Anthropophobia

Дождь барабанил по крышам Сеула, неистово, словно пытаясь смыть с города все грехи, всю грязь, все следы человеческого отчаяния. Он стучал по мокрому асфальту, по вывескам неоновых магазинов, по стеклам высоких зданий, превращая улицы в размытые полотна акварели. Чунмён шёл по знакомым переулкам, по пути, который за последнюю неделю стал для него почти священным ритуалом. Его кинжал, обычно запятнанный кровью и тенями прошлых деяний, был чист – необычно, тревожно чист. За последние семь дней он не оставил за собой ни одного трупа, ни одного крика, растворившись в дешёвых мотелях, где пил дешёвый виски, горький, как его собственные мысли. Он думал. Думал о том, как Бэкхен смотрел на него в тот вечер, когда сказал: «Ты пустой внутри. Как мои холсты после того, как я их сжег». Эта фраза, как острый осколок стекла, засела глубоко в его душе. Дверь в квартиру была приоткрыта, словно приглашая войти в недра чужого безумия. Первое, что бросилось в глаза, – неестественный, влажный блеск паркета. В тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь грязные стёкла, пол казался мокрым, покрытым разлитой водой, но когда Чунмён сделал шаг, его ботинок прилип к липкой, тёмной луже, которая оказалась не водой. Его ноздри уловили острый, металлический запах, безошибочно узнаваемый. «Бэк?» — голос Чунмёна был низким, почти неслышным, эхом растворяясь в пустой квартире. Тишина. Только прерывистое, зловещее капание – то ли с потолка, то ли из глубины спальни, отсчитывающее последние мгновения. Гостиная была перевёрнута с ног на голову, словно в приступе дикой ярости. Мебель опрокинута, книги рассыпаны. Холсты – те самые, что Бэкхен якобы уничтожил – висели на стенах, но теперь они были испещрены глубокими, неровными порезами, будто кто-то в слепой ярости атаковал их, пытаясь выпотрошить саму их суть. В центре комнаты, раскинув руки, лежал галерист – тот самый, в очках с толстыми линзами. Его глаза были широко открыты, застывшие в немом ужасе, рот – тоже, но вместо языка из него торчал свёрнутый в трубочку, пропитанный чем-то темным каталог выставки, словно последнее, горькое слово, которое он так и не смог произнести. Чунмён ощутил знакомый, холодный комок в животе. Это был не страх, нет – скорее, странное, извращённое возбуждение, предвкушение чего-то большого, необратимого. «Ты здесь?» — он шагнул вглубь квартиры, его взгляд скользнул по изувеченным картинам, по распростёртому телу. Ванная. Дверь была закрыта, но из-под неё сочилась не вода – розовая, разбавленная чем-то густым, тяжёлым, что медленно растекалось по полу, словно живая, кровавая река. Чунмён толкнул дверь плечом, и она, со скрипом, распахнулась. Бэкхен сидел в переполненной ванне, спиной к двери, словно отрезанный от мира. Его руки лежали на бортиках, ладони вверх, как в предложении. Левую пронзал тот самый кухонный нож, тонкое, тупое лезвие которого, казалось, лишь слегка прикоснулось к коже, но на самом деле пронзило её насквозь. Вода вокруг него была тёмно-красной, почти черной, густой, словно кровь, превратившаяся в краску. «Ты опоздал ровно на сорок семь минут», — Голос Бэкхена звучал удивительно чётко, спокойно, будто он просто комментировал погоду или время суток, без тени боли или отчаяния. Чунмён медленно подошёл, ступая по влажному полу, не замечая холода. Он увидел, что ванна наполнена не только водой и кровью – на поверхности плавали обрывки холстов, перемешанные с пеплом, словно нечто невидимое сгорело здесь за мгновение до его прихода. «Они не понимали», — Бэкхен повернул голову, и Чунмён увидел его лицо – бледное, почти прозрачное, словно тонкий фарфор, сквозь который просвечивала болезненная синева вен. — «Говорили, что я обязан творить. Что искусство должно быть… доступным. Что моя боль – это их товар». Он засмеялся, и смех этот превратился в сухой, надрывный кашель. На губах выступила розовая пена, предвестник конца. Чунмён опустился на колени у края ванны. Впервые за многие годы его руки дрожали. Не от страха, не от холода, а от какой-то непривычной, острой боли, которая пронзила его собственную «пустую» грудь. «Ты мог просто убить их», — прошептал он, глядя на нож, на кровь. «Я убил. Троих», — Бэкхен сделал болезненный, хриплый вдох, и его тело дрогнуло. — «Но это… это ничего не изменит. Они будут приходить снова. Потому что людям нравится смотреть на чужие раны, но не чувствовать боль. Они будут пожирать её, как стервятники». Он потянулся дрожащей рукой к краю ванны, где лежала зажигалка – обычная, дешёвая, хромированная. «Уходи», — его голос был слабым, но в нём слышалась окончательность. Чунмён схватил его за запястье. Его пальцы, привычные к рукояти кинжала, теперь обхватывали тонкую, хрупкую кость. «Нет». Бэкхен посмотрел на него. И впервые за всё время их знакомства его глаза были живыми – в них горело что-то дикое, почти безумное, но в то же время невыразимо яркое, словно вспышка сверхновой. Это был свет, который Чунмён не видел ни в одних глазах своих жертв. «Тогда…» — он слабо, почти нежно улыбнулся, и эта улыбка была самой прекрасной из всех, что Чунмён когда-либо видел. — «Тогда ты становишься соавтором». Щелчок зажигалки. Огонь вспыхнул мгновенно – бензин, которым, как понял Чунмён, были пропитаны обрывки холстов в ванне, занялся синим, танцующим пламенем. Чунмён почувствовал, как жар обжигает лицо, как волосы на руках начинают завиваться, но не отстранился. Его хватка на запястье Бэкхена стала лишь крепче. Бэкхен закрыл глаза. Его лицо в свете пламени выглядело умиротворенным, словно он наконец нашел покой. Чунмён обнял его. Крепко, отчаянно, чувствуя, как его собственное тело начинает гореть вместе с ним, растворяясь в этом последнем, очищающем пламени. ———————— Пожарные нашли их через три часа. Они сидели в центре ванной, обнявшись, как две фигуры из античной трагедии, застывшие в последнем, вечном объятии. Их тела обуглились, превратившись в безформенные, но не рассыпавшиеся силуэты – будто сама смерть не решилась разъединить их, признав их единство. На единственной уцелевшей стене, прямо над ванной, углём было написано, словно кровью, послание, которое выстояло перед огнем: «Мы были шедевром. Мы сгорели. Мы были счастливы». ———————— Эпилог. Газеты назвали это «величайшей арт-провокацией века», «потрясающим манифестом одиночества», «символом постмодернистского искусства». Галереи наперебой предлагали миллионы за уцелевшие эскизы Бэкхена, что были найдены в чудом сохранившейся коробке. Критики писали диссертации о «последнем жесте чистого искусства», о «жертвоприношении во имя правды». Никто не заметил простой, пронзительной истины: Это не было искусством. Это была любовь — Грязная. Искалеченная. Сожжённая заживо. Но — Настоящая. Конец. P.S. В последнем кармане Чунмёна, чудом уцелевшем от огня, нашли смятый листок. На нём детским, неровным почерком было написано: «Если ты это читаешь — мы победили».