Лунная одурь

Сентябрь 2006 года, Париж – Милан Происходившее напоминало фильм – из тех, которые, будучи увидены в детстве, накладывают на душу отпечаток, остающийся иногда на всю жизнь. Кастинг в три тура остался позади. Анджело сразу пришел на третий – ему покровительствовало самое высокое начальство, – Алекса честно прошла все три. Никто не верил, что у нее получится, да она и сама, по правде говоря, не очень. Алекса – тусовщица и сплетница, Алекса – денежный мешок, Алекса – «хочу проснуться знаменитой». Другие девушки в компании ее едва выносили, парни, которых она меняла как перчатки, не принимали всерьез, Анджело, с которым у нее никогда ничего даже близко не было, то подшучивал, то призывал взяться за ум: «Чтобы проснуться знаменитой, нужно заснуть очень хорошо поработавшей и лучше трезвой: пить будем потом». Когда Алекса прошла в третий тур, итальянец перед всей честной компанией принес ей извинения. Девушка получила удовольствие от кинематографичности сцены. А также от того, что Анджело перестал уже ломаться как брюссельская вафля и решил точно так же продаться, благо, не задешево. Что она с самым невинным видом и высказала всем. Но задирать Анджело, как всегда, оказалось неинтересно. После третьего тура организаторы замолчали на месяц, и Алекса уже решила было, что не судьба. И внезапно этот звонок. На проходной в шесть вечера собрались знакомые лица. Двоих Алекса видела мельком в очереди на первый тур: Эви и Флавьен – так, кажется. Лицо румяной блондинки Ирэн было знакомо абстрактно, непонятно откуда, а песни Солюса, тогда еще совсем молодого, Алекса слышала в детстве. Анджело стоял поодаль от остальных, привалившись к стене, с видом лихим и придурковатым, одетый так небрежно, как никогда не позволял себе в Льеже, растрепанный, увешанный бесчисленными цепочками и амулетами, даже серьгу в правое ухо вдел, чего никогда не делал после России (там был жутковатого вида шрам – Алексу передернуло, когда она впервые это увидела). Видимо, он решил, что раз уж продался на галеры, то проводить время надо с приятностью и троллить всех, кто попадется под руку. Их встретила уже знакомая ассистентка – она же провожала их по бесконечным коридорам студии на кастинг. Но сейчас их вели в другое место. Это была площадка на крыше под открытым небом, заставленная растениями в горшках. Цвели и благоухали крупные осенние розы, а с крыши открывался великолепный вид на вечереющий, уже прохладный, но еще сухой и ясный осенний Париж. И это было как в кино, Алекса только не помнила в каком. Давид Силен, жгучий брюнет лет 50, с грубовато-импозантным лицом француза-южанина (по матери он был корсиканцем), поздравил всех с прохождением кастинга и официально представил их друг другу. – Солюс – Леопольд Моцарт! – Некогда известный, но быстро позабытый капризной публикой певец слегка поклонился всей честной компании. – Эви Ренье – Наннерль Моцарт! – На милом, остреньком личике маленькой русой девушки появилась легкая растерянность – это был ее первый большой проект. – Ирэн Кутюрье – Констанция Вебер! – Румяная блондинка раскраснелась еще сильнее. – Флавьен Мишо – Антонио Сальери! – Круглолицый юноша лихо сделал обеими руками «козу» и заразительно расхохотался. – Алекса Маэс – Алоизия Вебер! – услышала Алекса, и счастье, всё нараставшее в ее душе с самого начала вечера, достигло высшей точки. – Анджело – Вольфганг Амадей Моцарт! – прозвучало в завершение, и итальянец изобразил щенячий восторг простодушного паренька из глубинки, в роль которого решил вжиться на ближайшее время. Детство в Калабрии – шикарный козырь, возможность с нуля слепить легенду, по гениальной своей банальности достойную замыслов Давида. Из студии Алекса и Анджело вышли вместе. У итальянца было время до ночного поезда Париж – Милан: он собирался навестить родителей и сестру. Алекса собиралась провести в Париже еще пару дней. Они засели на террасе кофейни. Разговор не клеился, и Анджело уткнулся в графический планшет, купленный на смену альбому в синей обложке. – Работу доделываешь? Для издательства? – небрежно осведомилась Алекса, просто чтобы что-нибудь сказать. – Не совсем. Хотя если кто не знает, может решить и так. Я давно должен был это сделать. Короче, сама смотри. – И он протянул ей планшет. Это была картина в жанре фэнтези. Девушка с длинными темно-рыжими волосами подняла меч к небу, половину которого занимала неестественно огромная ущербная луна страшного синевато-мертвенного цвета. Жест девушки был несколько театрален, а на лице читалось отчаяние и решимость – как будто ей ничего не оставалось, кроме храбрости смертников. – Какое кольцо... – Алекса указала на руку воительницы с огромным аметистовым перстнем. – Оно существует в реальности? – Да. И сама она тоже. Давным-давно в далекой Галактике... – Твоя бывшая? – Нет. – Ну, значит, землячка, итальянка? Анджело взглянул на экран мобильного: времени оставалось только-только успеть к поезду. Расспросы Алексы остались без продолжения. А в поезде ему приснился сон. Анджело мог проделывать такие вещи и наяву, но не злоупотреблял. Он видел недавнее прошлое: скорее всего, дело происходило минувшей весной. Снилась ему бедно или, скорее, аскетично обставленная комната со светлыми обоями, рисунок на которых напоминал деревья в японском стиле; винно-красные шторы отгораживали пространство комнаты от всего остального мира. За письменным столом сидела Вера и еще какая-то совсем молоденькая девчушка, которая читала наизусть, периодически сбиваясь и забывая слова: – В темных расселинах ночи Прялка жужжит и поет. Пряха незримая в очи Смотрит и судьбы прядет. Смотрит чертой огневою Рыцарю в очи закат, Да над судьбой роковою Звездные ночи горят. Вера слушала, одобрительно кивая, а в тех местах, где ученица сбивалась, взглядывала на нее внимательно и нетерпеливо, ободряя и будто подталкивая вперед. Мира восторг беспредельный Сердцу певучему дан, В путь роковой и бесцельный Шумный зовет океан. Сдайся мечте невозможной – Сбудется, что суждено. Сердцу закон непреложный, Радость-Страданье одно. Когда девушка закончила чтение, Вера посмотрела на нее с легким лукавством: – А теперь, как бы ни было жаль разрушать алгеброй гармонию, будем заниматься анализом текста. Тема лирики Блока у вас на экзамене должна от зубов отскакивать! Путь твой грядущий – скитанье, Шумный поет океан. Радость, о, Радость-Страданье – Боль неизведанных ран! Всюду – беда и утраты, Что тебя ждет впереди? Ставь же свой парус косматый, Меть свои крепкие латы Знаком креста на груди! Анджело разбудил сигнал мобильника, оповестивший, что до прибытия в Милан осталось 20 минут. А дома были объятия родителей, завтрак, к которому поспешила со своей съемной квартирки – на троих студенток Миланского университета – сестра Вероника, брат Джованни обещал приехать к обеду. Анджело рассказывал о контракте с Силеном, показывал свои рисунки в планшете, включая последний, который дорисовывал уже на ходу. – Анджело, – удивилась Вероника, – с чего это тебе пришло в голову рисовать Алессандру? – Кого? – Алессандру Мартинес. Она играла принцессу Фантагиро в сериале. Анджело чуть не поперхнулся соком, который пил. Об этом он даже не подумал. Любимый сериал сестры в детстве, он же сам караулил исполнительницу главной роли, чтобы взять автограф. И надо же – совсем забыл ее лицо. – Это не она, – прокашлявшись, возразил он. – Одна знакомая девушка. – Ай, Ника, – вмешалась синьора Симона, – многие его девушки походили на Фантагиро, это я давно поняла, странно, что не заметила ты. Да они у него все только двух типов: рыжие и задиристые или еще этакие томные дивы с зелеными глазами и какой-то лунной одурью во взгляде. – Анджело, – перебила мать Вероника, – а это Селена, что ли? Ты про нее столько рассказывал, а фотографий мы ни разу не видели. – Ну что ты, Ника, – возразил брат. – Селена, как говорит мама, принадлежит к другому типу. Она чудесная, вы увидите, и не только на фото! – У вас всё так серьезно, что ты хочешь знакомить ее с нами? – округлила глаза Вероника. – Куда уж серьезнее. Мы планируем пожениться следующей весной.