Anthropophobia

Дни сливались в мутную, размытую плёнку, каждый из них казался продолжением предыдущего, не принося облегчения. Дождь стал неотъемлемой частью Сеула, невидимым, но осязаемым покровом, который обволакивал город, словно саван. Чунмён приходил каждый вечер, как заведённый механизм, будто его ноги сами несли его по этим грязным, тускло освещённым переулкам к дому, где стены, казалось, кричали беззвучными красками, рассказывая истории безумия и отчаяния. Этот путь стал для него своеобразным ритуалом, необходимостью. Сегодня на полу валялись разорванные холсты, клочьями бумаги, напоминающими чьи-то изувеченные внутренности. Бэкхен сидел среди них, сгорбившись, обхватив колени, и смотрел в одну точку, словно пытался прожечь взглядом дыру в небытие. Его тонкие пальцы были испачканы до самых ногтей синей акриловой краской – такой яркой, такой неправдоподобной, что казалось, будто вены вылезли наружу и застыли, образуя на коже причудливые, болезненные узоры. От него исходил запах краски, дешёвого алкоголя и какой-то дикой, невыносимой тоски. — Опять твои депрессивные загоны? — Чунмён пнул ногой смятый тюбик с красной краской, и тот, покатившись, оставил на грязном линолеуме кровавый след. В его голосе сквозило привычное раздражение, но оно было лишь маской. Бэкхен медленно, словно из глубокого сна, поднял голову. Его глаза, обычно пустые, теперь были слишком широкими, слишком полными чего-то, что не умещалось в его хрупком теле. — Они пришли, — прошептал он, и в этом шёпоте слышался не страх, а отвращение, глубокое, всепоглощающее. — Кто? — Голос Чунмёна резко оборвал тишину. В горле пересохло, словно он проглотил песок. Ему не нравилось, когда кто-то нарушал их хрупкое, извращенное уединение. — Люди. Настоящие. Чунмён замер. Слово "настоящие" прозвучало как приговор, как нечто нечистое, вторгшееся в их мрачный, но такой понятный мир. В воздухе зависло предчувствие надвигающейся грозы. ———————— Оказалось, "люди" — это галерист, щеголявший в очках с толстыми линзами, за которыми прятались цепкие, оценивающие глаза, и две студентки-искусствоведа в нарочито небрежных, но дорогих одеждах. Они топтались среди картин, брезгливо морщась от запаха сырости и алкоголя, но глаза их горели тем самым мерзким азартом – голодным, хищным, как у стервятников, учуявших новую дичь для модного убоя. — Господи, это же чистый Бэкон! — завизжала одна, её голос был похож на скрип мела по стеклу, когда она тыкала пальцем в холст с расплывшимся, искажённым болью лицом. — Только более... сырой. Более первобытный. — Сырой? — Бэкхен стоял в дверном проёме, бледный, как бумага, его голос был сухим, почти безжизненным. — Это гниющее мясо. Вы же видите – оно уже червивое. Оно разлагается на ваших глазах. Галерист заулыбался, демонстрируя идеальные, хищные зубы. Он потирал руки, в его глазах блестели цифры и потенциальные прибыли. — Именно поэтому это гениально! Такая честность… Такая боль! Настоящий крик души, господин Бён! Чунмён наблюдал со стороны, стоя в тени дверного косяка. Его пальцы инстинктивно сжимали рукоять кинжала, спрятанного за поясом. Эти шакалы не видели ничего. Они не понимали. Они лопали попкорн, глядя на чужие открытые раны, смакуя каждую каплю вытекшей крови, превращая агонию в товар. ———————— Когда ушёл последний "ценитель", оставив после себя лишь едкий запах дорогого парфюма и приторной фальши, Бэкхен рухнул на пол, словно нити, управлявшие им, внезапно перерезали. Он скреб ногтями по холодному, грязному линолеуму, оставляя белые следы, похожие на царапины. — Они хотят выставить это. Называют "провокационным высказыванием", — Он засмеялся, и смех его был похож на сухой, надрывный лай больной собаки, раненной и загнанной в угол. — Я не хочу, чтобы они трогали это. Мою боль. Чунмён молча подошёл. Его движения были резкими, но в них читалась своеобразная, тёмная забота. Он поднял банку с растворителем и, недолго думая, вылил её содержимое на ближайшую картину. Краски поплыли, растекаясь по холсту, словно смываемый грех, обнажая пустую белизну под ними. Запах химии ударил в ноздри, резкий и очищающий. — Тогда сожги всё, — тихо сказал Чунмён, его голос был грубым, но в нём не было осуждения. — До последнего кусочка. Бэкхен уставился на него широко раскрытыми, полными потрясения глазами. — Ты же знаешь, что не сможешь, — продолжил Чунмён, в его голосе прозвучала горечь, узнавание собственной слабости в другом. — Ты зависим от этого. От своей боли. От того, как она превращается в нечто… материальное. Как я от… Он не договорил. Слова застряли в горле, горькие, как тот самый привкус чужих губ. Они оба знали, что он хотел сказать. Зависим от насилия, от крови, от контроля. От того, как это заглушает внутреннюю пустоту. ———————— Ночью они сидели на кухне, сжимая в руках остывшие кружки с дешёвым виски. Бутылка, почти опустевшая, стояла между ними, как свидетель их молчаливого, хрупкого перемирия. За окном дождь стих, но воздух всё ещё был пропитан влагой и одиночеством. Бэкхен внезапно заговорил, его голос был почти неслышным, словно он рассказывал нечто, что никогда не должно было быть озвучено. — Когда мне было двенадцать, я нарисовал портрет матери, — он смотрел на свои испачканные краской пальцы, словно видел в них тени прошлого. — Она бросила его в камин. Сказала, что я искажаю реальность. Что нарисовал чудовище. — А ты искажал? — спросил Чунмён, и в его голосе прозвучало непривычное любопытство, нежность, смешанная с пониманием. — Нет. — Бэкхен поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнула тень той самой, бездонной боли. — Я нарисовал её настоящей. Без прикрас. Чунмён хмыкнул, этот звук был похож на лёгкий, горький выдох. — Моя мать плакала, когда отец бил меня, — он не смотрел на Бэкхена, его взгляд был устремлён куда-то в темноту за окном. — Но не из-за боли. Не из-за меня. Ей было жаль, что я шумел. Что я мешал ей спать. Они замолчали. Тишина между ними была плотной, наполненной невысказанными трагедиями, общим одиночеством, которое вдруг стало невыносимо осязаемым. Где-то за окном, в далеких кварталах, завыла сирена – резкая, пронзительная, напоминая о пожарах, которые не могли потушить ни вода, ни время. ———————— Утро, серое и пасмурное, застало галерист, господина Ким, на пороге квартиры. Он застыл, словно окаменевший, его лицо вытянулось от шока, когда он увидел пустые стены – лишь чёрные подтёки по облупившейся штукатурке, где ещё вчера висели картины, наполненные такой «честностью» и «болью». — Где… где работы? — его голос был хриплым, полным нескрываемого ужаса от потерянной прибыли. Бэкхен, стоявший в глубине комнаты, медленно повернулся. На его лице расцвела самая безжизненная, самая жуткая улыбка, какую только мог себе представить господин Ким – улыбка мертвеца, вернувшегося из небытия. — Я их съел, — сказал он, и в его голосе прозвучала та же апатия, что и всегда, но теперь она была пропитана чем-то зловещим. — Поглотил. Чунмён, стоящий за его спиной, чувствовал себя тенью, но впервые за долгое время в его груди шевельнулось что-то похожее на гордость. Странная, тёмная, но такая настоящая. Галерист ушёл, его шаги были поспешными, а бормотание о "потерянном гении" и "невосполнимой утрате" таяло в воздухе. Бэкхен повернулся к Чунмёну, его взгляд был всё ещё пуст, но в нём читалось едва уловимое облегчение. — Теперь они оставят меня в покое, — прошептал он. — На время, — поправил Чунмён, зная, что ни один демон не оставит свою жертву навсегда. — На время, — согласился Бэкхен, и в этом согласии была печальная, но неизбежная истина. Они стояли у окна, молча наблюдая, как первые, тусклые лучи солнца пробиваются сквозь грязные стёкла. Оно было жёлтым, как синяк на последней стадии заживления, обещая не исцеление, а лишь временную передышку перед новой болью.