That's it, I'm crazy

В клубе было жарко и накурено. Воздух так и расплывался волнами табачно-травяного марева. Со сцены оглушительно заливался джазовый оркестр, у шестов крутились милые полуголые дамочки. Дешёвая иллюминация блистала всеми цветами гнусной радуги, и алкоголь лился реками. Сегодняшняя компания Энджела угощала его кто во что горазд: коктейли с говорящими названиями "Оргазм" и "Секс на пляже", потом что погорячее - виски с содовой и просто шоты водки; Даст веселил благодарную публику, заливая в себя разом по четыре рюмки. Изображал на всё готовую куколку, мило хихикал, а сам всё метил вглубь вип-ложи: на горизонте маячила перспектива оседлать колени влиятельного дядьки с плазмой вместо головы. Клуб вообще славился безалаберностью охраны и отсутствием цензов, так что пускали кого попало и за здорово живёшь. Сюда набилась толпа разнообразного сброда: клерки, воры, наркоманы и бездельники, промышлявшие праздношатанием на профессиональной основе. Окружающее могло бы напомнить Энджелу эпизод из классической русской книжки, которой он никогда не читал, потому что он вообще не читал - но тут извините, глупо удивляться отсутствию алкоголя в магазине детских сладостей. Эти оболтусы, мещанишки средней руки засыпали его пошлыми прибаутками и предложениями всего чего только можно - но никак не порядочных денег. Справа к нему лезли целоваться, слева уговорчиво бормотали, а в целом, кажется, начинали подозревать, что Энджел над ними издевается. Бойчее всех приставал какой-то негодяй, наподобие болвана-Трэвиса, с холодным взглядом рыбьих глаз и стоящими дыбом жёсткими волосами. Он потрепал Даста за плечо и принялся мрачно и долго рассказывать какой-то анекдот. Как-то там Чарли? На душе у Энджи было муторно. В голову то и дело лезли мысли об отеле, о приветственном сиянии фонарей у парадного входа, о тёмной, долговязой фигуре Аластора. Всё это было полно значения, всё было недаром. И если он сбежал сегодня ради дрянной вечеринки и сомнительной компании, если здесь и правда его настоящее место, то почему ему так паршиво? Не дождавшись реакции на шутку, его ухажёр смачно затянулся и выпустил дым боком, скривив губы - одна из немногих гаденьких привычек, от которой Дасту делалось по-странному противно. Он повёл рукой по вспотевшему розовому бедру, состроил гримасу, а после сладостно крякнул, сжав искомое всею наглой лапищей. Энджи, как-то проворонивший момент, испуганно пискнул и хватил по лапе двумя руками, другими двумя отвесил негодяю мощную пощечину. Тот пьяно завозился, напирая на Дасти с грозным неразборчивым рычанием, и то же самое его товарищи. Энджел понял, что дела херня и принялся соображать, как теперь следовало действовать. В тот момент, когда его вдавили лицом в стол и принялись выворачивать руки, всё вокруг затихло и замерло. Из угла завизжала какая-то стриптизёрша. Даст близоруко прищурился на вход, извернувшись шеей. Никто бы и не успел ничего сделать, даже если бы попытался: тьма скользнула в помещение хищным зверем, дохнула могильным холодом. Энджел услышал рядом хруст ломающихся костей, а затем ощутил себя поднятым над землёй. Он чувствовал, быть может, то, что чувствует полумертвый лист, медленно падающий на поверхность воды - странная поэтическая ассоциация, кадр-воспоминание на потертой кинопленке его отвратительной памяти. Снаружи было скверно. Главным образом потому, что там его ожидало улыбающееся лицо Аластора: в ртутной тени, обрамленное тусклым светом уличного фонаря. Вечер вздрагивал от продувного ветра, как и всегда, как и водилось в это время года. - Ты! - Энджел горячился, отфыркивался, как будто превозмогал что-то в себе с каждым словом. - Ты думаешь, ты знаешь, что мне нужно!? Ведь и сам не веришь во всю эту искупительную лабуду? "На свете нет ничего, что спасло бы этих грешников", помнишь? - Не похоже, чтобы твои приятели были дружелюбно настроены. – Аластор описал полукружие концом своей трости, указывая на дверь клуба. – Или это такая платная услуга? Хотелось бы взглянуть на твой прайс-лист! Невидимая аудитория заволновалась, но как-то быстро сникла. - Вижу, становление на путь истинный идёт полным ходом. Не забудь отчитаться перед Чар… - Чарли будет крайне недовольна. Нами обоими. – Что-то дрогнувшее в неизменной улыбающейся маске вынудило Даста заткнуться. Аластор переменил руку со спящим микрофоном, отвернул лицо в тень, но Энджел всё равно видел, как он растирает в пальцах напряжённую переносицу. Словно мучается головной болью. Словно пытается вспомнить нечто важное. - Не боишься, что она не пустит нас за порог? – Проговорил Даст, потирая затылок. – Типа, я не спрашиваю, в чём ты там провинился, но если… - О, нимало. Принцесса не из злобливых. - Это точно… - Энджи с удивлением ощутил, как в груди запрыгал приятный беззаботный смех. За истерической хрипотой помех, похожей на убогий автотюн, было трудно определить, был ли настоящий голос Аластора переливчатый баритон или увесистый бас. Зато понимающая интонация проскользнула совершенно явно, и это разрядило обстановку. Столб жёлтого света коротнул и забился, как пришпиленный мотылёк, но сейчас же пришёл в норму. Аластор щёлкнул гравированной крышкой карманных часов. - Ночь молода. Будь в отеле к рассвету. - А ты туда – сейчас? Может, с тобой пройтись? Давай. Давай, Дасти, флиртуй с «непредсказуемым источником угрозы», «порочным духом таинственности», который отшил тебя не далее чем вчера. Аластор стал раздеваться. Прежде, чем Энджел успел сморозить шутку, или заорать от восторга, или броситься демону на шею, как в самом забористом эротическом сне, на его плечах оказалось аласторово пальто. Радио демон, будь он неладен, отсалютовал Дасту микрофоном и был таков: просто развернулся и пошёл вниз по скату шоссе, не оглядываясь. А Энджи стоял и смотрел, ещё долго после того, как демонические очертания растаяли в бездонном мраке адской ночи. Ему неизъяснимо казалось, что непривычная тяжесть дорогой материи, и теплота, окутавшая сверху донизу, и запах восхитительного парфюма, которым вмиг пропиталась его заиндевевшая шёрстка - всё была игра каких-то чудесных сил, не иначе. Закинуться хотелось так, что свербело в носу. *** В аду не шёл снег и, Дьявол упаси, Рождества не праздновали. Отсчёт годам давали башенные часы на центральной площади, что показывали дни до зачистки, и не более того. Но вот зима как таковая всё же была; Энджел её особенно не любил. Воздух становился стылым, кусаче-холодным. Все привычные запахи (серы, горелого мусора) ощущались острее, неотвязнее, и, будь Энджи из брезгливых, ни за что бы не смог выйти наружу без того чтоб зажать свой аккуратный нос. Он изо всех сил кутался в короткое пальтишко из тонкого сукна, растирал ладони в кожаных перчатках - всё равно, ничего из этого не спасало от ледяного ветра, когда ему часами приходилось выжидать очередного мудака-клиента. Одеваться тепло означало иметь трудности с тем, чтобы предложить себя, а на стильную шубку Даст бы не накопил никогда в жизни: всё уходило на наркоту. В ту зимнюю ночь, когда Аластор появился в аду, ветер так и бушевал на улицах Пентаграмм-сити, снося всё на своем пути с утробным воем. Энджи смотрел в окно, на двойные прохудившиеся стёкла, которые дребезжали так, словно были готовы выпрыгнуть из рамы. О ту пору Дасти был совсем ещё зелёным, пережил от силы пару зачисток и трясся за свою шкуру (будто было чего бояться: умереть во второй раз); в такой час квартирка-клоповник на окраине казалась ему раем. Энджел сидел на грязном потасканном матрасе с торчащими ржавыми пружинами: здесь в него кончили с полчаса назад. Кроме того на полу валялась уйма использованных шприцов, был старый телек, водружённый на коробку из-под пиццы. Клиент-наркоман, любезно приютивший Энджи, предпочитал ебаться, врубив на полную музыкальный канал. А теперь Даст тихо пил дешёвый энергетик через соломку, пока по его лицу плясал кроваво-алый флуоресцент. Не было неостроумных комментариев ведущих, не было дебильной музыки из заставки новостей, ничего не было. Только взрывы, рёв огня, вопли жертв. Потом в кадре появилось его лицо, заслонив собой всё. Огромные рога, неподвижный оскал, багровые, налитые кровью глаза, в глубине которых плескалась необузданная сила, не подвластная ни Богу, ни Дьяволу, ни одному из земных правителей. - Эй, классно сосёшь трубку! Это клиент Энджи вернулся из уборной - с идиотски-отсутствующим выражением лица и красной полосой от жгута на предплечье. Обычно Даст был острым на язык, если кто наглел и отпускал подобное в его адрес, а тут смолчал. Он наклонялся над вялым пахом, брал в рот, терпел сдавившие на затылке пальцы, а сам всё смотрел, не отрываясь, на экран, который вначале поплыл серыми помехами, а после погас совсем. *** Да, Энджел прекрасно помнил эту ночь, как не помнить. Все последние годы он почему-то находил нужным скрывать это даже от самого себя, не то что от адской принцессы и её подружки. После сцены под фонарём его первое желание было – свернуться на мостовой в жалкий, дрожащий клубок и просто зарыдать от этого всего, обнимать, тереться об ткань, может, даже спустить для разнообразия. Ну, вот так, на запах. В конечном счёте Даст поступил мудрее: насилу выпутался из модного пальтишка, что чуть не волочилось за ним по дороге, и понёс продавать. Отменная мышечная память, а не то просто развитое чутьё несли его в направлении ближайшей барахолки, в которой интересовались подобными штучками. Декорации, постепенно возводимые вокруг, были свежи в памяти. Вероятно, Энджи бы даже угадал тот самый домишко, где ему впервые явился мистер-Радио-чёрт или как его там. Дасту вообще начинало казаться, что весь этот захолустный район в южной (какая ирония) части города сплошь состоял из каких-то отбросов его прошлого: и перевёрнутые мусорные баки, и выбитые витрины – всё то же, что и в былые времена. Былые, былые, как будто они когда-нибудь были, эти былые, как будто вечность, беззубая разинутая пасть исполинского зверя, могла измеряться годами, часами или минутами. Вспоминать то, что было раньше и задумываться о том, что станет после, надо было только тем, кто не хотел сойти с ума. Даст к таким не относился. После того, как вырученное с пальто исчезло в недрах автомата с наркотиками, мысли пошли ровнее, спокойнее. В строгом смысле слова, ничего такого в этом не было – Аластор, считай, сделал ему подарок. Не сказать, чтобы Даст украл, а уж кража, как известно – лучший комплимент украденной вещи. Эта подлинно бесовская мораль, не философское изречение и даже не умный анекдот, а простая пустышка, так вот, эта палка о двух концах неизменно лупит тебя под дых, как только речь заходит о поцелуе. Не об этом: "я положу свой рот на твой, сделаю с тобой это и то, ты мне заплатишь, и я смоюсь". Если быть честным, Даст никогда и не целовался толком, не только лишь в адской своей жизни, но и в земной. А взяв билет в один конец, ни за что не переменишься кардинально душой, разве что телом. У Энджи вот лишняя пара рук отросла, и что из этого? Дура-ночь тянулась долго. Когда тьма, овладевшая небосклоном, затаившая дыхание, наконец затрещала по швам, башня отеля, выделанная жёлтым стеклом, показалась перед ним во всей красе. Даст семенил по светлой брусчатке и старался не думать о плохом. Он возвращался в отель, внезапно ставший центром его мироздания, как возвращаются спустя время к стыдливой, неудобной мыслишке – с замиранием сердца и с затаённой тоской. …Аластору ничего не стоило восстановить разрушенное крыльцо после атаки Сир Пентиуса. Поэтому было странно наблюдать радужный листопад выбитых стёкол, рассыпанных по чёрной земле, вынесенные из петель двери. Холл также переживал не лучшие времена: всюду были пятна, царапины, обломки мебели. Вэгги складывала стопкой искалеченные картины в багетах на валкую банкетку, параллельно уговаривая Чарли не плакать. Хаск подозрительно притих, оставив своё привычное ворчание, видимо опасаясь, как бы с принцессой не вышло чего похуже. Несчастные глаза запали и потеряли блеск от бессонной ночи, на щеках застыли чёрные полосы потекшей туши, золотые локоны растрепались, и коктейльное платье было безбожно испорчено. Взгляд её прыгал с пола на потолок, оттуда на стены её любимого отеля. По стенам, будто обтянутым красной змеиной кожей, вился узор обоев: всегда разный, никогда не похожий в точности на другой. Затейливые комбинации из символов королевской власти: змея, яблоко, шипастые розы. У отца росли розы, у него был целый сад, эдакая розовая чащоба; лотки, разделенные по сортам, стояли ровными рядами, как осужденные на расстреле, и на каждый сорт полагалась дощечка с названием. Поэтому Чарли знала, что названия розам дают такие же звонкие, как скаковым лошадям. А перед нею стоял, смирив живую тень - кто бы вы думали? Ал заложил руки за спину и покаянно склонил рогатую голову, видимо готовый ко всему и на всё. Что случилось? Контрабанда редких земных книг, обеспеченная папой-Люцифером, подсказывала Чарли ответ: Аластор наложил на демонов что-то вроде поттериановского Империо, вбил им в головы правила старинного светского этикета и ещё кое-что по мелочи. Так, толпа ничего не подозревающих горожан двинулась в указанное время в указанное место, говорила, ела и пила по чужой указке, а как только Кукловод улизнул, чары рассеялись. Внезапно пробудившиеся убийцы и хулиганы были не рады обнаружить себя в незнакомом месте, а потому устроили погром, обвинив во всём Чарли и её подругу. Принцесса длинно и с чувством всхлипнула, заламывая руки. - Зачем пытаться изменить их к лучшему, если в итоге ты просто прикажешь им быть хорошими? Зачем, если они не поймут своих ошибок и ничего не сделают от сердца? - Правда, Чарли, зачем? - Тяжело обронил Ал, как будто не успел до конца обдумать, стоило ли. Энджел удивленно поднял брови, смутно пытаясь рассмотреть лицо Радио демона (он стоял спиной ко входу). Принцесса обратилась к Дасту и скривилась, как от боли. - А ты!.. Я думала, что могу доверять тебе, думала, что мы друзья… - Чарли, детка, скажи на милость, чего ты от меня хочешь? Чтобы я зарабатывал на жизнь, сидя в офисе с восьми до пяти? Чтобы носил в бюсте надушенный батистовый платочек? Забил на наркоту?.. - Не спал с кем попало! – Встряла Вэгги. - Да, именно! Постой, что ты… - Просто я надеялась, что смогу достучаться до того хорошего, что есть в каждом из вас. – Чарли поднялась со своего места, утерев нос рукавом. На ней была одна перчатка: вторую, кажется, стянули в суматохе вчерашнего кошмара. - Ты собираешься забросить отель? – Спросил Энджел. Аластор молчал. - Мне нужно подумать. – Она обернулась на них в пролёте парадной лестницы и ушла наверх. Вэгги за ней. Стало тихо. Ал поднял раскрытую ладонь: на ней вмиг заискрились красноватые всполохи энергии. Повёл кистью в воздухе не глядя, и всё, что было в помещении сломанного и испорченного, стало целым и чисто прибранным. Полагать, что скандал был исчерпан, казалось глупым даже Энджелу. *** В проёме между мраморных колонн с причудливой резьбой в виде черепов и леденцовых конфет покоился полумрак уединённой ниши. Там стоял туалетный столик, гигантское зеркало, тускло озаряемое свечами, неуклюжее готическое кресло красного дерева. Потонув в нем, Энджел вынул из карманов пиджака целый арсенал косметики, украденной позаимствованной в комнате Чарли, сжал это добро в горячих объятиях. Тени, тушь, подводка - превосходного качества и целёхонькие, к чему-то даже прилагались подарочные открытки от адских брендов. Хорошо быть принцессой, думал Даст, деловито подводя нижнее веко чёрным карандашом. В матовой глубине зеркала что-то шевельнулось. Затихнув, Энджи уставился на пересечённое тенями и бликами отражение: в поле зрения была часть холла и парадная дверь. На этаж спустился Аластор. Он ступал широко и бесшумно, как большая тонкая кошка с винного оттенка шерстью. Демон приостановился и глянул на циферблат карманных часов. Раскрыл дверь и шагнул в ночь. Недолго думая, Энджел бросился одеваться. …Даст шёл крадучась, по обочине шоссе, меж разрозненных свалок и приземистых домов-коробок, выдерживая такую дистанцию, чтобы едва не выпускать своего провожатого из виду. Такая уж его паучья натура, традиция в бесцветной крови, похожей на паршивый лубрикант – действовать скрытно, шкериться по углам и нападать исподтишка. Никогда не знаешь, где пригодится. Он прошел, кажется, очень много. Поминутно в нем росло ощущение внутреннего зуда, этой нестерпимой щекотки, что-то неясное и непохожее на муки праздного любопытства. Наконец Ал остановился и сверился с часами. Дасти укрылся за пришедшейся кстати кучей мусора. Демон завёл его в такую глушь, в какую Энджи не заносило даже по указке самых безбашеных клиентов; это была самая окраина, черта города, унылое и бесплодное местечко. Энджелу вдруг стало жарко, он наскоро распахнул пальто и принялся стягивать перчатки с мокрых ладоней. Отсюда было совсем недалеко до Обрыва, которым оканчивался город. Мягкая, липкая почва под ногами как будто плавилась поминутно от удушающего жара, наполнявшего воздух. За Обрывом простиралась необъятная, бесконечная стена адского пламени. О ней все знали, и её никто не видел. Подойти к Обрыву ближе, чем они с Алом были сейчас, означало сгореть заживо. Кстати об Аласторе: он выглядел спокойным. Совмещал в осанистой фигуре заносчивую манерность и поразительную развязность, как будто вёл светскую беседу в компании денди или собирался танцевать красотку с фарфоровым личиком. Короче, он выглядел как всегда. «Он что, на свидание притащился?» - было подумал Даст, боясь, как бы его не придушил нежданный и неудержимый смех. Но ничего такого не было. Его вдруг охватила безотчётная тревога, какой-то леденящий душу страх, стало тоскливо и тошно до слёз; он наклонил лицо, чтобы откашлять рвущий глотку всхлип, а когда взглянул перед собой, то увидел Аластора, Аластора с палочкой-микрофоном в руках, а ещё, а ещё он увидел это. Прозрачно-белый лик, улыбка, начертанная угольным карандашом сумасброда-Всевышнего, куцые крылья, худощавое тело, что выглядело раздетым даже в невесомом летящем одеянии. Это твоё лучшее творение, это твоя любимая игрушка, Господи? У демонов хотя бы было чувство стиля. Энджел смотрел, страшно вытаращив глаза, чувствуя, как на лице выступает холодная испарина. Всё в нем срывалось, летало с каких-то десятых этажей и решительно не вязалось в сколько-нибудь цельную картину. Энджел смотрел на чудо - чудо чудовищное, поражающее своим совершенством и своей бесцельностью. Аластор, ну, он просто стоял и мило беседовал о чём-то, пока тысячеокое, бестелесное нечто пялило на него во все свои глаза. Он делал жесты, перебрасывал микрофон из руки в руку, даже было повертел им в воздухе, как какой-то водевильный шалун. Задавал вопросы, вслушивался в ответы – у этого не было голоса, только какие-то ментальные посылы-переброски в голову слушателя, звучащие, наверное, там, как церковный хор под расписными потолками. Энджел бы не стерпел, завопил бы от ужаса, драл бы волосы на голове, только бы не слышать, не чувствовать этого рядом с собой – а Ал ничего. Тот, наконец, договорился до чего-то и собрался идти. Сухая рука с узловатыми пальцами дотянулась до его лица, мазнула по переносице, там, где в моменты отчаяния или гнева проступал миниатюрный перевёрнутый крестик. В Дасте оборвалось: «Ну всё, ему кранты», и ещё – «Такое ни один демон не переживёт. Зашипит и расплавится, как в ванне со святой водой» Но, но (события последних суток так и кишели этим блеющим словечком) Аластору ничего не сделалось. Вообще. Только лампочки-глаза коротнули от набежавших помех. И снова – улыбающаяся маска, беззаботное выражение. Ангел исчез. А Энджел почувствовал вдруг, что страшно ослабел, изнемог, как после долгой и мерзкой оргии. *** Заметим здесь, не резюмируя и не предвосхищая, скажем в принципе: Аластор был сумасшедшим. Абсолютно безумным, не от мира сего и так далее в том же духе. Энджи как-то пришло на ум, что Ал – вроде этих чудаков, что создают вычурные автоматы по производству говорящих яиц-мутантов или мастерят механических птиц, потому что в аду, мать его, не водятся настоящие. Всё в нём было искусство, искусство ради искусства; он играл в эту жизнь, делал всё, как будто ему это было очень легко. Вроде того: отправлюсь на рандеву с ебучим херувимом, за руку с ним поздороваюсь и ещё побью ладонями в своих кожаных перчатках, одну об другую, - раз-раз, - будто к ним пристала какая ангельская пыль (взрыв гомерического хохота). Просто потому что я сукин сын Радио демон, и просто потому что я так могу. Дасту не давало покоя буквально всё на свете. И храп Хаска из-за барной стойки, и пламенная трескотня в камине, и мельтешащая темнота за окном. Всё в нём угрюмо сопело, всхлипывало, требовало объяснений и дышало какой-то иррациональной обидой. Мраморная перспектива парадной лестницы, уснувший на ночь отель, это двойное царство мёртвых как бы приглашали к диалогу. Друзья-паршивцы с лицами пёстрыми, как рубашки игральных карт; сам не заметишь, а ты уже поддался на дурацкие уговоры, проиграл им целое состояние, отсосал на спор и валяешься обдолбанный вусмерть. В мыслях рябило от выпитого алкоголя и стойкого дежавю: тёмный коридор, приоткрытый номер, подогнутый уголок янтарного света на ковре, три блестящие шестёрки. Аластор, вроде как неофициально, по-домашнему – в жилете с шёлковой спинкой, в рубашке с засученными рукавами: спорый и скорый на работу джентельмен. Зависть брала смотреть на него. - Ну что, Дасти? My dusty, dusky soul... - Ты, может, объяснишь? Или что, или как? - Разумеется! – Полу шутовские, полу артистические ухватки явились было, но сразу исчезли. Аластор упёрся носком «оксфорда» о кожаное сиденье и уселся на бюро, подтянув колени у брюк, слегка оттолкнул кресло в сторону. Вид поистине заманчивый. Приглашающий – Энджи бы так подумал, будь бы с ним кто угодно другой, но только не долбаный Радио демон. - Мне в тебе всё нравится. – Просто признался Ал, пожав плечами. Улыбка так и рвалась к нему на лицо, как незадачливый комик на сцену. - Ну спасибо! – Дасту вдруг почудился неприятный привкус наебалова, предвосхищавший обычно знакомую шантажную музычку в голосе Аластора. – Уж и не ожидал, что мне выпадет честь… - Куда пальто девал? Продал, чертёнок? Энджи стушевался и принялся бормотать что-то в своё оправдание без тени былой прыти. Демон затрясся от смеха, не разжимая зубов. - И это нравится. И это… - Он замолчал и как будто задумался. Потом оборотился вокруг, нашарил взглядом печатную машинку и дёрнул из неё ещё тёплый листок. Протянул Энджелу. - Моё призвание. Коль скоро мне наскучило мучить жалких демонят и отбирать территории, как конфеты у малышей, я начал работать над книгой. «Философия жизни в преисподней или доказательство небытности Бога»… Литература неважная, сам знаю! – Он весело усмехнулся, заметив замешательство Энджела. – Вы удивитесь, господа, узнав, как я терзался муками поэта, как ожидал музы и нянчил каждую строку, между тем понимая, что не обрету никакого облегчения, а только пуще расстроюсь. Чуткая аудитория испустила сочувственный стон. - Не могу судить, что станется с предприятием Чарли: девушка не делец. Но задумка её освободила меня от беспросветной скуки, а моё перо – от вялых и невыразительных интонаций. За это спасибо. – Он отвесил шутливый поклон. - Кажется, теперь я знаю, чем смогу скрасить участь этого мрачного перевода с заповедного подлинника моей души. В его взгляде, в его голосе, упавшем до интимных нот, Дасту показалась такая глубина, что тот вдруг испугался оступиться и провалиться вниз, а не то спугнуть небывалую откровенность. Энджи глянул на листок в своих руках, потом снова на Аластора. Демон продолжал: - Тут вот, вкратце, следующая мысль: через что человек (не демон!) выражает Всевышнего? Через нравственную чистоту и незамутнённость помыслов, - По озадаченному выражению на лице Энджела Ал понял, что далеко хватил. - …Через различные формы искусств, - Тут теплее. – Или через любовь к ближнему. Аластор выдержал паузу, и это оказалось кстати: Даст вдруг перестал слышать что бы то ни было кроме оглушительного набата в висках. Его взгляд просиял этой новой мыслию, а внутри вновь забилась не побеждённая ничем, дикая и чудная мечта. - Наступают моменты, когда собственная же всесильность ограничивает тебя хуже всякой тюрьмы. – Ал погрустнел, предчувствуя близкую и неотвратимую капитуляцию. – Я могу в один щелчок разнести этот отель и воздвигнуть его наново, лучше прежнего, могу вернуть нам с тобою потерянный рай человеческого мира. – Он махнул рукой на окно. – Могу управлять разумами демонов, но не их чувствами. – Эта фраза неслась к своему завершению, как сошедший с рельс поезд – к обрыву. – Теперь мне подвластен целый мир. Но ты, Энджел, никогда не будешь моим, только потому что я так хочу. - Потому что я так хочу. – Даст отозвался эхом. Мелкая дрожь изумления передалась в паучьи запястья, и аласторова рукопись скользнула под стол. Энджелу страшно хотелось сказать что-то нужное и правильное, хотелось скорее прогнать с лица демона надтреснутое тоской выражение, ибо что это сейчас такое было, если не чёртово признание – но он не мог. Глухо, но буйно, неудержимо нарастала в нём былая страсть, билась тяжелая, навязчивая идея, которая не давала спокойно дышать все последние дни, неизвестно как им пережитые. Он ступил вперёд, мягко вклинившись между расставленных колен. Привстал на носки, потянулся вперёд (сделал, кажется, единственно возможное, единственно верное) и – натолкнулся губами на тонкий длинный палец, поднесённый вертикально ко рту Аластора. Жест, подразумевающий обычно красноречивый шип («Чу, сюда идут!»), кажущийся теперь бессмыслицей, а не то лайтовой формой «от ворот поворот», если бы только не… Энджел распахнул слезящиеся от волнения глаза; Ал улыбался. Даст ещё никогда не был так рад этой улыбке. - Ты не хочешь? – Шёпотом. - Мне осталась последняя глава. – Растерянно, чуть стыдливо, и счастливо, счастливо. – Прошу, дождись меня. Энджи прижался губами к обтянутым лаковой кожей костяшкам: без вожделения, с благодарностью, и пошёл прочь.