Лунная одурь

Январь 2013 года – Идут! Идут! – Мои мысли прервались задыхающимся шепотом Оли-Лели. И вот… Солюс, сыгравший сурового и чопорного Леопольда Моцарта, – не похожий на своего героя простой в обращении 50-летний мужчина с модной трехдневной щетиной. Зире – юношеская любовь Вольфганга Амадея, певица Алоизия Вебер, – высокая, темноволосая, с лицом неправильным и прекрасным, несмотря на полное отсутствие пластических операций (другая немедленно с первых же денег побежала бы выпрямлять нос – и потеряла бы львиную долю шарма). Белокурая круглолицая Ирэн (Констанция Моцарт – верная боевая подруга, образцовая жена и мать), больше похожая на польку, чем на француженку, русая Эви (сестра Моцарта, введенная в сюжет только ради пары красивых арий) – крохотная и остренькая, ни дать ни взять котенок-подросток, хотя и была всего-то на пару лет моложе меня, Флавьен – парнишка с простым и открытым лицом, одетый в дурацкую, явно на распродаже купленную красную куртку. И не подумаешь, что это он изображал демонического Сальери, который чем-то неуловимо походил на Северуса Снейпа из фильма «Гарри Поттер». И над всем этим – бдящая за порядком величавая женщина в широкополой шляпе и темных очках – менеджер концертов «русская француженка» Натали. А наш-то где? Где Моцарт-то? Задержался? Забыл чего? А тут он, куда бы он делся. Маленький (я и забыла, что роста в нем меньше, чем во мне, а объем примерно такой же, как у меня на нижней границе веса), потерянный в пространстве за внушительными формами и черно-бурой лисьей шубой Натали, между монбланами Эвиного и своего багажа, в неприметной серо-зеленой куртке, с лицом, наполовину закрытым зеркальными очками-«авиаторами». Я ничего не почувствовала, кроме легкого беспокойства. Замешательство длилось секунду. Потому что тут грянули Лена, Таня и Оля – а за ними и мы все. Солюс и Ирэн мгновенно вытащили смартфоны и стали записывать наш хотя и нестройный, но в целом не совсем кошачий хор, Эви и Зире смотрели во все глаза, а Анджело устало оперся на чемодан, с каким-то странным выражением оглядывая нас поверх очков. По мне равнодушно скользнул, но не остановился взглядом, хотя я стояла прямо напротив него. Je te donne, donne, donne, donne, Ce que je suis… Девчонки потом возмущались: почему Анджело смеялся над нами? Он не просто смеялся – кажется, с ним случилась истерика, которую он спрятал, снова закрыв глаза очками, а нижнюю половину лица уткнув в шарф. К концу нашей песни Анджело худо-бедно справился с нервным смехом. Нам похлопали. Оля К. подошла к нему со своей розой, приобняла, зашептала что-то на ушко и даже, нарочито храбрясь и пытаясь казаться фамильярной, чмокнула в щеку. Его лицо оставалось усталым и непроницаемым. И на нем видны были все его 38 лет. Но это взрослое лицо с неплохой, но все-таки небезупречной кожей, с морщинками – «гусиными лапками» около глаз (от улыбчивости!), не зафиксированное камерами и фотоаппаратами журналистов, внушало больше симпатии, чем растиражированный продюсерами и имиджмейкерами образ вечного мальчишки. Тем более что я видела его, когда он был таким на самом деле, без старательного кривляния на камеры. Не только таким, конечно; в каждом человеке живет и ребенок, и взрослый, и когда мы были знакомы с Анджело, оба в нем были уместны. А вот каков он теперь? Этого я, как частное лицо, не приближенное к артистическим кругам и не вхожее на кухню того реалити-шоу, в которое изначально превращали постановку «Гения и злодейства», знать, конечно, не могла. Я просто стояла в трех шагах и смотрела, пытаясь запомнить его живое лицо, прежде чем мы окончательно разойдемся, как две случайно сошедшиеся планеты на карте зодиака. Я знала, что это уже и так давно случилось, просто откуда-то взялось маленькое послесловие, как фанфик-сиквел по мотивам романа, в таких дополнениях, в общем-то, не нуждавшегося.