One for sorrow

1944, март, Бельгия Они уже двое суток продирались сквозь подернутые изморозью бесконечные леса. Стив устал, измучился. Нервы, натянутые до предела, изведенные недосыпом и голодом, звенели от каждого шороха. За эти долгие семь месяцев ада Баки и Стив привыкли к постоянному уединенному сосуществованию. Последнее время им давали только одиночные миссии, и в чем-то, наверное, так было проще. Они были уверены друг в друге, чувствовали мысли друг друга, действовали как один четко отлаженный механизм. Грелись долгими разговорами, да что там, иногда хватало одного взгляда Барнса, и Стив уже забывал о нудной тоске, засевшей глубоко в груди. Но эти дни выдались такими промозглыми, такими тяжелыми и голодными, что ни на разговоры, ни на взгляды сил у них не оставалось… Краем глаза Стив заметил какое-то движение наверху. Он резко повернул голову, готовый выхватить пистолет. На голой, припорошенной снегом ветке сидела галка. — Одна на гóре, — мрачно прокомментировал Баки, заметив, куда он смотрит. — Теперь мы верим в детские считалки? — спросил Стив. — Я верю во все, чему меня научила миссис Роджерс. Стив не сдержал усмешки. — Да уж, это она в тебе всегда ценила. — А что ей было делать, если её собственный сын вырос атеистом? — серьезно сказал Баки. — Ты никогда это не забудешь, да? — Стив покачал головой. — Кто-то же должен наставлять тебя на путь истинный! Стив вспомнил тот вечер. Их крошечную кухню, залитую тёплым светом, маму у плиты, сидящего рядом Баки — он заглянул к ним перед ужином и теперь помогал чистить картофель. Стив тогда заметил между делом, что многое из написанного в библии не имеет никакого смысла. Сара не кричала, не ругалась, не спорила. Просто посмотрела на него, как на дурачка, покачала головой, и сказала: — Баки, ты уж присмотри за ним, пока он не наживет себе немножечко ума, а? Она потрепала Барнса по волосам и продолжила: — Вот вроде столько времени вместе проводите, Стивен, а ты не хочешь взять с друга пример. Баки улыбнулся широкой, невинной улыбкой. Стив закатил глаза: Баки уже давно заявил, что в бога он решительно не верит и в церковь ходит, только чтобы порадовать миссис Роджерс. Но спорить он не стал, а Сара с тех пор не упускала случая упрекнуть Стива его безответственным отношением к религии и поставить ему в пример Барнса. Если оставить шутки, отношения у Стива с богом действительно были сложные. Он, привыкший глотать пыль бруклинской брусчатки, привыкший к окружавшим его нищете и страданиям, очень уж был далек от хоралов и душещипательных историй об Иисусе. Что и говорить о тонне несправедливости на страницах Святой Библии, с которой Стив пытался спорить еще с монашками в школе, и за что регулярно получал линейкой по пальцам. После смерти Сары он старался снова обрести веру, ради нее продолжать ходить в церковь и молиться, но хватило его ненадолго: ее измученное долгой болезнью лицо на похоронах поставило точку в вопросе его веры. — Одна на гóре, как там дальше? Две на радость? Да уж, двух галок мы в таком случае еще не скоро увидим. — Выше нос, Стиви, ты что-то совсем раскис, да? Баки подошел ближе, обхватил его за плечи. Он раскраснелся от холода, осунулся от усталости. Но улыбался. Стив улыбнулся в ответ. — Ну, пройдем еще немного и устроимся на ночь, да? — с наигранной бодростью спросил он. Когда они установили палатку, Баки ненадолго засел с книгой. Он вообще много читал в последнее время, еще больше, чем до войны. Менял книги при любой возможности, с собой у него всегда было карманное издание из тех, что огромными тиражами выпускали специально для солдат. Он перечитал своего любимого “Моби Дика”, залпом проглотил Фицджеральда, который достался ему вусмерть истрепанным и без нескольких страниц, подбросил Стиву “Дерево в Бруклине”, от которого они оба впали в болезненную, но странным образом успокаивающую ностальгию, а сейчас читал “Гроздья гнева”. Он говорил, что, оказавшись между страниц, мог снова почувствовал себя человеком. Стив его хорошо понимал, приятно было ради разнообразия слышать у себя в голове чей-то чужой голос, да еще и оказаться подальше от окружающей действительности, на какой-нибудь южной ферме, где от жары трескается уставшая земля. Ему самому от действительности помогали отвлечься рисунки. Баки теперь не против был попозировать, да и странного в этих многочисленных портретах больше ничего не было: они были единственными людьми на долгую-долгую глушь. Кого еще Стиву было рисовать? Так проходили их привалы. Одна палатка на двоих, тусклый свет походной лампы. Можно представить, что они просто забрались под одно одеяло в Бруклине и стараются не шуметь, чтобы не разбудить Сару. В эти моменты Стив получал тот жизненно необходимый грамм счастья, всего лишь крошечный огонек, который не давал его сердцу покрыться толстой коркой льда, удерживавший его от звероподобной жестокости, до которой он дошел до их с Барнсом встречи на фронте. За светом и гарью города бывает не видно звезд. Теперь они видели их каждую ночь. Там, в далеком не-здесь Бруклина, Стив мог врать себе, закрывать глаза на то, как ныло и истекало кровью его сердце каждый раз, когда Баки щурился, улыбаясь. Он мог делать вид, что это что-то братское, что это просто дружеская ревность, что он скучает по маме, что угодно. Теперь, высвеченное взрывами и чистой безбрежностью фронта, его чувство обострилось, накалилось, сияло в темноте их с Баки одиночества. Стив так хотел бы любить красиво, свободно, как в книгах, которые читал Баки, любить свято и чисто, но теперь он так крепко был скован злом, жесткостью и холодом, что и любовь у него выходила такая же. Уродливая, жадная. Стив был болен, он узнавал это лихорадочное, полубредовое состояние, в котором он забывался иногда. У него ломило кости, скручивало пальцы в артритном спазме, слезились глаза и горячими волнами накатывала бессонница. Они спали так близко в этой студеной брезентовой тесноте, что дышали одним воздухом, Стив чувствовал запах его тела, его тепло в такой дразнящей близости, что каждая ночь превращалась в испытание: не протянуть руку, не коснуться. Не прижаться губами к груди, чтобы почувствовать ровное биение сердца. Он не надеялся на взаимность, даже не думал о ней. Просто с каждым днем ему хотелось быть немного ближе. И в особенно холодные ночи, когда они, вспоминая суровые бруклинские зимы, прижимались друг другу в погоне за теплом, Стив таял от мучительного, острого удовольствия, так крепко сплетенного со стыдом, что когда Баки привычно, по-братски, по-товарищески, целовал его в макушку, глаза щипали злые слезы. Стив запутался, заблудился в себе, в них, не понимал, что ему нужно: чтобы отболело, чтобы отпустило, или же чтобы это чувство, эта любовь, ну же, не будь трусом, называй ее как должно, поглотила его настолько, что он просто выкрикнет свое признание, слишком долго хранимое им, Баки в лицо, чтобы предстать перед его судом, чтобы тот сам его сердце взвесил и решил, как сильно оно пропиталось свинцом и какой из его грехов страшнее. Тот, что питается смертью, или тот, что питается чем-то совсем другим. Стиву было жаль, что в нем не осталось веры, но иногда, чтобы заснуть, он продолжал повторять оставшиеся в памяти слова, от которых перед глазами сразу появлялись подсвеченный золотом силуэт мамы, упорная надежда в глазах Баки и тихое спокойствие. “Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной”.

***

2011, Нью-Йорк Сумерки, грязно-сиреневые, были подсвечены загорающимися вдалеке неоновыми вывесками. Стив ждал, прислонившись к остову разбитого, покореженного форда. Вокруг разлагались и ждали своего часа, чтобы оказаться под прессом, десятки отслуживших свой век машин. И каждая казалась Стиву произведением технического искусства. — Давно ждешь? Фьюри подходил не спеша, посматривая настороженно по сторонам. Не потому, что ожидал засады или чувствовал угрозу, просто по привычке: всегда начеку. Длинный плащ, руки в карманы, цепкий взгляд. Роджерс оттолкнулся от капота, выпрямился. — Нет, не очень. — Прости, Роджерс. Дела задержали, сам понимаешь. Они пожали руки. — Из офиса сразу ко мне? — Офис в моем случае понятие относительное. — Есть какие-то новости? Ты так срочно меня выдернул, что я думал у тебя происходит какой-то крайний пиздец. — Нет, никакого пиздеца, — Стив держал руки в карманах, расслабленная, спокойная поза. Вот только пальцы правой крепко сжимали рукоятку Смит-Вессона. — Хотя, конечно, это смотря с чьей стороны посмотреть. — Какого хрена ты тогда устроил такую панику? — Я сказал, что все нормально, я не сказал, что новостей нет. — Ты уже скажешь мне в чем дело или мы весь хренов вечер будем тут стоять? Стив кивнул. Он смотрел на Фьюри с каким-то сосредоточенным напряжением, как будто готовился к броску. — Новости, директор, для вас неутешительные, — Фьюри прищурился, его рука практически машинально потянулась к кобуре под пальто, отточенное быстрое движение, но Стив был быстрее. Он вытащил пистолет и выстрелил. Трижды. Три выстрела в грудь, практически в упор. Фьюри упал Стиву под ноги. От каждого нового выстрела он вздрагивал всем телом. После второго все еще пытался вытащить пистолет. После третьего обмяк, замер. Стив выстрелил еще раз, в спину. На всякий случай. Огляделся, лишний раз убедился, что никто его не видел и пошел прочь. Уже добравшись до квартиры, он набрал заученный наизусть номер связного со своего одноразового сотового телефона. Тот ответил мгновенно. — Мистер Роджерс? — бодро осведомился он. — Дело сделано, — сухо ответил Стив. — Мы уже и сами в курсе, Вы же понимаете, не могли отправить Вас на такое задание без присмотра. Очень чистая работа, мои поздравления. Что ж, мы с Вами очень скоро свяжемся, Стивен. Очень скоро. Стив повесил трубку и обессиленно растянулся на кровати. Это был чертовски долгий день, и что-то подсказывало ему, что таких будет еще очень много.

***

1945, январь Мороз ударил резко, с какой-то оглушительной силой. Воздух, пронизанный жидким солнечным светом, стал болезненно острым, обжигал щеки и забирался под одежду. Они вышли, когда еще до конца не рассвело, и целый день пробирались через осточертевшие леса. Земля, промерзшая за холодную ночь, еще не укрытая снегом, хрустела под ногами. Если верить карте, они уже были недалеко от места, к которому направлялись. — Мы же уже рядом, да? Может, здесь и палатку разобьем? — сказал Баки. Изо рта у него вырывались белые облачка пара. — Да, похоже на то, — кивнул Стив. — Ну, не можем же прямо у обрыва ее поставить. Там же ветрище, да и заметно слишком. Лучше здесь. — Ты прав, — Стив остановился, осмотрелся. Место и впрямь было подходящим. Баки сбросил с плеча тяжелую сумку, с удовольствием потянулся. — Отлично! — он топтался на месте, тщетно пытаясь согреться. — И давай быстрее, Стиви, я уже очень хочу развести чертов костер и попытаться спасти свои отмороженные конечности. Когда они, несмотря на негнущиеся от мороза пальцы, все же закончили с приготовлениями, Баки спросил: — Думаешь, мы правда можем перехватить этого доктора? Последние недели они охотились за доктором Золой — Пегги утверждала, что он отвечал едва ли не за все проекты Шмидта и, лишившись его, Гидра окажется без одной из основных своих голов. (Когда она это озвучила, Баки едва слышно прыснул, наслушавшись предсмертных гидровских воплей). — Если полученные нами сообщения подтвердились, и он действительно будет на этом поезде, а я очень надеюсь, что он там будет, то да, конечно. Перехватим. На самом деле, шансов у них было совсем немного, и оба это знали. Но так выглядели все их миссии. Филлипс не соврал: беречь Стива никто не собирался. И то, с какой методичностью их с Баки отправляли на совершенно самоубийственные миссии, чтобы присваивать Капитану Америка все более и более безумные победы (конечно, если это не было одно из тех заданий, которые передавались Стиву с глазу на глаз и о которых он даже Пегги не рассказывал в их редкие встречи), казалось ему проявлением какой-то лютой жестокости. Как будто в СНР все для себя решили, что Роджерс готов пройти через любой ад, в который его забросят. И в целом, так оно и было. Вот только его бросали туда вместе с Баки. А это кардинально меняло дело. — Чего ты мрачный такой? — Баки удалось, наконец, разжечь костерок, и он с удовольствием вытянул вперед замерзшие, измученные долгим переходом ноги. Иногда Стив задумывался о том, как Баки удается сохранять в себе эту искреннюю теплоту. Не продуктивный оптимизм Стива, который помогал ему переходить от одной цели к другой, продолжать движение вперед, раз за разом подниматься, когда его сбивают с ног. Не эта упрямая вера в то, что он должен и может продолжать борьбу, а какое-то особое чувство, согревающее не столько самого Барнса, сколько тех, кто его окружал. Стив ведь замечал, как обостряются от глодающей кости тревоги черты лица Баки, когда он думал, что никто на него не смотрит. Видел, как по утрам, когда тот просыпался, когда еще не успевал широко улыбнуться и пошутить, плескалось в его глазах что-то отчаянно болезненное. Но он загонял это так глубоко себе под кожу, что добраться до этих скрытых мыслей было невозможно. А на поверхности была эта поразительная готовность сделать Стива, да и всех, кому это было нужно, немного счастливее. Задумывался Стив кое о чем еще. О том, что произошло дождливой августовской ночью, холодной, влажной, озаряемой вспышками молний, сотрясаемой громом. Они были далеко за линией фронта, забрались в глотку вражеских территорий: охотились за образцом источника энергии, используемой Шмидтом для оружия Гидры. Палатка, едва спасающая их от бури, темнота. Они лежали совсем рядом. Голод, этот алчный жадный зверь, спавший в груди Стива, поднимавший голову каждый раз, когда Баки был рядом, готовый впиться зубами в любую возможность прикоснуться, почувствовать теплое движение жизни под его кожей, не давал ему заснуть. Он пытался отвлечься, пытался не думать о размеренном дыхании у себя за спиной, потом все же не выдержал, повернулся и увидел, что Баки не спит. Тот, казалось, тоже был удивлен, что не его одного мучает бессонница. Смотрел как-то странно, как будто немного пьяно. Они не произнесли ни слова, дышали в унисон, выдерживая неприлично затянувшийся обмен взглядами, обнаженными до непристойности. Не прикрытыми улыбками, шутками, словами, в которых полуправда сплеталась с ложью. Два заряженных, как оголенный провод взгляда и стоны ветра вдалеке. Баки протянул руку, коснулся щеки Стива. Жест пока еще невинный, пока еще не требующий ничего. Точка невозврата только впереди. Они могли бы остановиться здесь. Стив закрыл глаза, наслаждаясь этим коротким прикосновением. Баки провел рукой вниз по его лицу, легко касаясь огрубевшими пальцами. Когда он дотронулся до шеи, Стив вздрогнул. Он распахнул глаза. Баки хмурился, словно пытался принять какое-то очень сложное решение, словно он был напуган и сбит с толку. Он отдернул руку, но Стив перехватил ее, прижался губами к ладони. Вот он, момент, когда надо было решиться. После которого поворачивать назад было бы уже поздно. Баки вдохнул судорожно, хрипло.

***

1944, июль, Лондон Незадолго до этой вылазки они провели несколько дней в Лондоне, чтобы отоспаться, пообщаться с людьми, избавиться от полузвериных, хищных повадок, въевшихся в них за долгие недели разведки. Все было почти как дома. Баки прихорашивался, шутил и пытался затащить Стива в какой-нибудь бар, поближе к веселью, к танцам. Как будто сам не замечал, как неуместно это все, как чуждо стало им обоим. Или замечал, но отказывался принять это. Или принимал, но хотел разубедить Стива. Стив, конечно же, отказывался. Как всегда, отсиживался дома или уходил пораньше. Вот только одним вечером на него, пока он сидел в пустом, чужом номере, накатила странная, выдавливавшая воздух из легких тоска. И чем дольше он торчал там один, тем паршивее ему становилось. В конце концов, он не выдержал, оделся и отправился по адресу, оставленному ему Баки. Ночь была теплой. Люди купались в льющемся из окон ресторанов и пабов свете, смеялись в дрожащем мареве сигаретного дыма как в последний раз. Нарядные девушки прятали в складках ярких платьев усталость и страх, солдаты в отглаженных формах крепко обнимали их за талии, обещали, что смогут их защитить. Стив петлял по незнакомым улицам, наслаждаясь чужим лихорадочным весельем, и завернул к нужному бару из какого-то темного переулка. Он уже увидел нужную вывеску из-за угла, когда заметил спрятавшуюся в тени пару. Мужчина, высокий, широкоплечий, прижимал свою спутницу к стене. Они что-то говорили друг другу, казалось, что они спорят. Стив не слышал, о чем, видел только, что руки мужчины, шарят в темноте по чужому телу, хотя их и пытаются оттолкнуть. Стив позволил себе всмотреться пристальнее в происходящее, чтобы понять, не нужна ли его помощь. Он подошел ближе, разглядел, что на незнакомце была форма американского пилота, а потом посмотрел ему за плечо и замер, оглушенный. У стены, прикрыв глаза от удовольствия, пытаясь, впрочем, не слишком усердно оттолкнуть руки летчика, стоял Барнс. Стив услышал его хриплое, обещающее: “Не здесь, Арчи”. Стив сделал шаг назад, во тьму, развернулся, пошел обратно в гостиницу. По дороге он решил завернуть в первый попавшийся паб. Шум, галдеж возвращали его к реальности. Стив заказал четыре порции виски. Он не мог опьянеть, но знал, что если пить быстро и много, то внутри на какое-то время возникнут дразнящие теплота и легкость. В памяти одно за другим всплывали воспоминания: Баки приходит домой под утро, шумит беззаботно ключами, улыбается воровато и пахнет резко и незнакомо. “Новая подружка?” — спрашивает Стив сонно. “Вроде того” — отмахивается Баки. Или еще: Барнс знакомит его со своими друзьями, один из них, до неприличия хорошенький, весь вечер обменивается с ним короткими взглядами, они выходят покурить вдвоем, Баки возвращается раскрасневшимися, нервно приглаживает волосы и никак не может сосредоточиться. Или: Стив возвращается домой немного раньше, чем планировал. Его встречает Баки в помятой рубашке, весь какой-то дерганный, смеется много, не к месту, говорит: ”К нам заскочил на пару минут мой друг, я вас сейчас познакомлю, но он уже уходит”. Почему он не рассказал? Думал, что Стив не поймет? Осудит? Или же напротив Баки знал, как Стив отнесется к этой новости, и боялся подарить ему ложную надежду? Стив хотел забыть о том, что он увидел, но улыбка Баки, его довольный прищур, это обещание в его голосе въелись ему под веки. Куда они пойдут? Как проведут эту ночь? Нельзя было позволять себе думать о таком, нельзя. Вот только что было делать, если мысли сами забирались в голову, расцветали пышными образами? Когда Стив добрался до своей постели, он чувствовал себя до тошноты несчастным, одиноким и возбужденным. И справиться той ночью он смог только с одним из этих чувств.

***

1944, август Баки вдохнул судорожно, хрипло. Хотелось что-то сказать, объясниться, или хотя бы просто услышать собственный голос, чтобы убедиться, что это происходит именно с ним. Это он чувствовал теплое прикосновение его руки на шее, это он решился обнять Барнса дрожащей от напряжения рукой. Какое-то время они лежали вот так, замерев. Молчание, густое и темное, наполняло воздух. Голова немного кружилась. Что-то останавливало их обоих, что-то удерживало, но что? Что в этом страшном бесчеловечном безвременье имело значение? Как можно было страшиться будущего, которое, с большой вероятностью, могло никогда не наступить? Теперь Стив не мог вспомнить, кто сделал тот первый шаг, кто потащил второго за собой в бездну, ему казалось, что это был он, но он мог и ошибаться. Первый поцелуй был кроткий, благочестивый. Сжатые губы. Чужое дыхание на лице, совсем близко. Сердце, бьющееся в горле, кровь, стучащая в ушах громче дождя и грома. Баки потянул его на себя, ближе, еще ближе, как будто хотел избавиться от разделяющих их границ, как будто надеялся сделать их одним целым. Второй поцелуй был совсем другим. Что-то изменилось между ними, звенья цепи, так долго удерживавшие зверя на месте, разомкнулись. Стив почувствовал, как Баки сжал его плечо, когда он разомкнул губы, когда открылся. Когда позволил целовать себя так, как он сам мечтал поцеловать Баки уже много-много лет. Баки тихо застонал. Они ведь оба знали, что этим все не закончится, что полумеры здесь, в этом мире, были запрещены. Тут все было обострено, и жизнь, и смерть — все. Стив стянул с Баки нательную майку, не оставляя себе времени на сомнения, снял собственную. Они не остановились даже для того, чтобы посмотреть друг на друга. Нагота была привычной, возможность трогать, возможность чувствовать теплую кожу под пальцами, чувствовать каждый судорожный вдох — нет. Они двигались в слаженной, жадной синхронности, так и не сказав ни единого слова. Когда Стиву казалось, что он переполнен жаром от этой томительной близости, Баки потянулся к его брюкам. Как-то слишком ловко расстегнул их, заглянул Стиву в глаза. Стив кивнул, помог раздеть себя. На мгновение стыд все же дотянулся до него. Ему хотелось отвернуться, но он себе не позволил. Баки, как будто почувствовав, отстранился. Под внимательным взглядом Стива снял остатки собственной одежды. И улыбнулся почти смущенно. Он снова лег рядом, поцеловал Стива в голое колено. Было обжигающе хорошо и немного страшно. Все омертвевшее, застывшее внутри оттаивало, наполнялось жизнью. Хотелось смеяться. Стив знал, что Баки видел, нет, — чувствовал — его возбуждение не менее ясно, чем собственное. Хотелось, чтобы это томительное ожидание тянулось вечно, и в то же время не было больше сил терпеть. Баки обхватил его рукой, Стив не сдержал стона, да и кого здесь было стесняться? Баки снова целовал его: плечи, шею, пылающие щеки. Смутно Стив понимал, что произойдет дальше, что Баки, должно быть, захочет взять его. Тот же, словно услышав его мысли, отстранился, лег на спину и потянул Стива на себя. Он смотрел на Стива каким-то нездешним взглядом, дышал тяжело, его левая рука лежала на животе, пальцы подрагивали, как будто он едва сдерживался, чтобы не дотронуться до себя. Баки развел ноги. Стив наклонился к нему и поцеловал, только бы не смотреть, мучительно краснея, на него, на его беззастенчивую открытость. Стив чувствовал, хотя так и не решился взглянуть, что Баки трогает себя, готовит себя для него. Стив, забыв о приличиях, о смущении, терся о его голое бедро. Холод существовал отдельно от них, Стив едва ли не видел жар, исходящий от их тел, чувствовал дымку пота на коже Баки, да и на своей тоже, сейчас между ними уже не существовало различий. Наконец, спустя удивительную вечность, Баки снова обхватил Стива пальцами, прикрыл глаза и направил его в себя, в горячую тесноту. Стив услышал стон, свой собственный, потому что Баки молчал, застыв в каком-то пронзительном экстазе. И в его искаженных чертах Стив богохульно узнавал лица охваченных религиозным восторгом Мадонн. Он двигался, сначала неловко, осторожно, спотыкаясь о собственные мысли, не зная, как нужно, как правильно. Потом увереннее, чувствуя, как пальцы Баки впиваются в бок, как он дрожит под ним. Он столько думал об этом в Бруклине, зажмурившись, сцепив зубы, быстрее, быстрее, пока Баки не вернулся домой. И поверить в то, что это пронзительная явь, было почти невозможно. А потом, сквозь эту тягучую негу он услышал голос Баки, и их сакральное молчание было нарушено одним коротким хриплым “сильнее”. Стив замер, а потом подчинился. На каждое новое движение, на каждый жесткий толчок Баки отзывался искренними, бессовестными стонами, такой откровенной дрожью, что у Стива голова шла кругом. И сквозь накрывающую его самого волну удовольствия он слышал надрывное “еще, еще”, заставляющее его держаться, терпеть и держаться изо всех сил. Пока Баки не выгнулся под ним, не содрогнулся всем телом, утягивая Стива за собой. Потом были еще поцелуи, тихие, долгие, пока они оба не забылись на несколько часов беспокойным сном. Утром они почти не разговаривали. Баки оделся первым, прихватил сигареты и вышел “проветриться”. Грубая ткань формы на изнеженном за ночь теле казалась чужой. Он не знал, как смотреть Баки в глаза, не знал, не передумал ли тот утром, не захочет ли после этой миссии исчезнуть навсегда из его жизни. Баки не захотел. Они так ничего и не обсудили, но теперь иногда особо длинными, особо красивыми ночами это повторялось снова и снова. И чем глубже они проваливались в окружающую их жестокость, тем отчаяннее, тем жестче становились эти моменты дикой близости. Как будто оба понимали: если они позволят себе нежность, ласку, как потом смогут вернуться в настоящее?

***

1945, январь Почему-то в тот день Стиву казалось, что им нужно, наконец, поговорить, что слишком долго уже тянется эта странная, лживая игра между ними. Знает ли Баки, что Стив влюблён в него? Чувствует ли это? Боится ли этого чувства, боится ли сложностей, с этим связанных? Чувствует ли он сам нечто подобное? Или всего лишь нашел способ сбежать от одиночества? Нашел в попытке убежать от преследующей их смерти жизнь там, где найти ее было легче всего. Что навело Стива на эти мысли? Это шутливо брошенное “одна на горе”? Ночью они снова были близки. Баки держал его за руку, переплетя их пальцы. И, дойдя до пика, как-то надрывно, не в тон их грубому ритму, позвал его по имени. От этого нежного “Стив”, сердце неприятно дернуло, словно воспаленный нарыв. Стив отстранился от Баки, несколькими быстрыми движениями закончил сам, пряча виноватые глаза. Потому что знал: тот сразу поймет все, сразу увидит в них неприглядную правду. А утром они двинулись вперед. Впереди их ждал мчащийся вперед поезд, полоска рельсов, протянувшаяся над пропастью, решительный росчерк, разделивший их жизнь на “до” и “после”.

***

2014, Нью-Йорк Стив чувствовал себя школьником в кабинете у директора. — Значит, это его ты хочешь взять в команду? Пирс, холеный возрастной мужчина, типичный политик, типичный республиканец, рассматривал его как дорогую лошадь, выставленную на продажу. — Да, сэр. Его надо к нам, на фронты, зря он торчит на всех этих теневых заданиях. И в ЩИТе его знают несколько агентов, не будет проблем с внедрением. — “Проблем с внедрением”, — передразнил он Рамлоу. — Проблем с внедрением у нас теперь не бывает, потому что благодаря тебе, Стивен, на нашем горизонте не маячит Фьюри. Честно говоря, мы тебе все так признательны, что даже если бы Рамлоу за тебя не просил, я бы все равно перевел тебя, куда бы ты ни захотел, — Пирс улыбнулся идеально белой, неестественной улыбкой. — Спасибо, сэр, — отозвался Стив. — Сам-то ты уверен, что готов светиться в ЩИТе постоянно? — уточнил Пирс. — Думаете, что я могу себя как-то раскрыть, сэр? — Не знаю, это ты мне скажи, — еще одна хорошо отрепетированная улыбка. — Нет, этого точно не произойдет. Все же, у меня серьезный опыт в этом деле. Пирс хохотнул. — Точно-точно, в голове не укладывается, что тебе, сколько? Сто лет? — Девяносто шесть, сэр. — Удивительно, конечно. Наш собственный суперсолдат, кто бы мог подумать, — Пирс как-то странно посмотрел на Рамлоу. — Так, ну что же, я не возражаю, хочешь в СТРАЙК, вперед. Можешь считать Рамлоу своим командиром.

***

1945, январь Стив чувствовал, что он бредит. Он смутно понимал, что прошло уже несколько дней, что уже как минимум трижды вставало и садилось солнце. Ребра, боль от которых поначалу хоть немного помогала отвлечься от самого страшного, от непостижимо ужасного, от того, о чем даже думать было совершенно невозможно, заживали. Он шел, не зная даже, в правильном ли направлении движется: от врага он идет или же прямиком ему в руки. Знал только, что его устроит любой из двух вариантов. Да и пуля в лоб казалась не такой уж страшной перспективой. Жить дальше было бы куда страшнее. Временами, когда от усталости и боли сил уже совсем не оставалось, он засыпал прямо так, в снегу. В этих мучительных снах он видел Баки, видел живым, улыбчивым, а потом просыпался и снова и снова понимал, что все это действительно произошло, действительно случилось. Баки мертв. Эти несколько дней в лесу слиплись в один омерзительный, болезненный комок бессознательности и бреда. Чем дальше он заходил, тем сильнее он чувствовал, как что-то в нем надламывается, как внутри расползается грязное чернильное пятно, как раковой опухолью растет что-то жуткое, страшное. Из глубин подсознания всплывали строки из зачитанного Баки до дыр романа о какой-то экспедиции в джунглях и обезумевшем полковнике, названия Стив не помнил, имени тоже. Помнил только голос Баки, зачитывавшего вслух: “Дикая глушь жестоко отомстила ему за фанатическое вторжение. Шепотом рассказала о нем самом то, чего он не знал, и этот шепот зачаровал его и гулким эхом отдавался в нем, ибо в глубине его была пустота”. Внутри Стива теперь тоже было гулко, пусто, страшно. Он не помнил, как все-таки вышел на связного, в себя он пришел уже в больничной постели от голоса Филлипса. — Да плевать мне, в каком он состоянии, он суперсолдат или кто? Пусть уж как-то соберется, выскажет мне пару слов. Стив разлепил глаза, посмотрел на полковника, пререкавшегося с врачом. Физически он чувствовал себя нормально, хотелось есть, в горле пересохло, чуть-чуть ныли сросшиеся кости. В остальном ему было так плохо, так тошно, что он бы все на свете отдал, лишь бы не просыпаться. — Полковник, — хрипло сказал он, — я в порядке. Сейчас, сяду только. Странно было снова услышать свой голос, осознавать себя где-то, думать что-то. Теперь, когда смысла больше не осталось, когда жизнь на самом деле закончилась, просто они этого пока еще не поняли, не знают. Он сел, заставляя это чужое тело, в котором он теперь по-настоящему и не присутствовал, принять нужное положение. — Вы упустили Золу, не так ли? — спросил Филлипс, не пытаясь говорить тише даже в присутствии врача. — Да, сэр. Упустил. Полковник посмотрел на врача, жестом указал ему на дверь. Когда тот вышел, он продолжил: — А где ваш дружок? Что, неужели я оказался прав? — он поэтому что ли бушует? Думает, что Баки дезертировал? Эта мысль была настолько абсурдной, настолько нелепой и, если уж быть честным, настолько лучше правды, что Стив улыбнулся, злобно и горько. А потом улыбка сползла с его лица, когда он понял, что сейчас ему придется произнести это вслух. В какой-то степени внутри него сидела странная вера в то, что пока он не произнёс это, пока об этом знает только он и никто больше, этого на самом деле не произошло. Случилось только в его собственном мире, не обросло грузом реальности. Но теперь-то ему придется впустить в эту реальность других людей. Сделать ее настоящей. Он отвел взгляд, собрался и попробовал: — Сержант Барнс… — Стив запнулся, вдохнул резко, судорожно. Продолжил: — Сержант Барнс погиб в процессе операции. Филлипс хотел что-то сказать, но осекся, вместо этого сухо произнес. — Мне жаль, Роджерс. Правда жаль, прими мои соболезнования. “Не приму” — думал Стив. Не приму, мать твою, потому что ты позволял этим скотам отправлять нас на эти чертовы миссии, на которых, рано или поздно, кто-то из нас должен был умереть. Вместо этого он сказал: — Я отомщу им, каждому из них. Мы должны взять Золу, и в этот раз Вы дадите мне людей! Филипп покачал головой. — Мне жаль, Роджерс. Но ты будешь нужен мне в другом месте. Когда, конечно, ты придешь в норму. — Я уже в норме! И мне нужен отряд, чтобы я мог взять этого доктора, и Шмидта, и всю их сраную организацию… — Стивен, — остановил его холодно полковник. — Стивен, ты и сам знаешь, что так не будет и быть не может. Тем более, что есть задачи и поважнее. Они выпустили Капитана в поле, тебе нужно будет его прикрывать. Когда, повторю, ты будешь в состоянии. Хотя, уж прости мне мою откровенность, надеюсь, что это произойдет поскорее. У нас нет времени ждать. Стив смотрел на него и пытался понять, что это такое Филлипс ему рассказывает. — То есть Вы мне хотите сказать, что заниматься Гидрой я больше не буду? — Ты же сам понимаешь, что Капитана не направят на миссии против секретной организации, о которой не знает большинство приносящих правительству деньги граждан. — Но, полковник, это бессмысленно! У Вас все силы брошены на Рейх, какой смысл задействовать в этом еще и СНР, когда союзники и так двигаются к победе. А если сейчас мы отпустим Гидру, если позволим им и дальше разрастись, то сразу после этой войны, ровно в тот момент, когда все наши силы будут истощены победой, они начнут новую! — Роджерс, Вы, конечно же, считаете себя самым умным, но допустите на секунду, что не все, кто Вас окружают, – идиоты. Что мы тоже задумываемся об этом, что тоже ищем выход. Но это не значит, что мы в состоянии его найти. А пока у нас есть приказ, и мы будем ему подчиняться, в том числе и Вы, — Филлипс замер, уставившись на Стива, как будто говорил: ну, давай, давай, ответь мне, спровоцируй меня. Стив сжал зубы и промолчал. — Выздоравливайте, Роджерс. И примите еще раз мои соболезнования. Филлипс оставил его одного. Что ж, надо к этому привыкнуть. Потому что теперь один он и будет. Всегда. Стив лег, уставился в беленый потолок. Он не мог оставить охоту на Гидру. Филлипс и сам должен был понимать, как это бессмысленно, как глупо. И он не собирался потакать этому идиотскому решению. Вопрос состоял только в одном. С чего начать, как подобраться к Золе без новых разведданных. Главное было действовать, не останавливаться. Потому что отсутствие движения сейчас было подобно смерти, ведь именно тогда мысли, ненужные, страшные, могли вернуться. Именно тогда пришлось бы признаваться себе раз за разом — он умер.