Лунная одурь

Январь 2013 года Под утро мне приснилось солнце. Оно не то чтобы пригревало – тепла я не ощущала, но почти физически чувствовала его луч на закрытых веках, щеках, носу, губах. Кажется, такое бывает только в совсем-совсем раннем детстве – чувствовать свет с закрытыми глазами. Я потянулась лицом к нему, не открывая глаз, как кошка, дремлющая на подоконнике в весенний день под звуки капели. Меня разбудил толчок тревоги изнутри. Я открыла глаза за минуту до будильника. В окружающей реальности не наблюдалось ни солнца, ни чего бы то ни было иного светлого и радостного. В просвет тяжелых бархатных штор пробивалось что-то мутно-серое и невнятное. За ночь резко потеплело, и снег начал переходить в дождь. В голове была звенящая пустота. Я не помнила вчерашний вечер. Последнее, что я помнила, – был тот самый запах рядом с клубом, где должна была выступать Зире. Но заходила ли я туда? Слышала ли выступление? Не помню – с этого момента начинался провал. Наверное, ничего страшного со мной все-таки не произошло. У меня ничего не болело, и вообще я чувствовала себя физически вполне нормально. Рядом со мной лежал сотовый с заведенным будильником. Я вскочила с кровати и на всякий случай проверила сумку. Всё оказалось на месте. Планы на день были наполеоновские, хотя и не целиком связанные с мюзиклом. Все еще были непонятны перспективы на автограф-сессию, будет ли и в каком формате, с Натали по этому поводу должна была связаться одна из Тань – руководитель фан-клуба Анджело. У меня на всякий случай был записан ее телефон. А еще я хотела зайти в ГУМ понюхать духи: я с некоторых пор пристрастилась к селективной парфюмерии, которая как класс отсутствовала в Т… и не всегда была в дьюти-фри. Я раздвинула шторы и подошла к зеркалу. Вряд ли от него можно было ожидать приятного сюрприза, но и неприятных, тем не менее, не было. У глаз разводы туши и карандаша для бровей – вечером я, судя по всему, не умылась, – волосы торчали в разные стороны, но впечатления тусклых и больных не производили, лицо не выглядело одутловатым, глаза не были красными. Я скорчила зеркалу физиономию, модную у живущих в социальных сетях девиц: губки бантиком, бровки домиком, обе руки на левый бок, чуть-чуть выставить бедро и подать грудь вперед… Фу-ты ну-ты грабли гнуты! В общем, кажется, вчера обошлось без жертв и разрушений. Но для верности надо будет еще спросить у Кэсси. Вытащив из чемодана мешок с умывальными принадлежностями и махровый халат, придав себе вид скромного достоинства, я прошествовала в ванную. Благодаря извилистой планировке квартиры в дореволюционном доме мне пришлось пройти мимо кухни. Там Кэсси жарила хлеб в тостере. Она поздоровалась и посмотрела на меня таким острым взглядом, что мне стало немного не по себе. Умывшись и приняв душ, я пошла завтракать. Кэсси пододвинула мне чашку свежеприготовленного капучино, поджаренный хлеб, масло, нарезанную колбасу, а сама съела один тост с джемом и запила кофе без молока. – Сегодня пятница, постный день, – сказала она, поймав мой недоуменный взгляд. – Лиза… Я не помню, что было вчера вечером. Кэсси тут же поняла, о чем я говорю. – Я подозревала. Ты нормально приехала на такси, вполне связно разговаривала, не выглядела растрепанной, но глаза у тебя были пустые. Я пересказала ей все события вчерашнего дня – от разговора с Флоранс и до того момента, как чуть не упала в обморок перед входом в клуб. Кэсси слушала меня внимательно и как-то неестественно спокойно. – Вера, не хочу тебя пугать, но это снова она. Я поняла, о ком речь. – Ты меня не удивила. Но почему? Почему снова и именно сейчас? – Знаешь, почему мы разошлись с Мишкой? – внезапно перевела разговор Кэсси. Я слышала всякие сплетни от Стаси, но совершенно не хотела их повторять. Дескать, Михаил хотел детей, а Лиза оказалась бесплодной, хотя врачи не находили никакой болезни, и вроде бы на горизонте у него нарисовалась другая, которая в результате все-таки оказалась не беременной, но тем не менее они расстались, а бедная Лиза совсем в религию ударилась и засобиралась в монастырь, ведь католическая церковь разводы не позволяет, даже в таком случае. Короче, муть и грязь. Кэсси прочла эмоции у меня на лице. – Я была беременна четыре раза. Четыре выкидыша за полтора года. Проклятие пробужденной крови. У Анджело есть шанс – если он в своей итальянской глуши найдет 18-летнюю девственницу, не обремененную интеллектом, по крайней мере один ребенок у них получится. У меня и такого шанса нет. Я молчала, глядя в пол. Слов утешения не находилось, да в них и не нуждались. – Но мы развелись с Мишей из-за другого. Она не отдавала меня ему. Преследовала нас повсюду. Жаждала мести всем своим жалким эквивалентом сознания. Пугала. Серьезного вреда нанести она не могла, не на тех напала, все меры защиты были приняты, но настроение портила. Я надеялась, что ей надоест, она забудет – ведь на самом деле она не более разумна, чем животное. Кэсси надеялась, пока однажды весной не упала последняя капля, уже с реальной угрозой жизни. В мае они возвращались с дачи. 180 км/ч по шоссе под дождем в сумерках. Бьорн увидел прямо перед машиной женщину в белом – она появилась непонятно откуда. Тормозить времени уже не было, пришлось резко повернуть на обочину. Машина чудом не улетела в кювет. На следующий же день Кэсси забрала свои вещи и ушла жить к матери. Муж по телефону просил вернуться, говорил, что ничего не боится, все углы закрестит и больше на такую примитивную уловку не поддастся, а новую этой твари выдумать слабо. Кэсси не поддалась. «Ну-ну, – жестко сказала она, – кончится тем, что ты реального человека собьешь и сядешь». И, не дав мужу слова сказать, бросила трубку. Правда, он утешился довольно быстро, что и легло в основу сплетни, гулявшей весь тот год по обеим столицам. – Как ты натерпелась… – И это бывает всегда, когда кто-то слишком активно пытается вырваться из-под ее власти. Или если кто-то ему в этом помогает. – Ну тогда точно дело не во мне. Я не встречалась с Анджело с той самой зимы. Что я ей за противник… Мишка хоть тебя у нее из-под самого носа увел. И привел в церковь, а это ей как нож острый. Ты ж пошла креститься, только чтобы венчаться по всем правилам, верно? – Нет, не поэтому, – довольно жестко отрезала Кэсси. – Мишка православный, а я крестилась в католической церкви. Просто я знала, что вера – единственное серьезное оружие против нее. Я использовала Бога в своих целях, а ведь это тоже страшный грех. И была наказана. – Она закусила губу, сжала руки так, что побелели пальцы. Чуть помолчала и заговорила более спокойно и буднично: – А ты ей вполне себе противник, и именно в этом смысле. Анджело никогда ей не подчинялся по своей воле, удивительно, как он мог столько лет сопротивляться. Понимаешь – нельзя быть пробужденным и не принадлежать ей. Восемь лет назад ему это удавалось. – Он мне рассказывал. Лучше бы я этого не знала. – Я говорила, что летела через ряд от него в самолете. Он ужасно сдал. Все еще красив, но… – Да, я видела. Бедный. А каким полубогом он был, пока шел мюзикл. А потом ррраз – и всё. Как кончился спектакль, так и погасло пламя. – Мне тоже так кажется. Я видела «Гений». – Послушницу отпустили в театр? – Иногда можно. Кэсси честно попыталась сходить и… даже до конца не досидела. Спектакль был роскошный и какой-то лунно-одуряющий. В нем было что-то от атлантских мистерий. А потом, по прошествии времени, дурман развеялся, и в глаза бросилась вторичность задумки, банальность идеи и несоответствие визуального ряда содержанию. – Думаешь, среди продюсеров или режиссеров есть адепты? – Наверняка. Я бы зуб дала, что это Дидье. – Кто? – недоуменно спросила я. – Сценограф. Дидье Лесаж, известный кинорежиссер. Широко известный в узких кругах, я бы сказала. Я понятия не имела, кто такой этот Дидье Лесаж, но если так, то всё сходилось. Анджело не счел нужным скрывать правду и в одном интервью признался: он согласился на роль в мюзикле, только узнав имя сценографа. Тогда я подумала, что это был просто запланированный реверанс, но дело оказалось, видимо, не только в этом. И все же при чем тут была я? – Хочешь честно? – спросила Кэсси. – Сейчас уже ни при чем. Но ты слишком много знаешь, и она видела вас вместе. Если допустить, что вы снова встретились… – Это если допустить. Вопрос, была я в клубе или нет, оставался открытым. – Кэсси, слушай… Ты помнишь, во сколько я вчера приехала? – Точного времени не помню. – Но хотя бы до полуночи? Я пытаюсь понять – я сразу села в такси или еще побывала в клубе. – Дай подумаю… – Кэсси нахмурилась. – Скорее было заполночь... не знаю. Из «Данкин Донатс» мы стартовали в девять, значит, где-то в десять подошли к клубу, там минут сорок мерзли и ругались с охраной… а может и больше, я не засекала. Так что снова никакой ясности: то ли не пустила меня к нему шлюха эта всемирная, а то ли я натворила там такого, что даже ей тошно стало. Я пыталась шутить, но за черноватым юморком скрывала страх и жалость: Анджело был на передовой в этой войне. И я ничем не могла помочь, да и не знала толком, что происходит. Впрочем, последнее легко было отчасти исправить: если в клубе что-то происходило, это могла заметить Флоранс. Вот ее и следовало расспросить – в Сети или при встрече. Благо, телефонами мы обменялись. Еще мне губы жег вопрос, что там у атлантов с продолжением рода и почему у Анджело дети могут быть только от молоденькой девушки. Хотелось узнать подробнее, но Кэсси эта тема задевала лично, так что я как открыла рот, так тут же и закрыла. На сегодня ей хватит воспоминаний, а потом можно и спросить как-нибудь поделикатнее, без намеков на ее собственные обстоятельства.