Не поместившееся на коленке

             Вонь, размытая дорога настолько, что попеременно проваливаешься по самые щиколотки, и в завершение прекрасный обзор на Дерево висельников — одним словом, так себе местечко.              У людей в этой деревне осунувшиеся лица и истощëнные тела, но глаза горят так, будто способны затмить нильфское солнце. Его встречают, как последнюю надежду, как гонца с вестью о конце войны, чей исход напитал бы измученных землю и людей новыми силами. Плечи едва не ломаются под тяжестью таких взглядов, но он упорно вышагивает к старосте, даже не сбив шага.              За его спиной — Бьянка и ещё с десяток крепких ребят. Было время, за ним стояли верные, умелые бойцы, способные переломить исход битвы. И только сейчас, заглянув в лицо уставшего мужчины, он вдруг понимает, как давно это было. И что тех, кто остался в этом «было», уже больше не вернуть. Здесь и сейчас, прося о помощи, как он не просил, даже когда блевал в канаве от разъедающего голода ещё совсем зелёным птенцом без роду и имени, он не чувствовал ничего, кроме опустошения. Будто вырвали душу, не положив ничего взамен.              Он почти уже слышит «нам самим есть нечего», «пошёл отсюда, пока беду на нас не накликали», «ублюдок» и прочее, но никак не ожидает того, что мужик, хлопнув его по плечу, скажет, что Темерия нуждается в таких, как он, и что помочь — меньшее, что они должны сделать.              Краем уха он слышит, как неверяще выдыхает Бьянка. И как что-то надрывно рвëтся внутри него самого: раньше он таких людей давил пачками, стоило только указать руке. За мнимое пособничество белкам, за якобы помощь заговорщикам. Без суда и следствия, прямо у семьи на глазах, меч, нож или шестопëр окрашивались в бордовое. Его руки, сейчас бессильно висящие вдоль тела, выше локтя в крови невиновных. И всё ради Темерии… Ради того, чтобы темерские лилии цвели, ослепляя всех своей силой и чистотой лепестков.              Им предложили еду и место у печи. Стоя под серым небом с тяжëлой рукой простого мужика на своём плече, Роше забыл, как дышать. Отмер только тогда, когда Бьянка с кем-то заговорила.              — Мы здесь не останемся. Возьмём только еду и оружие, что дадите.              — Не то чтобы совсем близко, но в окрестностях есть пещера, которая могла бы сойти в качестве временного лагеря.              — Было бы неплохо, — честно отвечает Вернон.              Пока его люди суетятся, а староста уходит, чтобы распорядиться, Вернон с Бьянкой застывают на месте, будто лишние шестирëнки в огромном механизме. Они тихо переговариваются между собой, когда со стороны покосившейся избы к ним не подходит девушка с кувшином в руках и двумя кусками хлеба. Её худые плечи и осунувшееся лицо не скрывают спутанные волосы, хоть и видно, что она пыталась скрыть своё состояние. Она неуверенно останавливается рядом с ними, протягивая им еду.              Во взгляде Бьянки Вернон ловит плохо скрытую жалость и злость от того, что им приходится у них забирать едва ли не последнее. Он уверен, не будь она настолько голодной, ни за что бы не забрала из худых рук девушки предложенное. Но она голодна, возможно, даже больше, чем он сам.              — Отец так рад, что вы пришли, — несмотря на свой вид, голос её удивительно бодр и полон надежды.              — А мы рады, что вы помогли нам, — улыбаясь, отвечает Бьянка.              Девушка лишь продолжает улыбаться. Вернон же подмечает, как она смотрит на его верную помощницу: с интересом и явным восхищением. Ещё бы, не так уж много женщин—воительниц можно встретить в Темерии.              Девушки какое-то время беседуют, чем Роше пользуется, быстро разделываясь с хлебом и допивая свою половину козьего молока прямо из кувшина. Он рассматривает дочь старосты скорее просто из профессиональной привычки, чем из интереса, отмечая тëмные умные глаза, слишком лëгкую для такой погоды одежду и обувь, которую уже без какой-либо жалости можно было выбросить и ходить босиком. Он также ловит на себе её взгляды, делая вид, что не замечает их: она, конечно же, не знает, кто он, и сколько замученных душ на его счету. Синие полоски на его и Бьянки мундирах, может быть, не говорят ей ничего, но по взгляду старосты Роше прекрасно понял, что тот узнал, и оттого ещё больше удивился, что им помогли. Хотя, когда земля захлëбывается кровью, а дети слишком быстро перестают быть детьми из-за войны, многое меняется, в том числе и принципы.              Он чуть качает головой, разминая задубевшие мышцы, не говоря ни слова, когда Бьянка показывает девушке свой меч, рассказывая, как важен баланс и правильная хватка.              «Две маленькие воительницы» — хмыкает Роше, думая, что всему этому её научил он, когда-то разглядев в замученной пленнице белок нечто большее, чем жертву, голодную до кровавой мести.              Он вновь думает, что у девчонки умные глаза и неплохие физические данные, даже не смотря на худобу. Из неё мог бы выйти кто-то, кто был выше деревенской бабы, но война отняла у неё почти все шансы.              — Нильфов не видно? — оторвав её от разглядывания меча, спрашивает он только для того, чтобы Бьянка, наконец, поела.              Он прекрасно знает, что нет, не видно, поэтому её подтверждение совершенно не имеет веса, чего он, конечно же, не показывает. Она скользит по нему взглядом, и Вернон прекрасно замечает, как она напрягается, когда взгляд то и дело натыкается на оружие: арбалет, меч, шестопëр, ножи… У него в сапоге и за пазухой припрятано ещё несколько сюрпризов, и о них ей знать уж точно не стоит.              К ним подходит староста с картой в руке. Роше внимательно его слушает, когда тот объясняет, как добраться до помеченного крестом места. Не слишком далеко, но и не слишком близко. Для партизана, у которого наметились серьëзные дела с Радовидом, местоположение пещеры очень удобное.              Он пожимает руку этому мужику на прощание, коротко кивает его дочери. Кажется, теперь Яворник не кажется ему уж настолько отвратительным местом. В конце концов, он видел места куда хуже.              Его люди выглядят куда веселее, чем до этого. Кто-то даже улыбается женщинам, что забирают у них уже пустые кувшины. Он подгоняет их, намереваясь до темноты добраться до пещеры, чувствуя на себе со всех сторон взгляды, полные надежды. Та девушка смотрит на него также, выйдя к окраине деревни, чтобы попрощаться. Он понимает, что она видит в нëм не то рыцаря, не то героя, и он правда не хочет обманывать её ожиданий хотя бы по поводу конца войны.              

***

             Из-под копыт её худой кобылы вылетает земля, а вслед змеëй тянется потревоженная пыль. Ветер свистит в ушах, а щëки уже изрезаны хлëсткими ветвями кустарника и деревьев. Она знает, где находится эта пещера, знает, где искать помощи. Бока лошади под ней раздуваются, она тяжело храпит, и девушка надеется только на то, чтобы не загнать её, не имея права ни на какую передышку.              К деревне идут нильфы, много. Им не справиться, даже если бы вдруг у каждого жителя оказался добротный меч и длинное копьё. Из того, что понял их охотник, идут они «вешать» и «карать». Эти слова даже она сможет понять, ведь ничего другого от нильфов ждать не приходилось.              Пещера так неожиданно показывается из-за густой поросли, что она едва не падает из седла, когда солнце слепит её, а рядом гаркают «стоять!». Кобыла взбрыкивает, чуть не сбросив наездницу, но девушка чисто по слепой случайности удерживается в седле, чтобы через минуту, когда животное успокоится, самой спрыгнуть на землю. Мужик стоит рядом, нацелив на неё арбалет, но потом вдруг медленно, будто бы даже неуверенно, опускает его.              — Ты ж чего тут забыла? — он узнаëт эту девушку, ту, что стояла рядом со старостой деревни и протягивала хлеб с молоком Бьянке и Командиру.              — На деревню идут нильфы, — она едва не задыхается, чувствуя себя так, будто на своих двоих сюда добежала.              — Вот же ж хер… — партизан вовсе убирает оружие себе за спину, хватает кобылу за уздцы и ведёт вглубь пещеры, где тут же кричит кому-то, чтобы позаботились о животине. А после ведëт девушку дальше.              Она узнаёт Бьянку, самостоятельно делая несколько шагов к ней, не замечая десятки напряжëнных взглядов, направленных на неё. Та встаёт, отходя от костра, и тут же замечает исцарапанное лицо и дрожащие ноги, то, как еле шевелятся пальцы на руках. Та, еле разжав кулаки, явно не выпускавшая из мëртвой хватки поводья, смотрит так, что Бьянка понимает — что-то случилось.              — Нильфы, — говорит она, и в лагере становится сразу тише.              Они отходят в сторону, чтобы не быть у всех на виду, и девушка просто не может устоять на месте, постоянно вздрагивая или переступая с ноги на ногу, но говорит чëтко и по делу.              Бьянка скупо матерится на то, что Роше отбыл на очередную важную встречу так невовремя. На то, что приказал ей не выходить из пещеры. И особенно на то, что у мужиков то ли яиц не хватает, то ли сердца, и в итоге соглашаются помочь лишь несколько из стольких опрошенных.              Девчонка смотрит на них так, будто они плюнули ей прямо в душу, но те отводят взгляды или вовсе кидают ей вслед что-то гнусное. Она сжимает кулаки и мелко трясëтся, понимая, что те, взяв из рук последнее, что было у её деревни, теперь просто бросают их под выжигающее всё живое солнце Нильфгаарда. Горечь оседает где-то внутри ядом, и она, запрыгивая в седло едва хоть немного отдохнувшей после бешеной скачки кобылы, смотрит на них так, будто только сейчас поняла, насколько прогнил этот мир.              Бьянка сказала, чтобы она торопилась в деревню и передала всем, чтобы они готовились к нападению, а она с подмогой подоспеют позже. Воительница прекрасно видит в тëмных глазах этой вдруг разом повзрослевшей девчонки тихую мольбу, чтобы это был не обман. И Бьянка клянётся самой себе, что сделает всё, чтобы помочь.              

***

             Сердце Бьянки пропускает удар, когда она видит дым от горящей хаты, сколько чëрных пришло наказать одну единственную деревню, и что она опоздала: на дереве и столбах уже висят свежие тела, но нильфы ещё не закончили.              Издалека она видит то, чего хотела бы забыть сразу, поэтому больше не может ждать, надеясь лишь на то, что успеет.              Её сердце замирает на долю секунды во второй раз, когда она узнаëт почти что родное «ëбаный хер» в исполнении Роше и хорошо знакомое «зараза» Геральта. Так появляется шанс, и она игнорирует усталость и боль, вновь и вновь нанося удары.              Когда же последний нильф падает, захлёбываясь кровью, она уже хочет найти ту девушку, как путь ей преграждает Роше. Он ругается, отчитывает и требует её оружие себе, не переставая кормить своими убеждениями. Он почти готов своими руками удавить Бьянку, когда неожиданно один из, казалось бы, трупов начинает хрипеть.              Выбирать он даже не собирается, прекрасно понимая, что цена свободной Темерии намного выше, чем месть Бьянки. И, что ещё удивительнее, Геральт оказывается на его стороне.              Он больше не собирается оставаться тут ни секунды, первым вышагивая вперëд, переступая через трупы в доспехах с солнцем на груди. У покосившегося забора одной из хат он вдруг вычленяет окровавленное тело с неестественно сильно запрокинутой головой, но достаточно знакомой одежды и отсутствия одного пальца на левой руке, чтобы узнать старосту.              Бледное лицо с умными глазами и искренней улыбкой девушки вдруг встаëт перед глазами настолько чëтко, что он даже смаргивает. Роше делает несколько шагов вперëд, даже не ощущая этого, скользя взглядом по лужам крови и разбросанным предметам быта, когда почти у самого выхода из деревни натыкается на очередной труп нильфа с распоротым горлом, а рядом… а рядом изломанной игрушкой лежит она. Та, из чьих рук он брал еду, та, что смотрела на него так, как даже Бьянка не смотрела.              В её худой руке зажат окровавленный тупой топор, и никто ему не расскажет, что именно тут случилось, но спрятавшаяся за поленницей женщина знает, что произошло. Когда грëбаный нильф занёс над её отцом меч, дочь сделала то, что считала единственно правильным — защитила. Схватила старый ржавый топор и, замахнувшись, пробила тому глотку. Тот, пошатнувшись, явно не ожидал от, казалось бы, перепуганной девчонки такого, и просто не успел ничего сделать.              Людей хватали, затягивая на их головах мешки, калечили или просто протыкали мечами. Жители Яворника сначала сражались, несколько упоительно долгих мгновений им даже казалось, что они выстоят, но то была лишь иллюзия.              Как бы девушка яростно ни отбивалась, как бы её отец ни пытался защитить, спасти свою дочь, острая сталь пусть и не точно, но полоснула по тонкой шее. Почти что чëрная кровь хлынула мгновенно, заливая одежду и землю под ногами. Последним, что она успела сделать, прежде чем, потеряв равновесие, повалиться спиной на землю, это увидеть, как её отца волокут в сторону виселиц. Её сердце билось так быстро, а одна мысль была горячее и яростнее другой, но тело уже сдалось: не было сил ни вздохнуть, ни встать на ноги. Она хотела, она должна была защитить близких, и, взяв оружие в руки, она желала этого, как никогда прежде. Ещё несколько слишком долгих секунд под крики близких и холод мокрой земли, жар от раны и тяжесть топора в руке её душа металась, пытаясь заставить умирающее тело сделать хоть что-то, но поняв, что уже слишком поздно, её сознание в одно мгновение помутнилось, даря забвение в каких-то обрывках желаний и ускользающей реальности. Умереть оказалось так просто.              Старосту так и не смогли дотащить до уже приготовленного столба: тот сопротивлялся слишком отчаянно, и его было проще прикончить сразу.              Но это знает лишь чудом уцелевшая женщина, всë ещё не пришедшая в себя, хотя бойня уже закончилась.              И Роше, проходя мимо, отметит лишь то, как сильно зажата рукоять топора в тонких пальцах и как широко распахнуты теперь уже ничего не выражающие глаза. Он вдруг почувствует всю паскудность случившегося, рискуя сравнить это с тем днём, когда нашёл свой отряд повешенным в шатре. Но тогда он не знал, а сейчас же добровольно продал все эти жизни ради свободной Темерии. Жизнь этой девушки, как он себя весьма успешно убеждал, не стоила ничего в сравнении с этим.              Но он знал, что на деревню идут нильфы, как-то прознавшие о том, что местные помогли партизанам. И с самого начала не собирался вмешиваться.              И всё же он помнит, как смотрела она на него, стоя в слякоти почти что босая и в рваной, слишком лëгкой одежде. Как горели её глаза. И как он, хотя и просил себя не делать этого, обещал ей, что всё станет лучше. Поворачиваясь к ней спиной и запоминая эти слишком умные для такой юности глаза, он даже думать не хотел, что увидит их погасшими, мëртвыми. Её, лежащую на мокрой земле с распоротым горлом и в изодранной одежде. Проданную за мир с Нильфгаардом в надежде, что темерские лилии расцветут под нильфским солнцем.              Бьянка, шедшая рядом, вдруг остановится, не желая верить в то, что видит. Геральт, проследив по её взгляду, куда она смотрит, лишь только нахмурится сильнее, но не замедлит шага.              Вернон Роше, убеждающий себя до хрипоты в собственной голове, что всё сделал правильно, не покажет надломленной Бьянке, как его плечи едва не ломаются от паскудности произошедшего, как он, не сказав ей и слова, уже продал всего себя и эту пропитанную кровью землю ради шанса на что-то лучшее.              Бьянка никогда не простит ему этого. Он, быть может, тоже. Но цена уже уплачена, а впереди — новый день и новые дела, шанс на светлое будущее.              И хорошо было бы, чтобы никто не знал, сколько крови и жизней отдано за свободную Темерию.