Лунная одурь

Август 2005 года, Л., Бельгия Время подходило к пяти вечера. В клубе «Волшебный горшочек» было еще почти пусто, лишь в крошечном зальчике-закоулке, декорированном под комнату ужасов, постепенно собиралась компания. Пока только трое – лысый молодой человек с туннелем в ухе и две девушки: пополнее и помоложе – мертвенно напудренная готичная брюнетка в черном кружевном платье и тяжеленных гриндерах и загорелая худая блондинка лет 30 в рубашке-ковбойке. – Фабрис, – обратилась брюнетка (ее звали Мона) к молодому человеку, – ведь это же слава! Узнаешь ее в лицо? Фабрис не отпирался. Похоже, еще один из композиторов-неудачников (а вернее сказать, полуудачников), болтавшихся по клубам и барам в ожидании чуда, все-таки дождался. До сих пор в его портфолио была только музыка к паре короткометражных артхаусных фильмов, а теперь его позвали в композиторский коллектив нового мюзикла. И не абы куда, а в парижскую комеди мюзикаль к Давиду Силену. Все это, конечно, попса, коммерческий ад, как сказала бы его вторая спутница, мрачная Лис (и кто только из них с Моной готесса?): любой «тынц-тынц» и «умц-умц» раскрутят на ура, но не каждый день такое предлагается. Даже удивительно, как и через кого Силен на него вышел – сколько, по известной теории, нужно было рукопожатий? – Подробностями-то поделишься? – продолжала тормошить Фабриса Мона. – Погоди, Анджело дождемся, тогда расскажу. – Мы его дождемся? – картинно удивилась готесса. – У меня ощущение, что теперь ему не до нас. Решил, что гусь свиньям не товарищ. – Ладно тебе, – хрипловато подала голос до сих пор молчавшая Лис, – не ревнуй так громко. Она внезапно замолкла, а затем неожиданно резво подскочила приветствовать подошедшего к ним четвертого – невысокого молодого человека с мелированными волосами, собранными в небольшой хвост. – Анджело, чтоб тебя! – подала голос со своего места Мона. – Полгода пропадал! Тебя что, русские медведи съели? – Здравствуй, дорогая, ты сама любезность! – Молодой человек схватил в объятия и расцеловал сразу обеих девушек, пожал руку Фабрису и сел поглубже в угол. – Медведи меня не съели, а только покусали. Сейчас отросло то, что они откусили, и я пришел. – А почему без Селены? – Снимается, – коротко сказал Анджело. Лис с Фабрисом переглянулись: про Селенины «подработки лицом» все знали, равно как знали и причину, по которой она соглашалась черт знает на что. И очень надеялись, что «причина» эта не слышала о сегодняшней сходке и, соответственно, не нарисуется в присутствии Анджело, иначе мордобоя не избежать. Правда, насколько итальянец в курсе этой истории? Может, Селена ему ничего не рассказывала? Болтливая Мона решила проверить: – И ничего, что она оставляет тебя одного? Карим этого не терпел. – Вот уж кем никогда не интересовался, так это им, – нарочито небрежно отозвался Анджело. Мона и Лис синхронно опустили глаза. Они-то знали эту историю. Селена, когда еще жила с Каримом, не раз за рюмкой кофе жаловалась им то обеим, то по отдельности, что он не дает ей танцевать. То недоволен, что она слишком много времени проводит на репетициях и мало – с ним, то ворчал, что выступления заканчиваются поздно, потом стал критиковать: «за трайбл платят мало», «партнеры по танго лапают, а тебе нравится», «для латины костюм слишком открытый, у всей публики стояк», «поул-данс – не твой конек, крошка». Что заставляло популярную в тусовке девушку с бойким и независимым характером слушать дурацкие придирки, понять не мог никто, но Селена ему повиновалась почти беспрекословно и за год растеряла все контракты. А Карим словно с цепи сорвался – чем дальше, тем хуже. В конце концов во время очередной их ссоры (это случилось, когда Анджело был в России) Карим специально наступил ей на ногу своим тяжеленным ботинком. Лис отвезла ее в больницу, потом Селена несколько дней перекантовалась у Моны, где было повернуться негде, а потом переехала к Анджело, у которого места было достаточно, а вот с деньгами совсем труба. После этой истории с Каримом общаться перестали и, соответственно, не позвали на сегодняшнюю сходку, но мало ли кто мог ему сболтнуть лишнего. Когда Селена и Анджело стали жить в одной квартире, все были почти уверены, что ничем серьезным это не кончится: Селена встанет на ноги, и простодушный итальянец в очередной раз услышит «спасибо, ты самый лучший», да тем и кончится. Но вышло не так. У Лис была одна гипотеза, но ее она высказала один раз Фабрису, а вот Моне доверять не стала: разболтает. Пока Фабрис делился долгожданными подробностями и обещал замолвить словечко за старых друзей, подошла еще одна девушка – Алекса. У нее были все задатки для образцовой вечной студентки: она уже шестой год изучала испанскую литературу, но не прослушала даже половины полагающихся курсов, предпочитая тусоваться с музыкантами. – Фабрис, дорогой, ну где ты был со своим этим Фавном… Сатиром… Силеном год назад! – расхохотался Анджело. – Мы с Селеной тебя на руках бы носили и задрав штаны побежали за тобой в Париж. А теперь я без голоса и порчу глаза в издательстве, она хромает и собачится с фотографами... сплошные руины былого великолепия. Здравствуй, Алекса, а вот у тебя есть шанс. Будешь хорошо себя вести – Фабрис тебя возьмет с собой в Париж в комеди мюзикаль. – Ну-ка, ну-ка? – заинтересовалась она разговором, в котором с ее появлением стало уже три основных участника. – Анджело, а пойдем выйдем? – внезапно предложила итальянцу Лис, пока Фабрис соловьем разливался перед другими двумя собеседницами. – Есть у меня вопрос… – Ну спрашивай, чего уж там… – пожал плечами Анджело, когда они уединились от всех остальных. – Это не мое дело, но... – Лис внезапно замялась. – Я слушаю. – Анджело, у тебя был кто-нибудь в России? Итальянец посмотрел на нее весьма удивленным взглядом, потом отвел глаза, вздохнул и признался: – Да. – И Селена знает? Анджело кивнул: – Знает. Не от меня – от еще одной русской знакомой. Та, оказывается, залезла ко мне в телефонную книжку и выписала номер Селены. – И позвонила? Что ей было надо? – Решила порадеть за подругу, – невесело усмехнулся Анджело. – В результате Вера перестала с ней разговаривать. А за одним и со мной. Удалила меня из друзей в «Живом журнале». Полагаю, она сыта этой историей по горло. – А ты? – А я остался как дурак с помытыми ушами. Но что ни делается, всё к лучшему. Я по Селене сходил с ума четыре года, вы все видели, – широко, но несколько натужно улыбнулся он. – Можно подумать, мне сейчас есть на что жаловаться. И Лис в очередной раз подумала привычную для нее мысль: какими идиотами становятся не самые глупые люди, когда речь заходит о любовных делах. *** Май 2005 года, Москва, Россия Малый зал Центрального дома литераторов, оформленный в бело-кофейных тонах, был полон, некоторые даже стояли за последним рядом стульев: выступавшая сегодня поэтесса, неожиданно для некоторых посетителей поэтического вечера, оказалась популярной. Пестрая публика – от интеллигентных старушек до молодежи в косухах – слушала внимательно, и в ней не особенно выделялась молоденькая девушка с распущенными темно-рыжими волосами почти до пояса, одетая в черные джинсы и джинсовую куртку. Творческий вечер плавно двигался к завершению. От духоты в полном зале открыли окна, и в них веяло влажной прохладой. ...Даже ежели ветер, посланный в край восточный, или докатывающиеся до сердца всполохи грозовые… Первая в этом году гроза шумела именно сейчас – гром заворчал минут пять назад, и уже вовсю барабанил по кустам и крыше дождь. …Красноречивый куст, свет полуночный… Девушка нервно вскинула голову и закусила губу: конец зимы и весна впрямь были полны знамениями, да только не было пророка, чтобы их истолковать. …Жук-олень залетный, избранный в вестовые… Даже если цыганка, прицепившаяся у вокзала, или убогий Алеша – прозорливый из Оскола… Вера, сколько себя помнила, была лучшим объектом для приставаний всяких сумасшедших, юродивых, цыганок, бродячих проповедников. Не то чтобы им удавалось слишком много от нее добиться, но они были всегда. И никогда их не было так много, как этой весной. …Или сама душа, когда она засыпала, или сам ангел Господень, спустившийся от престола… Хотя бы в одном поэтесса соврала: ангелы от престола в эту сумасшедшую весну не спускались. Знамения были какими угодно, только не светлыми. Конец февраля, март и апрель – все те месяцы, которые прошли с некоего электронного письма, отправленного Верой сразу по возвращении из Питера и оставшегося без ответа – тянулись в полусонном оцепенении. Вера ходила на работу, бодро спорила с начальством, выбивая себе дополнительную оплату за сверхурочные часы, на пару с соседкой затеяла ремонт в съемной квартире, но все равно как будто не жила, а видела сон и периодически вспоминала о том, что надо проснуться, но проснуться не получалось. В этом сне была клубящаяся тьма в углах, бледно-зеленая покрытая нечистыми пятнами луна, радужные разводы бензина в лужах, шепотки из подворотен, тени в сумерках и мутная кисея, туманившая зрение днем. В саму пасхальную ночь, буквально три дня назад, какая-то побиравшаяся у церкви сумасшедшая старуха схватила Веру за руку и заговорила прерывающимся, птичьим от страха голосом: «Уезжай, он тебя погубит, ворон летит – костей не соберешь!» С помертвелым от напряжения лицом и сжатыми губами девушка дослушала стихотворение. Оно оказалось последним, и людской поток вынес ее из зала на улицу, где только-только отшумела короткая весенняя гроза. Наступали сумерки, в лужах белели сбитые дождем лепестки яблонь и сирени, воздух был свеж, и об ужасах весны думалось отстраненно. Не поверю им больше! Осажу твоими словами: — Только Господь соединяет судьбу с судьбою! Незатейливый звук на мобильном прозвучал ровно за минуту до того, как Вера вошла в стеклянные двери метро. Остановившись, она достала из сумки не умолкавший телефон и увидела на экране номер Льяны. Она с отвращением сбросила звонок. …Даже ежели херувимы с шестью крылами возвестят троекратно, что я любима тобою… В самом конце апреля Вера поцапалась с Льяной. Та взяла на себя слишком много. Несколько раз звонила Анджело, в какой-то момент даже набрала Селену и высказала ей – Вера боялась подумать, что именно. Льяна обижалась и уверяла, что заботится о ней, раз та, дура, не хочет сама о себе позаботиться, психовала в трубку, крича, что за мужчину нужно бороться, и если на горизонте нарисовалась эта стерва – не надо делать вид, будто у тебя кровь что вода, не надо молчать, прятаться и чего-то ждать. «Ты на что надеешься? Думаешь, ты его гордо отвергнешь, а он будет вокруг тебя нарезать круги? Ну уж нет, так не бывает!» Эта вакханалия, к тому же развернувшаяся на самой Страстной неделе, оказалась кульминацией этой отравленной демонизмом весны. Уже ничего не хотелось так, как просто вырваться на свободу. …Опущу глаза, напрягая ресницы, веки, и скажу, как учил ты — спокойно, внятно и больно: — Никогда он меня не любил! И уже вовеки — не полюбит... Не лги, лукавый, довольно!* И Вера решилась. Она набрала иностранный номер, на который не звонила ни разу и уже не раз порывалась стереть из памяти телефона. Сколько в Льеже сейчас времени? Пять, шесть часов вечера? Трубку подняли. Услышав «алло!», Вера не своим от напряжения голосом процедила сквозь зубы несколько фраз по-английски и нажала отбой. – Верочка, я на вас все глаза проглядела за вечер, а вы на меня ноль внимания! – Анна Львовна! Ой, простите, Аня. – Вот так-то лучше. – Моложавая, изысканная третья жена маститого литератора, едва нагнавшая Веру у метро, снисходительно улыбнулась. Они пересекались несколько раз осенью на литературном кружке, который прекратил свое существование уже к новому году. Анна Львовна любила покровительствовать молодежи. Вера сама не писала, но ее замечания о чужих стихах были меткими, что изобличало задатки литературного критика или литературоведа. Впрочем, сейчас дело обстояло гораздо прозаичнее: очередному издательскому проекту, недавно получившему сразу несколько грантов, позарез требовался корректор с хорошим филологическим образованием. К тому же на подходе был сайт, и его тоже выпускать в люди без корректора было как-то неудобно. На оплату решили не скупиться. Все эти соображения Вера выслушала даже с чрезмерным, на взгляд Анны Львовны, энтузиазмом. Продышавшись, уже более спокойно осведомилась: – Удаленная работа вас устроит? Например, если я не буду всё время находиться в Москве. Да, вполне – был ответ. Через три дня в ящике Вериного домашнего письменного стола лежал железнодорожный билет до Т…, на рабочем письменном столе – заявление об увольнении, а в ящике электронной почты – письмо от профессора Т…ского университета Натальи Леонидовны Лыковой, в котором та соглашалась принять Веру к себе в аспирантуру. Еще одно электронное письмо она сама писала всю ночь и хотела отправить на адрес на бельгийском домене, но под утро мысли спутались, и она выбросила многостраничный выкидыш эпистолярного жанра в корзину, а по нужному адресу ушла одна-единственная фраза: «Только попробуйте не быть счастливы!» * Стихотворение Олеси Николаевой