Лунная одурь

Февраль 2005-го В клуб я вышла заранее, зная свой топографический кретинизм в темное время суток. Потому пришла за полчаса до предполагаемого времени, которое, впрочем, отодвинулось еще минут на 40. Я за это время успела начать основательно накачиваться коктейлями. Не то чтобы это было так необходимо – клуб и без того мне понравился, был он комфортный, хотя и расположен у черта на куличках: формально в центре города, но фактически не дойти и не доехать. Это, черт побери, так романтично: пропить кучу денег в клубе на краю февральского Петербурга – ужраться до бесконечного расширения сознания, слушая выступление музыканта с внешностью, которую можно охарактеризовать фразой «прерафаэлиты локти кусают». К его выходу я была уже хороша и готова принимать с восторженным биением в ладоши любой кошачий концерт. Вместе с Анджело выступали еще четыре человека – блондинка лет сорока скандинавского типа за клавишными, какой-то бритый наголо мужчина средних лет с бас-гитарой, неотличимый внешне от него гитарист – разве что возрастом чуть помоложе, и барабанщик, которого я не запомнила в упор. Команда была собранная с бору по сосенке, я даже не запомнила, кто местный, кто приезжий, хотя они и представились. Пели старый добрый рок: Анджело и блондинка на подпевке. Ульяна не соврала, назвав манеру Анджело гипнотизирующей. Большого певческого голоса у него не было, пел он по-английски с заметным акцентом, порой перевирая слова, но это было, с одной стороны, не очень важно, а с другой – ложилось штрихом в общую картину, повторить которую было невозможно. И специфическая пластика (видимо, он когда-то учился танцевать, но что именно – не очень понятно), сочетающая гибкость и нервность, и внезапно сбивающийся ритм движения – он то носился по сцене, то застывал в летаргической неподвижности, и манера слишком близко подносить к губам микрофон, почти прижиматься к микрофонной стойке, встряхивать головой, отбрасывая назад растрепанные волосы, отлеплять от мокрой щеки прилипшую к ней особо упрямую прядку. Даже это имело значение. Я поняла, что пропала. Часовой концерт прошел незаметно. Я решила подождать некоторое время, пока они всё соберут, а потом позвонить Анджело по мобильному и вернуться домой вместе. Он поднял трубку не сразу. – Вера, круто было! Почему ты не пришла? Ты дома? Здравствуйте, я ваша тетя. Теперь я должна объяснять плохо говорящему по-английски итальянцу, что я тут. А если не объясню – то пилить по ночному городу в одиночестве. – Здесь я. В клубе. Тебя жду. Ты был просто великолепен! У меня слов нет, одни мысли, и те в полном беспорядке! Анджело неожиданно легко всё понял и быстро появился в зале. Вид у него был всё еще возбужденный, судя по всему, он еще успел слегка «накатить» с товарищами. – Привет, солнце! – Тут я уже не стала противиться, когда он полез обниматься. Он заслужил. – Ты где сидела? – Да вот тут же, совсем рядом. Вид у него стал несколько встревоженным: – Я видел этот столик. Мне показалось, за ним сидела не ты. Тоже девушка, но другая. – Наверное, это из-за освещения. Я была одна. Пойдем уже? Твое с собой? – Погоди... – Он провел ладонями по волосам, собирая их в хвост. – Черт. Сережку потерял. И не просто потерял – левая ладонь была в крови. Все-таки порвал ухо. Немудрено – так носиться… – Больно? – Нет, совсем ничего не чувствую. – Это та самая сережка, которую ты сделал? – Да. – Надо обработать ухо. – Сначала найти сережку. – Сейчас не найдем, – покачала головой я. – Лучше попросить администратора, пусть скажет уборщице, она обязательно найдет. Завтра зайдем. – Пожалуй. – У тебя есть чем... – Я показала на ухо. – Нет, только дома. Я потерплю, все в порядке. Платком вытру… На улице в лицо ударил разыгравшийся ветер. Мы шли молча, чуть нагнувшись ветру навстречу, в какой-то момент взялись за руки. Очередной угол срезали через двор и, зайдя за ветер, внезапно остановились. Анджело обнял меня и бережно прижал к себе. – Ты такая милая. Хочу тебя поцеловать. – Это плохая идея. Холодно и ветер. – Ты замерзла? – Еще нет, но скоро замерзну. А ты простынешь. Пошли домой. В подъезде, между нашим этажом и предыдущим, когда я уже подумала, что Анджело отбросил свое намерение как вздорное, и решила немного обидеться, он внезапно остановился и, посмотрев мне прямо в лицо, спросил: – Так можно поцеловать-то? – А ты как думаешь? – рассмеялась я. Целовался он идеально, губы у него были сильными, но деликатными, а руки умудрились потихоньку почти расплести мою косу, уж во всяком случае – основательно взлохматить. Когда уже третья шпилька зазвенела о бетонный пол, а четвертая запуталась в шарфе и противно колола шею, я со смехом отстранилась: – Анджело, ты хороший, но всё, хватит. Мне завтра нечем будет прическу делать. – Почему не оставляешь распущенными? Рыжий водопад... Ах ты же зараза итальянская! Да я и без тебя знаю, что у меня хорошие волосы. – А наш поэт писал: «Это рыжая ночь твоих кос». – Тоже хорошо. Рыжая ночь... – Он улыбнулся, пропуская между пальцами прядь. – Но ты права, пойдем домой. У Льяны там осталась бутылка чего-то вашего местного, оно неплохое. – Льяна купила что-то неплохое? По-моему, она всегда пьет какое-то дешевое дерьмо. – Это абхазское. Она сказала, они не дешевые. На вкус вполне приятное. А между прочим, не так уж он и плохо говорил по-английски. С утренними жалкими попытками не сравнишь. Собрав шпильки, которые можно было найти (Анджело без слов догадался и стал помогать), мы пошли домой.