Кто, если не ты?

Я бежал от тебя, Мне казалось, что забыл, Обещал, что смогу, Не сверну на полпути. Это больше не я, Это больше не ты, Это дым, просто дым, Это пули из груди (NЮ - Дым)

- Кофе хочешь? – спрашивает Смолов, не поднимая глаз на вошедшего. Белая чашка с небольшим тёмным подтёком на стойке. Блюдце. Модные часы, состоящие лишь из стрелок, на стене. Пять часов утра. Он не спал всю ночь, да и не хочется уже, покрасневшие глаза только немного режет от усталости. - Когда приехал? – улыбается натянуто, как будто рад. Как будто всё нормально. Федя думает, что Сашка неоднократно уже пожалел о второй паре ключей, которые он ему, Смолову, дал в знак доверия. - Вчера вечером. В семь. После матча сразу сюда, – отрывисто говорит и отпивает из чашки, чтобы успокоить вулкан внутри. Упиваясь горьким кофе, Фёдор, конечно, пытается быть сдержанным, но так долго терпит Сашины выходки, что нервы-канаты трещат уже от напряжения. - А я к родителям ездил, – тут же врёт Сашка и кидается обниматься. Кокорин даже не понимает, насколько он предсказуем в эти моменты. От Саши пахнет чужим парфюмом, ядовитым каким-то, чересчур кислым, удушливым. Захваченный в объятья Смолов и представлять не хочет, где Кокорин был и под кем лежал всю ночь, но и верить в бред про родителей не может тоже: – Я соскучился, – мурчит прямо на ухо, со спины прижимаясь. И откуда столько сил, всё еще тёплый от чужих пальцев и губ, и снова напрашивается. Моногамия – это не про Сашу. Федя прикусывает губу, глаза прикрывает, вдох рваный не то от колючего поцелуя, оставленного на шее, не то от боли, разрывающей голову и грудную клетку. Он, кроме боли, уже ничего не чувствует. Давно. - Я тоже, – хрипло цедит Фёдор и позволяет мелко чмокать себя, сжимать в руках, ластиться щекой к щеке. Отвращение накатывает как тошнота, внезапно и остро. Его же, максимум час назад, кто-то целовал так же, мял ладонями, драл, как последнюю суку, а Сашка, – он же такой громкий, – стонал, наверное, и добавки просил. Федя чувствует себя рогатым мужем блядующей жены. Теперь уже сложно понять, Сашу он любит или те страдания, которые тот приносит каждый день. - Я видел твою игру, голешник красивый, – Сашка виснет на нём и подбородком утыкается в волосы Смолова: – А чего ты не позвонил, когда приехал? – играть идиота – привычное для него дело, когда накосячит. - Я звонил, – сухо произносит Фёдор, – у тебя телефон выключен, – добавляет и снова пьёт остывший кофе. - Блин, зарядка, наверное, кончилась, – фальшиво спохватывается Кокорин и цокает. Феде хочется рассмеяться от плохой актерской игры, а потом нагрубить ему, наговорить гадостей, припомнить всё одной меткой фразой, которая уже давно крутится на языке, но не находит подходящего случая. И этот тоже не подходит. Сил на ругань сегодня нет. Поэтому молчит только и кивает медленно, мол, верю-верю. На самом деле, Смолов знает, кому можно было позвонить, чтобы найти Сашу. У него есть, минимум, трое знакомых, у которых Сашка периодически зависает ночами. «Интересно, а они друг о друге знают?», – мысленно спрашивает Федя, но вслух не произносит ничего. - Как там Кирилл? - Нормально, тоже был у родителей, мама ужин приготовила, – врёт Саша, а Фёдор, пытаясь скрыть истерическую улыбку, лицо в ладони прячет, утирается ими и снова закрывается. Тот, что стоит позади, давно уже не «его» Саша. Да и Федя уже давно не «тот» Федя. Время сотворило с ними страшные метаморфозы. Теперь они два больных ублюдка, один – любитель причинять боль через своё удовольствие, другой – нуждающийся в боли параноик, который даже во время матча думает о том, что его ненаглядного Сашечку кто-то имеет на широкой кровати. Фёдору противно от самого себя, от Саши, от кофе, что горчит на языке, от липкой столешницы и от темноты утренних сумерек в пропахшей ими прежними квартире. - Да? А мне он написал, что на островах, фотку даже скинул. Прикололся, видимо, – не отнимая рук от лица, произносит Федя и молчит, слушает, как за спиной быстро дышит Сашка. В очередной раз попался. Выкрутится, если дать время. Но Смолов больше не даёт. Почти пятнадцать лет вместе, девять из которых Кокорин скачет по чужим хуям, эпически возвращается, слёзы размазывая по щекам, в ноги падая и устраивая фееричные театральные сцены, а потом снова сваливает в поисках чего-то, что никак не может найти. - Как будто ты его не знаешь! – Саша пытается улыбаться, но голос дрожит, снова руки на плечах, мнут, успокаивают нервными движениями, больше раздражая. Фёдор, конечно, знает вертлявого Кирилла, но еще лучше он знает лживого до последней клеточки Сашку, поэтому между правдой братьев Кокориных выбирает слова младшего. Он хотя бы не заинтересован. - Где ты был? – Смолов на высоком стуле разворачивается слишком резко, Саша не успевает изобразить спокойствие, замирает испуганным кроликом с круглыми глазами. Понимает, что отступать поздно, но всё-таки тянет руки, по которым, ожидаемо, хлёстко получает. Тишину разрезают отсчитываемые чёрной стрелкой секунды. Один, два, три, четыре, пять. Усмешка горькая и на пол валится стул, громкие шаги и удаляющаяся спина. - Постой! Федь! Ну, позвони матери! - Не хочу её будить, в Нью-Йорке уже ночь, наверное, – со злостью Федя срывает пальто с вешалки, закрывает шкаф, попутно отбиваясь от Сашкиных рук: – Пусти меня! Убери руки! – никаких претензий он не высказывает, но Саше кажется, что лучше бы Смолов орал, ударил бы, напугал чем-нибудь, как раньше. Его спокойствие хуже самого страшного скандала. В горячке ссоры человек как на ладони, за стеной мнимого спокойствия неизвестность. - Прости меня! Я больше не буду! Клянусь! - Чего не будешь? – Федя замирает на пороге, поправляет оттянутый Кокориным рукав. Признается или нет? Никогда не признаётся, даже когда в засосах приходит и затраханный до потери сознания. - Врать, – после короткой паузы отвечает Сашка и получает звонкую пощечину, которая, наверное, обиднее, чем драка. У Саши глаза на мокром месте, но Фёдор не ведётся. Рвётся внутри на тонкие нити, рассыпается песчаными замками, ненавидит себя за то, что снова жалеет, но уходит. В спину ему Сашка что-то скулит обиженно, вернуться просит и поговорить нормально, но Федя, растерев глаза до еще большей красноты, заходит в лифт. Остановившись напротив зеркала, Фёдор осматривает себя придирчиво и запахивает полы пальто, на улице еще не совсем весна, холодновато. В руке крутит мобильный. Несколько сообщений от Кокорина с просьбами вернуться удаляются сразу, чтобы не вчитываться. Соблазн вернуться слишком велик. У него в последнее время одно спасение, заветный номер, который можно набрать в любое время суток. Там всегда рады, это подкупает и заставляет скупое тепло расползтись по телу. Хоть кому-то нужен, и на том спасибо. - Доброе, – произносит Федя, услышав сонный голос на другом конце линии, – прости, что разбудил. Хуёво совсем. - Приедешь? – собеседник оживляется и сразу бодрее становится: – Я дома, если чё. Хочешь, сам приеду? - Да неудобно как-то. Рано совсем. Просто поговори со мной, пока я до дома не доеду, а то вернусь опять… – лифт пищит, и двери открываются. На секунду Фёдор тормозит у дверей, вздыхает и выходит на улицу. Разбуженный больше не задаёт вопросов, возится, шурша одеялом, поудобнее устраиваясь, чтобы начать трепаться. - У меня новый альбом скоро, а мне кажется, что это херня какая-то, не зайдёт людям. Меня и так всегда хуесосят, а теперь вообще, наверное, сожрут. Попсой обзывают, ну, прикинь? Какая я попса? – Фёдор улыбается, усаживаясь за руль: – Волосы думаю срезать покороче, – вслух размышляет парень, перескакивая с темы на тему, и трёт нос шумно, что снова вызывает улыбку у Смолова, – мешаются уже конкретно, или отпустить? Как думаешь? - Перед зеркалом опять торчишь? – подтрунивает Федя, зная, что собеседник, не способный сидеть на одном месте слишком долго, уже вскочил и пялится на себя оценивающе. - Нет, – фыркает парень, – фронталку включил, – Смолов сбрасывает вторую линию от Кокорина и останавливается на светофоре. - Знаешь, я, наверное, приеду сейчас. На полчаса, ладно? - Пфф, хоть на весь день, – отвечают ему, едва сдерживая радость. Что-то гремит, тишина приправляется матом: – Блять, ай… - Глеб? – Фёдор хмурится, отвлекается, наконец, от кокоринских страданий и переключает беспокойство на другого. - Всё нормально, я просто упал, в одеяле запутался, шёл кофе сварить. Приезжай, я жду. - Через десять минут, – отвечает Федя и сбрасывает звонок. Телефон в беззвучном режиме. Еще и авиа, чтоб наверняка. О Сашке он старается не думать, смотрит на себя в зеркало заднего вида и поспешно взгляд отводит. Во что только превратился. То, что называлось любовью, превратилось в обоюдное издевательство и ежедневное унижение. Наверное, Смолов хотел бы, чтобы это закончилось, отмучиться один раз и забыть, научиться жить без него. Тем более, проблем с подходящим кандидатом на замену Сашке нет, вон Глеб, например, опять будет смотреть преданно своими круглыми глазами и молча просить остаться насовсем. Без намёков и грязи. Просто остаться. Но… Федя всё равно вернётся к Саше, как Саша всегда возвращается к Феде, потому что они не умеют по-другому.