Anthropophobia

Дождь стучал по крышам Сеула, барабанил по асфальту и стеклам, словно пытался дочиста вымыть город от застарелой грязи. Но истинная грязь здесь обитала не на улицах, а глубоко в душах, и никакой ливень, даже самый яростный, не мог бы с этим справиться. Он лишь смывал пыль, обнажая рубцы, нанесённые человеческими руками. Чунмён шёл по пустынным, подсвеченным неоновыми вывесками переулкам, растворяя горечь в дыму сигареты, что тлела между его пальцами, испуская тонкую струйку серого тумана. На языке всё ещё стоял навязчивый, чуждый вкус чужих губ — холодных, с резким привкусом дешёвого вина и чего-то горького, как полынь, что прилипал к нёбу и не отпускал. Он плевал в темные, маслянистые лужи, надеясь избавиться от этого фантомного ощущения, но оно лишь усиливалось, жгло изнутри. «Почему он не боялся?» Этот вопрос, острый, как заноза, гвоздём сидел в голове, пронзая мозг. Чунмён всегда знал правила этой игры: страх оправдывал насилие, давая ему власть, а насилие — страх, создавая новые жертвы. Это был замкнутый, предсказуемый круг, в котором он чувствовал себя непобедимым. Но Бэкхен выбил почву из-под ног, одним своим равнодушием разрушив все его догмы. Он не сопротивлялся, не умолял, не пытался купить жизнь лестью или драгоценностями. Он просто… существовал, глядя на Чунмёна без единого признака страха. Как будто смерть была для него не концом, а лишь скучной, предсказуемой формальностью, давно ожидаемым гостем. Чунмён резко остановился у стены, отделанной облупившейся краской, и прижал ладонь к груди. Сердце билось неровно, бешено, будто пыталось вырваться из клетки рёбер, разорвать плоть и выскочить на волю. Он ненавидел это. Ненавидел эту внезапную, необъяснимую слабость, ненавидел вопросы без ответов, которые разрушали его мир, построенный на насилии и контроле. ———————— Бэкхен лежал на кровати, уставившись в потолок, который был испещрен трещинами, словно паутиной. Плед, наброшенный на него, пах чужим потом и железом — кровью? Его собственной? Он не стал проверять, не было ни сил, ни желания. Вместо этого он лениво потянулся к блокноту, что лежал на прикроватной тумбочке, рядом с опустевшей бутылкой соджу. Страницы блокнота, насквозь пропитанные его одиночеством, были разлинованы карандашными набросками: искажённые болью лица, сломанные, неестественно вывернутые тела, глаза, полные бездонного ужаса. Всё это было отголосками его собственной жизни, его прошлого. На последней, почти чистой странице, был набросок мужчины в маске — острые, вырезанные скулы, тяжёлый, пронзительный взгляд, скрытый в тени капюшона, кинжал у пояса, словно продолжение руки. Он провел пальцем по бумаге, оставляя смазанный, грязноватый след поверх острого, как бритва, рисунка. «Странный тип. Очень странный», — подумал Бэкхен, и в этой мысли не было ни страха, ни интереса, лишь апатия. Дверь в квартиру, по-прежнему распахнутая настежь, пропускала внутрь холодный, влажный воздух. Грабить тут было нечего: только холсты с незаконченными картинами, заставленные натюрмортами из пустых бутылок из-под дешёвого вина, и вездесущая пыль, словно живой, серый ковёр. Бэкхен встал, пошатываясь от внезапного приступа холода, пробирающего до костей, и подошёл к окну. Напротив, в размытом свете единственного уличного фонаря, стоявшего словно одинокий маяк в море тьмы, маячил силуэт Чунмёна. Они смотрели друг на друга через стекло, сквозь пелену дождя, и эта граница между ними казалась одновременно нерушимой и несуществующей. Бэкхен медленно, почти неуловимо поднял руку и поманил пальцем. Не вызов. Не мольба. Просто немое, почти инстинктивное приглашение. «Заходи». ———————— Чунмён не помнил, как оказался снова в этой квартире. Шаги, мысли, решения – всё растворилось в дымке. Он просто был здесь. Ванна всё ещё была полна воды, теперь мутной и тёмной от размытой краски, что стекала с его рук, превращаясь в причудливые узоры. Бэкхен сидел на полу, съежившись в углу, рисуя что-то углём прямо на облупившейся стене — изогнутые, переплетённые фигуры, словно корни мёртвого дерева, сплетающиеся в зловещий, неразборчивый узор, который, казалось, отражал саму суть его души. — Ты вернулся, — сказал Бэкхен, не оборачиваясь. Голос его был ровным, почти безжизненным. — Хочешь меня убить? — Нет. Ложь. Он хотел. Желал этого. Но не мог. Что-то внутри, новый, непонятный механизм, не давал ему поднять руку. Он был здесь не как убийца. — Почему? — Чунмён сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Почему тебе всё равно? Почему ты не сопротивляешься, не боишься, не молишь? Бэкхен наконец обернулся. Его глаза были пусты, как окна брошенного дома, в которых давно погас свет. В них не было ни огня, ни тени, лишь бездонное равнодушие. — Потому что я уже мёртв, — прошептал он, и эти слова были не метафорой, а пронзительной, осязаемой истиной. — Просто ещё не лёг в землю. Чунмён засмеялся. Резко, грубо, с надрывом, как треск ломающихся костей или разбивающегося стекла. Это был не смех веселья, а смех отчаяния, узнавания. — Добро пожаловать в клуб, — прохрипел он. Он достал свой кинжал, но не для угрозы. Лезвие холодно блеснуло в тусклом свете. Он медленно положил его на пол между ними, как мост, протянутый через пропасть их одиночества, как приглашение к чему-то новому, более глубокому, чем смерть. — Научи меня, — прошептал Чунмён, и в этом шёпоте слышалась такая мольба, такая отчаянная потребность, что сам он был поражен. — Научи не чувствовать этого. Не чувствовать боль, страх, гнев. Ничего. Бэкхен посмотрел на лезвие, потом перевёл взгляд на Чунмёна. И впервые за долгое время на его лице появилась улыбка. Она была не радостной, не весёлой, а горькой, усталой, но в то же время пронзительно искренней, словно в его давно опустошённой душе зажглась крошечная, уязвимая искра. — Это больно, — предостерёг он, и в его голосе прозвучала нотка древней мудрости. — Мне не впервой, — ответил Чунмён, и в его взгляде была невыразимая усталость от вечных ран. ———————— Утро застало их сидящими спиной к спине, прислонившись друг к другу, словно два изгнанных ангела, измотанных долгим путём. На стене, за их спинами, красовался новый рисунок — два силуэта, сплетённые, связанные колючей проволокой, из которой прорастали причудливые, уродливые цветы. Чунмён поднялся, чувствуя, как в висках стучит похмелье, не от алкоголя, а от этой странной, невыносимой близости. Он подошёл к двери, но на самом пороге, задержался, обернувшись: — Я приду завтра. Бэкхен кивнул, его глаза уже были погружены в новый эскиз, который медленно проявлялся на стене. — Приходи. Я научу тебя видеть. Видеть то, что скрыто. А за окном дождь кончился, оставив после себя только бездонные лужи, в которых, словно в разбитых зеркалах, тонуло небо, отражая их новые, искажённые тени.