чёлку, высунувшуюся из-под шапки. - Ты мне нравишься, Сашк. Я тебя люблю, – обессилевшим голосом признаётся Фёдор и сглатывает вязкую слюну. Многотонные слова припечатывают их обоих к дороге. У Саши ладонь бесконтрольно ложится на холодную щеку Феди, а сам Смолов жмурится, ждёт удара и удивляется, когда Сашка ласково гладит его по гладковыбритой коже и смотрит неверяще, но не со злостью, а с радостью плохо скрываемой. Под куртками бьются горячие сердца, Феде даже кажется, что он не свой ритм слышит, а Сашин. Обманчивый флёр счастья слетает с Кокорина, он сам себя просит прекратить мечтать в реальном времени, так не бывает, чтобы ни с того ни с сего Федька взял и признался в таком. - Ну, мы же друзья, мы должны друг друга… – «любить» хочет добавить Саша и свести всё в нейтральное русло, чтобы не было неловкости и лишних слов. Кокорин, конечно, мог бы признаться в ответ, выпалить те же три слова, еще и поцеловать в придачу. Только вот не уверен он, что они об одном и том же с другом говорят, поэтому тушуется и отводит глаза. - Нет. Я про другое, – вернув Сашкину руку на свою щеку, Смолов прижимает её ладонью: – Минуту мне дай, а потом можешь врезать. Я устал – пиздец, хочу, чтоб ты знал. Мне всегда только ты нужен был, со школы еще, а девчонки только для того, чтобы ты не понял, кто я на самом деле. И, чтобы я сам забыл, кто я, – у Саши взгляд стеклянный и губы красные от холода, по выражению его лица Федя ни хрена не понимает, поэтому спрашивает трагическим шёпотом: – Больше не друзья? - Почему? Если хочешь, можем дальше быть дебилами и просто дружить, – у Кокорина голос предательски дрожит, он окончательно переваливается на бок и замирает в сантиметрах от лица заинтересованного Смолова: – А я хочу… целоваться.