Имбирный пряник

      Снег тихонько валил за окном, кружа в воздухе белым порошком под желтым светом уличных фонарей. В Лондоне снег был настолько большой редкостью, что вызывал недоумение и даже злость на лицах горожан, ведь он мешал движению машин, заносил замерзшие лужи тонким белым слоем пелены, создавая опасные условия для падения. Рождество же и вовсе могло вызвать уныние – вечерние плотные туманы, холодные ветра днём и замерзшая грязь.       Азария любил снег и каждое Рождество отчаянно желал, чтобы из серых туч, закрывавших небо, наконец посыпались снежинки. Писатель вырос в тихой милой деревне, где с середины декабря по конец января лежал густой снежный покров, из-под которого весело выглядывали изумрудные листья посаженного у забора остролиста, чьи красные, словно бусины, ягоды привлекали внимание прожорливых птиц. Мистеру Феллу во многом нравилась сельская жизнь: бескрайние поля, засаженные золотыми колосьями пшеницы, темнеющие силуэты деревьев в лесу, глубокое небо, полное россыпи звёзд ночью, и воздух – привольный, пьянящий и чистый. Но пасторальные пейзажи хоть и влекли Азарию, не могли изгладить тяжести деревенской жизни, к которой ещё юный Фелл не проявлял никакого интереса. Он был слишком мечтателен для фермера, а потому, как только двери школы закрылись за ним, юноша вырвался в Лондон, поступив в университет по направлению «Литература».       Быть может, окончив учиться и не получив в наследство магазин, Азария бы вернулся в родную деревню, где с тоской смотрел в холодное небо и жаждал иной жизни, но первое серьёзное потрясение перевернуло всю его жизнь. Юноша влюбился. Такое случается, и в факте влюбленности не было ничего страшного, если не считать, что первая любовь ужасна. Но ситуацию ухудшило то, что первой и единственной любовью одинокого мечтательного деревенского паренька стал преподаватель английской классической литературы.       Воспитанный в религиозной семье, юный Фелл никогда не подозревал в себе подобных наклонностей, и откровение явилось для него тяжелым ударом. Он даже собирался забрать документы из университета и вернуться в деревню, но верная подруга Анафема, что во многом была похожа на него, сразу заподозрила неладное и помогла юноше принять самого себя. Принятие проходило тяжело, Анафема даже записала его на приём к психологу – Мадам Трейси, которая являлась тётей подруги. Месяцы задушевных бесед в уютной квартирке, часовые чаепития и бесконечные переживания помогли Азарии выйти из шкафа собственных страха и бессилия, но не исправили безнадежности на любовном фронте.       Наследство в виде магазина с книгами оказалось для него спасением, ведь это был отличный предлог, чтобы остаться в Лондоне. Азарии было немного стыдно за свой побег, но его родители не были готовы принять ориентацию сына, а он не хотел их травмировать. Постепенно семейные связи ослабли, а постаревший отец отправился в мир иной, захватив с собой бедную мать, что не могла управиться с хозяйством. Долгие месяцы Фелл винил себя в том, что слишком редко навещал родню, впав в серьёзную депрессию. Именно депрессия от утраты родителей заставила его писать – серьёзно и неистово, выражая на бумаге и боль, и мольбу, и надежду. Он и раньше пробовал перо, но оно словно не давалось ему, слова прыгали и убегали, теперь же они почти всегда красиво ложились на бумагу.       Несмотря на его победу над собственными демонами в университете, длительная депрессия и ранние неудачи на любовном фронте убедили Азарию в том, что ему не обязательно вступать в отношения и искать себе пару. Пустоту в душе заменяли книги и творчество, а холодный блеск черного неба, с которого от света фонарей исчезли все звёзды, становился не таким холодным от чашки вечернего чая. К своим тридцати трем годам мистер Фелл не имел никакого серьёзного опыта отношений, что откладывало отпечаток и на его творчестве. Он почти никогда не писал любовных романов, предпочитая приключения, философию, лёгкую сатиру, психологию; любовь была его минным полем. Азария знал любовь по книгам и поэтому тяжело вплетал романтическую линию в произведение, часто советуясь с Анафемой, Мадам Трейси (что вышла замуж за соседа – ужасного типа, которого могла укротить только такая умная женщина), а также с классиками – духовными учителями мистера Фелла.       Сложные отношения с романтическими историями вновь встали перед писателем, заставляя его отчаянно кусать губы и стучать по клавишам печатной машинки, разрывая напечатанный на бумаге текст в клочья от досады и бессилия. Двэйен Кровлей категорически отказывался влюбляться чистой и нежной любовью, предпочитая смотреть на женщин несколько похотливо и предосудительно. Азария совершенно ничего не мог с ним поделать – ирландец жил своей жизнью, и когда мистер Фелл садился писать, он словно бы видел кино в голове, которое записывал быстрыми перемещениями пальцев по клавишам. Его герои всегда отличались некой самобытностью, Кровли же обладал этой самобытностью в полной мере. Казалось, что его собственный персонаж откусил от древа познания и обрёл свободу воли, отказывая подчиняться писательским указаниям. Это злило и восхищало Азарию.       Единственным персонажем, который мог указать кинозвезде на его место, была тайм-менеджер ирландца – некая Виолетта Блэкрайт, женщина с характером, способная приручить даже тигра, не то что наглого хулигана. Говоря откровенно, сам писатель побаивался тайм-менеджера Кровли, так как слышанный им однажды голос вечно озвучивал приказания женщины, заставляя мистера Фелла нервничать. В голове писателя даже возникла крамольная мысль – свести ирландца с мисс Блэкрайт, но воображаемый Кровлей посмотрел на Азарию таким взглядом, что мистер Фелл решил больше не думать на эту тему.       В отчаянье Азария стал раздумывать над возможностью сделать Кровли геем, но такие мысли откровенно пугали. Да и чтобы Гавриил Эншент издал такую книгу? Да Боже упаси, несмотря на век толерантности, директор издательства «Heaven» обязательно найдет, к чему придраться, и будет откладывать выпуск до бесконечности. Пара авторов гей-новелл даже пыталась судиться с Гавриилом, но ничего не смогли сделать: директор всегда находил серьёзную причину просрочки и большинство писателей подобной направленности просто уходили работать с другими издателями.       По радио шли хиты девяностых. Азария редко слушал радио, но ему захотелось что-то весёлого, способного взбодрить. Не всё же слушать классику. Несмотря на вид старомодного зануды, мистер Фелл иногда слушал что-то из репертуара девяностых и нулевых, называя эти песни "песнями своей молодости". Не то, чтобы у Азарии была бурная молодость - скорее её не было совсем, - но в университете многие ребята приходили с плеерами, да и Анафема часто напевала что-то из современного. Но больше писатель любил классику и старые песни из восьмидесятых, которые слушал, будучи ребёнком, сидя на залитой солнечным светом кухне. Мама часто включала старенькое радио, когда готовила пироги, а пироги она готовила часто – летом с ягодами и фруктами, зимой – с мясом. Поэтому мистер Фелл обожал французские и итальянские песни тридцати, - а то и сорокалетней давности.       Несмотря на то, что Рождество давно закончилось и на календаре гордо значилась середина января, по радио звучали песни, ассоциирующиеся с рождественской тематикой. Песня Стива Уандера «I just call to say I love you» сменилась не менее легендарной «Last Christmas» группы Wham, а после неожиданно зазвучал голос Фредди, исполнявший «Crazy Little Thing Called Love».       Голос Меркьюри словно парализовал Азарию. Идея пришла сама собой – почему бы не сделать историю своего ирландца похожей на историю легендарного солиста «Queen», тем более, что после выхода "Богемской рапсодии" на просторах Великобритании началась повторная волна Queen–мании. Какое-то время голос Фредди не смолкал в клубах Сохо, что даже не досадовало Азарию, жившего в этом шумном, полном жизни районе.       Мысль была, бесспорно, хорошая, но и опасная. Мистер Фелл не хотел, чтобы его Двэйн Кровли познакомился с наркотиками и прочими «радостями» знаменитостей, но ведь это был прекрасный материал. Публика в восторге от историй про знаменитостей, чья тропа пролегала слишком тяжело и тернисто, а тропа Кровли действительно была таковой.       Написав с десяток глав, в которых Азария усердно оправдывал непостоянство своего героя, мужчина отправил текст на редактирование, ожидая оценки Мишель. Мишель Уайт никогда не уступала в педантичности директору, но была более сговорчивой и могла помочь. Что действительно раздражало в редакторе - так это то, что Мишель была, по сути, неплохой женщиной, но постоянно изображала из себя стервозную даму с камнем вместо сердца. Она действительно была сильной женщиной – брошенной матерью, воспитавшей в одиночку сына, выучившегося на юриста. Но травма, полученная ею в молодости, сделала её слишком подозрительной и едкой. Феллу всегда было немного жаль Мишель, в те редкие моменты, когда он не трясся от страха, выслушивая её жесткую критику в адрес собственных творений.       Мисс Уайт молчала. Она молчала долго, и в этом молчании Азария нашёл столько видов недовольства, что впервые задумался о том, чтобы не публиковать эту историю (о том, чтобы заключить договор с другим издательством не было и речи). Но через пару часов на электронную почту (удивительно, но она была, как был старый компьютер, какие можно было встретить разве что в компьютерном классе глухой британской деревни) мистер Фелл получил письмо с пометкой «одобрено». От сердца писателя сразу отлегло, и он даже позволил себе небольшой праздник, купив в магазине изысканное вино.       Главы писались легко. Писать про Кровли было до одури приятно. Порой Азария часами представлял себе различные сцены и диалоги, которые не входили в произведение, но приятно грели его сердце и душу. Он влюблялся в ирландца всё сильнее и сильнее, как Пигмалион, под чьими руками безжизненный мрамор будто обретал дыхание. Образ кинозвезды оказался настолько притягательным, что занял всё воображение Фелла, став его манией, его тайной страстью.       В какой-то момент Азария осознал, что окончательно и бесповоротно влюбился в Кровли. Это была сильная влюбленность, почти что мания, отдающая лёгким безумием. Двэйн снился ему ночами, принося с собой лёгкий романтический ветерок и смуту в душу писателя. Конечно, с писателями, да и всеми творческими людьми, порой случалось нечто похожее, не зря легенда про скульптора и оживший камень вошла в века, но как же это пугало.       Азария с тоской подумал о том, что годы добровольного затворничества не прошли для него даром и любовь, как и говорил Шекспир, кинулась ему на шею. Но какая это была любовь! Чистейшее безумие! Мистер Фелл не мог найти себе места – он бесконечно писал про Кровли, после чего не редко мял и рвал исписанные листы, ощущая некое бессилие. Ему всё сильнее хотелось отказаться от работы над книгой и никому её не показывать, но здравый смысл, всё ещё удерживающий писателя от опрометчивых поступков, грозно напоминал ему про репутацию и многие другие вещи. Быть может, ему просто стоит найти себе молодого или не очень человека? За столько лет добровольного целибата у кого только крыша не поедет? Вот у него, верно, поехала.       Самыми сложными главами были последние. Закончить историю всегда тяжело, расстаться с ней, когда персонаж этой истории стал персональной манией – тяжело вдвойне. Сколько кружек с какао было пролито и выпито успокоительного, сколько переживаний, волнений, страха осуждения? Голова шла кругом, но заветное «the end» было пропечатано - и последние главы ушли на редактирование.       Азария плохо спал той ночью. Он чувствовал, что, поставив точку в произведении, не смог поставить точку в собственном сердце и Двэйн Кровлей продолжал жить там. Обычно после того, как мистер Фелл заканчивал работу над произведением, легкое безумие, охватывающее его, спадало, и персонаж переставал преследовать писателя, но на этот раз всё было не так.       Утром раздался телефонный звонок. Азария, привыкший вставать рано, но проспавший из-за сильных переживаний до десяти, благо что была суббота, сонно потянулся, после чего, добравшись до телефонного аппарата, взял трубку. - Азария, это я, Гавриил, - раздался голос директора, и сон моментально испарился. - Да, я слушаю, - бодрым голосом произнёс писатель, пытаясь сделать вид, что он не спал. - Я насчёт твоей книги. Ты уверен, что хочешь закончить её так? Я получил рецензию от Мишель. - Да, сэр, я уверен, - твёрдо произнёс мистер Фелл, готовый вступиться за честь творения. - Обычно ты пишешь немного другое. Этот твой Кровлей, он хорошо прописан, но вот… ты же понимаешь, что его поведение несколько предосудительно? - Сэр, я писал его, взяв за основу историю солиста Queen. Сейчас такое высоко продается. - Хм… - на пару минут в трубке воцарилось молчание. – Ты уверен? - Да. Я разговаривал по этому поводу с некоторыми людьми. - Хорошо.       Гавриил отключился, и Азария тяжело вздохнул. От директора существовал только один способ защиты – убедить его в том, что произведение окупится. Что бы сам Гавриил не думал о новом творении писателя, большая выручка всегда могла его уговорить.       Началось безумие. Почти каждый день писатель мотался в издательство, договариваясь с иллюстраторами, дизайнерами, споря с Мишель над некоторыми вопросами, потому что директор всё же высказал некоторые опасения. Потом началась рекламная акция. Азария начал спорить с маркетологами, поющими его книге оды и дифирамбы, и это при том, что саму книгу они не видели. Потом началась презентация новой книги. Мистер Фелл уже имел кое-какую известность, а потому чувствовал себя не в своей тарелке, отвечая на провокационные вопросы журналистов. Литературные критики уже вовсю навострили уши, ожидая получить возможность высказать своё веское словцо. Азирафаэль боялся критиков как огня, но, к их чести, многие были вполне милыми людьми и не разносили произведения писателя в пух и прах.       Самые первые экземпляры Азария традиционно раздал близким людям – Анафеме, которая была ярой фанаткой его творчества, двум своим продавцам-консультантам и миссис Янг, указав в письме к посылке, что эта книга для более взрослой аудитории и её чертёнка следует держать от неё подальше.       В день официальной премьеры, когда мистер Фелл должен был подписать первые экземпляры фанатам, выстроившимся в небольшую шеренгу в конгресс-холле издательства, мужчина нервничал так, как будто это была его первая книга. Читателей, к слову, оказалось немало, что порадовало писателя, но и добавило ему нервозности.       Азария улыбался, подписывая экземпляры собственной книги, желал фанатам своего творчества хорошего дня, фотографировался, хотя делать последнее он не любил, но несколько человек сумели надавить на нужные клавиши его сердца. К концу дня писатель оказался так вымотан, что хотелось уснуть и никогда больше не просыпаться.       Когда релиз книги подошёл к концу, Гавриил, уходивший из офиса одним из последних, бодро похлопал мистера Фелла по плечу, хваля его за успех. Впереди было самое сложное – испытание критикой, но Эншент, видевший, как разлетается новая книга, был спокоен. Директор был настолько добр, что даже вызвал такси до дома измученного писателя, чему Азария был крайне благодарен.       Критика появилась уже через неделю после выпуска книги. В большинстве случаев она оказалась положительной, даже более того – весьма похвальной. Наиболее скупые на слова воротила литературного бизнеса говорили, что книга «занятная», другие же чуть ли не кричали, что она «потрясающая, давно такого не было». Были, конечно, и те, кто встретил новое творение с меньшим энтузиазмом, назвав Кровли «типичным зазвездившмся юнцом». Но писатель не унывал. Он научился принимать критику в свой адрес.       Первый месяц после выхода книги от читателей не было отбоя. Многие приходили в магазинчик мистера Фелла, чтобы получить автограф, заодно покупая что-то из классики или других книг писателя, что способствовало процветанию книжной лавки. Да что там. Половина Сохо вдруг проявила подозрительный интерес к произведению, и парочка мужчин «из темы» начали проявлять к писателю некоторое внимание. Казалось, часть обаяния Кровли перекинулась и на него.       Азария начал откровенно сбегать из магазина, часто прогуливаясь по парку. Ему нравилась тишина весеннего пруда, куда возвращались утки и селезни. После выхода книги писатель ощущал себя потерянно, и только привычная атмосфера спокойствия могла вернуть ему душевное равновесие.       Задержавшись вечером в магазине, писатель вышел в парк слишком поздно, обнаружив с досадой, что его любимая скамейка оказалась занята. На ней сидел молодой человек, склонивший голову над экраном телефона, и в свете дисплея Азария узнал Кроули. - Здравствуйте, - произнёс писатель, испытывая одновременно желание убежать и начать разговор. Энтони оторвался от телефона и, подняв голову, внимательно посмотрел на Азарию, после чего кивнул. - Я могу присесть? – неуверенно спросил мистер Фелл. - Падай, - кивнул Кроули.       Азария сел, привычно выровняв спину и положив руки на живот. Энтони недоуменно посмотрел на него, скользя взглядом по идеально ровной осанке, из-за чего казалось, что писатель проглотил кол. - Ты всегда так сидишь? – пробормотал Кроули, который всегда расползался по всей поверхности чего угодно, изображая из себя то ли кота, то ли змею. - Простите? – растерянно повторил Азария и, не дождавшись ответа (должно быть, Кровли случайно сказал это вслух), произнёс: - Да. Привык сидеть прямо.       Собеседник промолчал. Мистер Фелл ощутил ужасное чувство того, что он навязывается. Ему очень хотелось поговорить с этим человеком, но он совершенно не знал, о чём им говорить. Что он вообще знал про сидящего перед ним мужчину? Имя и фамилию, и некоторые детали, вроде любви к машине и строгого босса. - Мистер Кроули, простите, что навязываюсь, - начал было Азария, сам удивляясь своей смелости, - но я хотел бы узнать. Ваша начальница – она тоже связана с издательством? Энтони удивленно посмотрел на писателя, после чего тряхнул головой. - Нет. У неё свои тёрки с этим мудаком. - Сэр! Вы говорите про моего начальника! – возмущенно произнёс Фелл. - И что, я не прав? – ухмыльнулся Кроули, заставив Азарию покраснеть то ли от досады, то ли от возмущения. – И к чему такие вопросы, ангел? - Почему ангел? – растерянно спросил Азария. - Потому что белый и пушистый, да ещё такого мудака защищаешь. Для такого нужно быть либо ангелом, либо придурком, но я сегодня добрый. Писатель растерянно открыл рот и снова закрыл его, не зная, чем на такое ответить. Наконец, он решился: - Это слишком фамильярно. - Менее фамильярно, чем «дорогой»? – усмехнулся Кроули, полностью обезоружив оппонента. - Простите, - виновато пробормотал писатель. – Детская привычка… я не… - Ой, да забей, - задрав голову вверх простонал Энтони.       Они замолчали. Кроули вновь опустил взгляд в телефон. Ему не было некомфортно рядом с этим человеком, даже наоборот, как-то странно уютно. Пролистав ленту в «Facebook», Кроули выключил экран телефона. Он вновь посмотрел на сидевшего рядом мужчину, чей взгляд упирался куда-то далеко. - Слушай, ты же вроде книжник, да? – припомнил Энтони, который плохо запоминал имена и прочую информацию о посторонних людях. - Владелец книжного, - подтвердил Азария. - Точно, в Сохо, - кивнул Энтони, которого до сих пор это удивляло. – Вельз сказала мне, чтобы я достал какую-то книгу… недавно вышла, ей ваш пижон этой книгой все мозги проел. - Оу, - удивленно выдохнул писатель. – Может, помните название? За последние пару месяцев вышло много книг. Или автора? - Не помню, - пробормотал Кроули. – Что-то про какого-то ирландца, который стал знаменитым. Я в этом не шарю. Книги – не моё.       Сердце Азарии пропустило удар. Липкая паника просочилась под одежду и крепко сжала его под ребра. Нет, нет, нет. Он не мог дать эту книгу Кроули, Господи, кому угодно, только не ему. Какой же он был идиот… он ведь не подумал, что она может попасть в руки этому человеку.       Азария крепко вцепился в лавочку, замерев, как испуганная кошка перед собакой. Мысли в голове путались, и он нервно перебирал в голове варианты ответа. - Вот как, - просипел писатель. – Да, я знаю о ней. Она есть у меня в магазине. - Ты в порядке? – поинтересовался Энтони, для которого состояние писателя не могло остаться незамеченное. - Да, в полном, - нервно отозвался мистер Фелл. – Всё тип-топ.       Энтони хотел было сказать что-то грубое по поводу столь явной лжи, но решил промолчать. Этот человек был ему никем, и поэтому лезть в чужую душу и бороться с не пойми чем не входило в его планы. Он лишь медленно кивнул, выражая скепсис. - Итак, что там с книгой, - напомнил Кроули. - Ах, книга, да. Не самая лучшая. Я бы не стал читать, но тут дело вкуса, - произнёс Азария. – Ничего особенного. Удивительно, что мистер Эншент ей так вдохновился. Точнее, она просто хорошо продаётся, я–то знаю, книжный магазин и всё такое.       Энтони кивнул. Он не понимал, к чему всё это, но решил подождать. Вельз и правда достала его этой книгой, но Кроули не помнил её названия. Вельз вообще была не из любителей сопливых драм и всего этого, но мудак из издательства качественно промыл ей мозги. - Продашь мне одну? Подарю Вельз. - Конечно, - сиплым голосом произнёс Азария. – Мой магазин недалеко. - У меня тут машина у ворот парка, давай подвезу.       Мистер Фелл согласился. Его всё ещё немного трясло, и он сомневался, что сможет дойти до своей книжной лавки, как и в том, что он сможет отдать чёртову книгу Энтони Кроули. Он отчаянно убеждал себя всю дорогу, что Кроули не будет читать эту книгу, что она ему не нужна и всё дело только в начальнике Энтони, но убеждение работало плохо. Писатель ощущал себя нашкодившим щенком, перед хозяином с веником в руках. Хотелось убежать, но бежать было поздно.       Чёрная Бэнтли стояла недалеко от ворот парка. Азария немного полюбовался раритетной машиной, после чего сел на сидение рядом с водителем. В машине пахло кожей и чем-то таким дорогим, что говорит о финансах владельца.       Азария привычно пристегнулся, и стоило Кроули завести свою малышку, как она тут же резко сорвалась с места, отчего писателя буквально вжало в кресло. Будто по волшебству врубилась Богемская рапсодия, и голос Фредди, поющий о том, что он убил человека, приводил Азарию чуть ли не в панику. Он краснел и бледнел, надеясь, что Кроули его не убьёт своим стилем вождения. Когда он писал про Двэйна, то не думал о том, на какой скорости мчится его чёртова колесница смерти. - Приехали, - гордо сказал Кроули, весело глядя в лицо писателя. Тот был бледен, как полотно, но уже не выглядел таким задерганным. Езда с Энтони могла бы взбодрить даже мёртвого, но мёртвого он бы не допустил в свою малышку.       Азария на негнущихся ногах вышел из машины, ощущая себя непривычно живым. Господи, спасибо, что он выжил.       Мистер Фелл открыл книжный и запустил Кроули, всё ещё пытаясь прийти в себя. Энтони с интересом рассматривал книжный храм, вызывающий у многих посетителей настоящий трепет. В Лондоне почти не осталось старых книжных магазинов. Но трепет гонщик не испытывал. Он пробежался взглядом по полкам, посмотрел на второй этаж, ощущая себя крайне странно. - Сейчас принесу, - произнёс Азария, подходя к полке с собственными книгами, которую пришлось завести, хоть изначально он и был против. Выглядело это слишком не скромно. Выбрав нужную, он запаковал её, чтобы Кроули не увидел обложку с рыжеволосым мужчиной, и протянул Энтони. - Вот, возьмите. - Сколько с меня? – поинтересовался гонщик, хлопнув себя по нагрудному карману куртки. - Нисколько. Это за то, что довезли живым.       Кроули засмеялся. У него был лёгкий и приятный смех, заставивший Азарию на пару мгновений выпасть из реальности. - Меня ещё не благодарили за такое. Думаю, стоит опробовать на официантах, вдруг они будут приносить мне бесплатный кофе? Мистер Фелл улыбнулся. - Думаю, у Вас получится. С Вашей машиной даже атеист в Бога уверует, - заявил писатель. - Ну, я ещё не уверовал, - ухмыльнулся Кроули. – Но я серьёзно. Сколько она? - Нисколько. Я же говорю, книга не особо хорошая.       Энтони странно посмотрел на мужчину, после чего кивнул. Ему-то что, всё равно он не планировал ничего читать. - Тогда… спасибо? Азария кивнул. - До свидания, мистер Кроули. Энтони вышел из магазина, ощущая досаду на то, что забыл имя этого человека. Оно было каким-то странным и пушистым, но каким - неизвестно. - До свидания, ангел.       Кроули покинул магазин, думая о том, что нужно заскочить ещё в несколько мест. Встреча с писателем отодвинулась на второй план, но последствия ощущались весь вечер. Казалось, встреча с ангелом принесла ему удачу, и до самой ночи Энтони никто так и не вывел из себя. Чудеса, да и только.       Азария же провожал взглядом чёрную Бэнтли, чувствуя, как отчаянно заколотилось в груди сердце. Как же он был похож на его Кровли.