Anthropophobia

Чунмён проснулся не от холода или шума, а от того, что по его лицу ползло что-то холодное, липкое, влажное, оставляя за собой дорожку, похожую на след слизняка. Он резко дернулся, рука автоматически, по привычке, метнулась к месту, где всегда лежал кинжал – но вместо твёрдого, холодного металла пальцы сомкнулись на чем-то тонком и щетинистом. На кисти. Бэкхен сидел на корточках рядом, совсем близко, его дыхание едва касалось лица Чунмёна. На его лице играло невозмутимое, почти детское выражение, пока он с сосредоточенностью художника вырисовывал алые, влажные мазки на скуле мужчины, продлевая существующий шрам. — Ты что, ебнутый? — Голос Чунмёна сорвался в хриплый шёпот, полный ярости и растерянности. Он швырнул кисть в стену, и та, ударившись, оставила на облупившейся штукатурке кроваво-красный, маслянистый след. — Да, — спокойно, словно отвечал на самый обыденный вопрос, произнес Бэкхен. Он поднял тюбик, повертев его в тонких пальцах. — Это не кровь. Кармин. Хотел посмотреть, как будет выглядеть твой шрам, если продлить его до губ. Как новая, кричащая улыбка. Он протянул небольшое, заляпанное зеркало. По лицу Чунмёна действительно ползла искусственная рана – точь-в-точь как настоящая, только ярче, театральнее, словно написанная для невидимой сцены. Она придавала его и без того резким чертам зловещий, клоунский вид. — Похоже на клоуна, — буркнул Чунмён, отводя взгляд, но не стал стирать краску, чувствуя странное, тревожное любопытство. Бэкхен вдруг прижал ладонь к его груди, прямо над сердцем. Его прикосновение было легким, но Чунмён ощутил его всем телом – оно было таким же холодным, как его собственные руки, но в то же время пронзительно обжигающим. — Ты знаешь, что у тебя здесь дыра? — Бэкхен наклонил голову, его взгляд был необычайно серьезным, пронзительным. — Что? — Чунмён попытался отстраниться. — Буквально. — Бэкхен нахмурился, его брови сошлись на переносице, словно он пытался разглядеть нечто невидимое, но явное только для него. — Я вижу. Ты пустой внутри. Как мои холсты после того, как я их сжег. Полная, зияющая пустота. Чунмён резко вскочил, отбрасывая его руку, словно она была ядовитой змеей. Слова Бэкхена ударили в самую суть, обнажив то, что он прятал даже от себя. — Хватит нести эту бредятину. — Голос его был грубым, полным скрытой паники. — Почему ты ещё не убил меня? — Бэкхен не отводил взгляда, его глаза, словно бездонные колодцы, втягивали Чунмёна в себя. — Ты же приходишь каждый день. Сидишь. Смотришь. Иногда трогаешь… — он посмотрел на свою руку, которую Чунмён только что отбросил. — Но не режешь. Почему? В воздухе повисло молчание, густое, как краска на палитре, тяжелое, как предчувствие чего-то необратимого. ———————— На улице шёл дождь, неспешно, монотонно. Они сидели на пожарной лестнице, скрипящей от каждого движения, надёжно приваренной к стене, глядя, как город растворяется в серой, размытой мгле. Запах мокрого асфальта и дыма сигарет смешивался в воздухе. — Я ненавижу дождь, — сказал Чунмён, затягиваясь и выпуская клуб дыма, который тут же растворялся в каплях. — Я тоже. — Бэкхен прикурил сигарету от его огня. — Почему? — Он слишком громкий. Слышишь? — Бэкхен наклонил голову, прислушиваясь. Чунмён прислушался. Капли стучали по жестяной крыше соседнего здания, по асфальту, по мусорным бакам внизу — монотонно, без пауз, создавая бесконечную, давящую симфонию. — Это не дождь, — Бэкхен вдруг улыбнулся, и эта улыбка была странной, почти безумной, но в то же время такой притягательной. — Это аплодисменты. — Кому? — Чунмён вскинул бровь, пытаясь понять его. — Нам. За этот прекрасный спектакль. За наше представление. Чунмён фыркнул, но в груди что-то ёкнуло. Что-то тонкое, хрупкое, что-то, что он не хотел признавать, откликнулось на эти слова. Он почувствовал себя не просто убийцей и его жертвой, а частью чего-то большего, чем он сам. ———————— Ночью Бэкхен разбудил его снова. Лунный свет пробивался сквозь грязное окно, расчерчивая комнату на бледные полосы. В руках он держал нож — кухонный, тупой, с поцарапанной рукоятью. Он держал его так, словно это был не опасный предмет, а детская игрушка. — Давай сыграем в игру, — прошептал Бэкхен, и его голос был неожиданно чистым, почти ангельским. — Какую? — "Кто кого перережет". Чунмён почувствовал, как по спине побежали мурашки, холодные, как ледяные пальцы. Волоски на затылке встали дыбом. Он чувствовал запах стали, смешанный с запахом крови, которой не было. — Ты серьезно? — прохрипел он. — Абсолютно. Они сели друг напротив друга на полу, разделенные лишь полосой лунного света, словно меловой чертой. Бэкхен протянул нож рукоятью вперед. — Ты первый. Чунмён взял нож. Его вес был незначительным, но в руке он ощущался неестественно тяжелым. Он взвесил его в ладони, посмотрел на худые запястья Бэкхена, на тонкие, синие вены, пульсирующие под прозрачной, бледной кожей, словно живые нити. На долю секунды в его голове промелькнула картина того, как легко это было бы сделать. — Идиот, — он швырнул нож в угол, и тот с дребезгом ударился о стену. — Я не буду этого делать. Бэкхен рассмеялся — искренне, чисто, почти по-детски, и в этом смехе не было ни тени страха, только чистое, торжествующее безумие. — Значит, я выиграл. — Что? — Чунмён был ошеломлен. — Ты боишься. — Я не… — Боишься, что если сделаешь надрез, я истеку и исчезну. Как твои прошлые жертвы. Ты боишься потерять то, что не можешь контролировать. Чунмён вскочил и схватил его за горло. Не сжимая, не пытаясь причинить боль, лишь почувствовать пульс под пальцами, ощутить живую, трепещущую нить жизни. Его взгляд был диким, полным ярости и отчаяния. — Ты играешь с огнем, Бэкхен. — Его голос был низким, рычащим. — А ты — с пеплом, — Бэкхен не моргнул, его глаза были совершенно спокойны, словно в них отражалась вся бездонная мудрость давно умершего мира. — И знаешь, что происходит с пеплом? Он улетает по ветру, стоит только отпустить. Они замерли. В этой странной, интимной позе, один сжимающий горло другого, они ощущали лишь пульс — пульс Бэкхена, ровный, размеренный, пульс самого времени, что утекало сквозь их пальцы. ———————— Утром Чунмён ушел, не попрощавшись. Дверь захлопнулась за ним с легким скрипом, оставив после себя лишь эхо его шагов. Бэкхен нашел на полу смятую записку, брошенную небрежным, почти жестоким движением. «Я вернусь. Не вздумай сдохнуть без меня». Он разгладил записку, и в его глазах мелькнула тень чего-то похожего на улыбку, что-то нежное и хищное одновременно. Он положил её в старую, помятую коробку из-под сигарет, где уже лежали три окурка, тускло блестящая пуля и высохший, почти черный лепесток розы, найденный на улице. Это был его личный, маленький музей их совместного существования. За окном дождь кончился. Начинался новый день — грязный, серый, пропитанный влагой и городским шумом, и бесконечно прекрасный в своём бессмысленном существовании. И где-то далеко, словно отголосок их собственной истории, вновь завыла пожарная тревога.