Лунная одурь

Праздник Стася, сама себе злобная буратина, все-таки не отменила. Льяна мне по телефону добро ночевать в ее доме, а также питерский номер Анджело (она ему сразу же купила местную симку). В сложившихся условиях строгать салаты для Стасиных гостей и прибираться в квартире было излишне, так что я в пять часов уже в темноте подъезжала к Льяниному дому. Анджело сказал по телефону, что подождет, пока я приду, а потом сразу выйдет. Когда я после рекордных пяти минут бега от станции метро (нормального хода там минут 15, а я очень не хотела задерживать Анджело) вломилась в квартиру, итальянец был на месте. Но он не особо спешил. А сказать точнее, в очень созерцательном состоянии с одним накрашенным глазом сидел на диване рядом с расчехленной гитарой (я утром ее не заметила, но странно, если бы ее не было; как я потом рассмотрела, хорошая была гитара). Рядом с ним стояла коробка из-под обуви, а в ней вперемешку лежали «сокровища»: ракушки, камни интересной формы (я положила глаз на гипсовое «крыло бабочки»), браслеты, кольца, подвески, всё дешевое, из ювелирных сплавов с простыми полудрагоценными камешками, а то и обычными стекляшками, но непростое и артистичное на вид. То, что прилипло к Льяниным рукам и не поместилось на полках. Очевидно, Анджело от души запустил лапу в коробку: оттуда происходила большая подвеска в форме античной маски на фоне полумесяца, которую Анджело в данный момент в небыстром темпе прилаживал на швензу от раскуроченной им старой сережки, останки которой лежали тут же. Ухо у него было проколото только левое, правда, сразу в трех местах: две дырки – со скромными серебряными колечками с руническим узором, а для третьей готовился этот хэндмейд. – А Льяна тебе разрешила? – возмутилась я, указывая на коробку. – Знаю вас, неформалов! Анджело, жестоко оторванный от приятного дела, уставился на меня с видом оскорбленной невинности, а вот толкового сказать ничего не мог – весь его английский, и так-то небогатый, из головы от возмущения вылетел. Зрелище было забавно, так что я хихикнула и гораздо более мирно предложила позвонить Льяне и попросить у нее разрешения ограбить ее коробку. Оказалось, я волновалась зря: подвеску она вручила Анджело сама лично, из рук в руки, на счастье и творческую удачу, а рыться в остальном разрешила заранее, даже в коробку не заглянув – мол, надевай, что на тебя посмотрит, потом покажешь, если не забудешь. Инцидент был исчерпан. Анджело доделал свою серьгу (как только она ему ухо не порвала?), почти быстро докрасил глаза, надел серо-зеленую куртку с воротником из подзаборной мурки (умеют же на Западе одеться, что женщины, что мужчины, всегда поражало) и вышел из дому – если и задержит концерт, то на полчаса, не больше. При условии, конечно, что гопники не прикопаются на улице к его макияжу… Лобызать меня на прощание не попытался. Оставшись одна, я упала на все тот же многострадальный диван, от которого еще пахло парфюмом Анджело. Странный, надо сказать, у него был выбор: что-то очень пряное, с нотками табака, смолы и рома, в противовес внешней андрогинности. Я тут же подскочила с дивана, как наскипидаренная, так как села на что-то угловатое. Это была записная книжка. Мажорская, в темно-синей замшевой обложке, застегивающаяся на что-то красивое, металлическое и стилизованное. На застежку я и села. Меня так и тянуло подглядеть, но я переборола свой импульс и положила на видное место – чтобы Анджело сразу нашел, когда придет. Делать ничего не хотелось. Я пошарила рядом с собой по дивану – какой-то неровной казалась мне текстура поверхности. И правда: Анджело, видимо, вынул из коробки симпатичное мельхиоровое кольцо с аметистом или иным лиловым камнем странной продолговато-острой формы, но забыл положить обратно. Я надела кольцо на указательный палец – со всех остальных оно спадало. Надо будет у Льяны задним числом спросить, вяло подумала я. Судя по тому, как легко валила меня дремота, мне следовало утром поспать еще часик-два. Что я и решила наверстать, поставив будильник на 19.30. Проваливаясь в сон, я подумала об Анджело. Не так ведь он прост, как пытается выглядеть – этаким солнечным мальчиком, который всюду впишется, но нигде надолго не останется, не будет отстаивать свои права, если его вдруг кинут или нагреют, а с легкостью выйдет из любой передряги, затем чтобы сразу же попасть в следующую, развеселым компанейским дурачком, которого все знают, но мало кто принимает всерьез. Все-таки, мне кажется, он умнее и значительнее, чем хочет казаться. Или я опять вижу глубину там, где ее никогда не было? Интересно, кстати, сколько ему лет. 24–25, как показалось сначала, или, что вернее, все же больше?