Дом для Кузьки

Андрей проснулся из-за трели будильника, выключил его и с удовольствием потянулся. – Доброе утро, – пискнула проснувшаяся Катя. Она потянулась было к тумбочке за очками, но замерла, когда Андрей обнял ее. – Доброе, Катюш, но есть способ сделать это утро еще лучше. Он поцеловал ее в шею, стал покрывать поцелуями ее ключицы и грудь, чувствуя, как от его нежных прикосновений твердеют ее соски. «Грудь-то у Пушкаревой немаленькая, как раз третий размер, – удивленно отметил он машинально, – и как она умудряется это маскировать? Под одежками а-ля Шапокляк еще и не такое спрячешь, но ведь она как-то надевала и вполне миленькое платье в горошек, там-то как она ухитрилась? Может, белье неподходящее?..» А потом все мысли куда-то выветрились, растворились в ощущениях и эмоциях. Сформулировать все для себя он смог уже только когда принимал душ: «Жданов, а ведь ты уже не просто влюбился-увлекся. Это бы как раз прошло после пары ночей вместе. Тебе с ней не только спокойнее и надежнее, тебе и спать с ней больше нравится, чем с Кирой. Причем, и в смысле «засыпать и просыпаться», и в смысле секса. Ну что за напасть?!» На работу они все же успели вовремя. Вернее, он успел, а Катя опоздала на пять минут – уговорила его высадить ее за пару кварталов, поэтому и пришла чуть позже. Впрочем, Виктория явилась только через полчаса, и к ее приходу они оба уже вовсю работали над планом показа, присланным Юлианой. * * * Дни без Киры показались Андрею «отпуском без отрыва от работы». Она не звонила каждые пару часов, не наведывалась в его кабинет, не рассуждала о поисках квартиры и выборе ресторана для свадьбы. Все это его прежде злило, но он только сейчас почувствовал, насколько приятнее жить без всех этих раздражителей. А ведь когда-то все с Воропаевой было иначе. Желание контролировать каждый его шаг было у нее всегда, но масштабы контроля увеличились именно после того, как он сделал ей официальное предложение. Увеличивались они по нарастающей, и поэтому он даже не сразу понял, что происходит. «Говорят, так ведет себя лягушка в кастрюле с водой, – мысленно хмыкнул Андрей. – Если воду нагревать постепенно и медленно, то лягушка не почувствует изменений и может медленно свариться заживо. Интересно, а сейчас уже поздно «выпрыгнуть»? Какая сейчас температура воды в моей кастрюле? И если выпрыгнуть, то что будет «за бортом»? Тоже кипяток? Или жидкий азот? Расстаться с Кирой – гарантированно потерять место президента компании, потому что на ближайшем же Совете Директоров она будет голосовать за СашЕньку. А как только он станет президентом, всем станет ясно, что компания в долгах и заложена НикаМоде. Кошмар. Но… А вдруг он и так уже все знает из «Вестника»? С него станется этот журнал прочитать и ничего не говорить до Совета, чтобы устроить спектакль при всех. Что же делать, Жданов, что же делать?..» Никакого решения в голову не приходило. Было страшно решиться открыть все карты и сознаться на Совете о реальном положении дел в компании – ведь тогда у него не только отнимут место президента, но и отец окончательно разочаруется в нем. Думать об этом было неприятно, поэтому Андрей старался на эту тему и не думать. Тем более, на работе было чем занять голову – подготовка к показу шла полным ходом, к тому же появился шанс наладить контакт с одной японской компанией, и он старался этот шанс не упустить. Если повезет, будет у Зималетто контракт с японцами, а это же прорыв на азиатский рынок! За несколько дней он неожиданно привык ехать домой вместе с Катей, ужинать с нею, а потом перебираться на диван, поближе к камину. Теперь казалось странным, что он раньше думал, будто она ничем не интересуется, кроме экономики. И как он вообще мог ничего о ней не понять во время их «свиданий»? О чем они вообще тогда говорили? Но ведь говорили же о чем-то. Оказалось, что им даже театр один и тот же нравится – «Мастерская Петра Фоменко». Только он туда ходил с родителями – Кира любила лишь балет, Ромка предпочитал зрелищные мюзиклы. А Катя – одна. Они всегда брали билеты в первые ряды, а она дежурила за студенческими бесплатными билетами, а потом ходила на задние ряды. Ее родители театр не любили, считали пустой тратой денег, которых и так не хватало, Зорькин же любил только кино. – И вот что удивительно, – рассуждала раскрасневшаяся от эмоций Катя, – они ставят такие акценты, вытаскивают такие детали спектаклей, которые я прежде, в других постановках или при чтении, не замечала совсем. И вот так смотришь, удивляешься, а потом сверяешься с текстом – да, слово в слово сыграли. Только сыграли так, что ахаешь: «Ну как же я раньше-то этого не поняла и не увидела?!» И еще раз задумываешься, что все увиденное – очень созвучно и теперешней жизни, о чем бы они не играли – о начале прошлого века или о шестом веке до Рождества Христова. – Забавно, я думал это только я один такой зануда, что с текстом после спектакля сверялся, – рассмеялся в ответ Андрей. – Слушать Катины рассуждения было приятно, но оставался странный осадок – пригласить ее сходить вместе в любимый театр он решиться не мог, и от этого чувствовал себя предателем. – Андрюша, ты просто в метро из театра не возвращался, – покачала Катя головой и тоже улыбнулась. – Там то и дело видишь попутчиков, которые листают книги, по которым только что посмотрели спектакль. Знаешь, это так здорово, сесть в вагон, открыть книжку и увидеть, что сидящий напротив человек тоже «проверяет» что-то свое. Он соглашался, обсуждал особенно понравившиеся моменты, а после одного такого обсуждения потом долго не мог уснуть ночью – вспоминался спектакль «Три сестры», как он его смотрел первый раз, так и не удосужившись прочитать пьесу до спектакля. Переживал за своего тезку и его сестер, думал, что Наташа со временем поймет, во всех смыслах разницу между «зеленым» и «матовым», будет тянуться наверх, и в этом и будет смысл – в росте, в развитии. Не подумал тогда, что она может оказаться бездушной и неспособной расти. В начале второго действия Наташу ему было именно жалко – Прозоров же ее явно не любит, она ему скучна и уже почти безразлична, он уже не раз пожалел, что женился на ней. Сестры ее избегают, да и на уме у Наташи только лишь ребенок. Ее измена с Протопоповым Андрея покоробила, но он сначала попытался ее оправдать: Наташе плохо, она чувствует нелюбовь мужа и его сожаления о женитьбе, возможно, сама начинает жалеть о женитьбе, а потом внезапно проступило, что она прогнала ряженых и разрушила праздник, якобы потому, что ребенок болен, но тут же сбежала от больного ребенка на гулянку. Лицемерка! А потом был момент, когда его тезка наедине с самим собой называл Наташу «мелким, слепым, этаким шершавым животным» – с ненавистью и презрением, с отвращением и раздражением. Вроде бы и за дело Прозоров так ее называл, но звучало жутко. И тогда ему даже не приходило в голову примерить эту роль на себя. Он тогда о женитьбе вообще не думал. А теперь невольно проводил параллели, и от них становилось тошно. Кира и Ромка должны были вернуться в понедельник, выходные были свободны, и в пятницу утром Андрей решился на хулиганство. Позвонил Катиным родителям, извинился за форс-мажор и сказал, что ему необходимо уехать в командировку в Подмосковье на выходные, а без Катиной помощи он не обойдется. Зато в воскресенье он обязуется доставить Екатерину Валерьевну прямо к дому. Валерий Сергеевич поворчал немного для порядка, но от нескольких комплиментов талантам его дочери растаял и тяжело вздохнул: – Ну, раз надо, так надо, Андрей Палыч. Вы только напомните, пожалуйста, чтобы она завтракала и ужинала, а то Катюша у нас человек увлекающийся… Клятвенно пообещал лично проследить, чтобы она завтракала, обедала и ужинала, причем вовремя. Кажется, убедил. Эти выходные они провели в его квартире безвылазно. Андрею очень хотелось, чтобы они растянулись как можно дольше, но вечер воскресенья наступил до обидного быстро. Оставалось только наблюдать, как Катя собирает вещи в сумку и проверяет, не забыла ли она что-то в ванной или на кухне. Хотелось, чтобы она осталась тут и дальше, но что он скажет Кире? И без того не ясно, как выкручиваться теперь перед консьержкой. Еще и свадьба эта надвигающаяся снежной лавиной… А Катя поняла все правильно – что она уходит из этого дома навсегда. Она уже надела сапоги и пальто, но вместо того, чтобы натянуть берет, вернулась на кухню: – Кузенька, Кузьма Кузьмич, давай это будет твой дом? Андрею без тебя будет плохо, ты тут нужен. У него скоро будет семья, дети. Ты ведь ему поможешь, правда? Она погладила куклу по вихрастой голове и улыбнулась: – Андрюш, пусть лучше домовой хранит твой уют. Так будет правильнее. Андрей неопределенно пожал плечами. Лгать Кате сейчас и убеждать ее, что свадьбы не будет, язык не повернулся. Но отчего-то вспомнился сон, в котором он так ничего не сделал, чтобы защитить Катю. К дому Пушкаревых ехали молча. Настроение у Андрея было отвратительное. А когда Катя поцеловала его в щеку – не в губы! – перед тем, как выйти из машины, на душе стало и вовсе погано. И ведь ничего не изменишь.