Glaswen

      В дом Савад он вернулся уже ближе к вечеру. Думать о поведанной Древним Шаманом истории отчаянно не хотелось. Что он в принципе может сейчас от нее получить? Кучу неправильных выводов и непроверенных доводов. Может быть, головную боль. А еще проблемы, куда же Сеиджи без них? Глупость какая… Почему Кавахиро было трудно повесить всю эту гору непонятного и неизведанного на плечи брата? Тот, насколько бывший Дечимо Вонгола понял, сам с огромной радостью и улыбкой Святой Марии кинется грудью на поезд, движущийся к обрыву, в попытке тот остановить… бессмысленно, но зато как зрелищно-то! Примерно как защита окружающей среды в условиях отсутствия оной. Благородно…       Нет. Возможно, окажись он тут годами пятидесятью раньше относительно жизни Тсунаёши ди Вонголы, Савада еще как-нибудь выкрутился… хотя бы ради возвращения в свой прежний мир — у всего должна быть цель, да ведь? Но сейчас желания не было. Пламя бесновалось из-за оборвавшихся связей. Да, их до недавних пор оставалось всего три: Ураган, Гроза и Солнце, но они вместе с Волей самого Тсуны и посильной помощью Натса вполне себе могли сдержать мощь Нео Примо Вонголы. Сейчас же… пламя вызывать нельзя, это как минимум. Настроение Сеиджи было ни к черту.

***

      Стоило ему открыть дверь, как Сеи оглушила волна ни с чем несравнимого, но так давно забытого шума. Детские крики, звуки работающего телевизора, топот, шкворчание из кухни, громкие разговоры, постоянные хлопки дверью…оглушают. Савада Сеиджи глубоко вдохнул свежий воздух с улицы, нахмурившись, со злостью потер переносицу и вошел в дом. Дверь тихонько хлопнула, привлекая внимание, будто бы всех жителей дома одновременно. Как там в таких случаях поступал Сеи? Игнорировал? Все гениальное просто!       Савада присел на колено, развязывая шнуровку на довольно дорого выглядящих ботинках, но боковым зрением он все же решил осмотреться. В гостиной на уютном диванчике сидел брат с Лимбо на коленях - до этого мелкий что-то быстро рассказывал Ёши, но сейчас замер, как мышь перед змеем. А змеем был никто иной, как сам Сеиджи. И-Пин и Фуута сидели на полу, на мягком ковре, купленным специально для этого. Перед ними были раскиданы фотографии. Что они с ними делали - осталось для Сеи тайной. Очень глупой и неинтересной тайной. На второй этаж поднималась Бьянки с небольшим чемоданом в руках. Когда вошел младший Савада, она замерла лишь на секунду, кинула на него изучающий взгляд через плечо и молча продолжила движение наверх. Отрадно. В кухне около плиты возилась Нана и что-то щебетала. Судя по ответным, чуть писклявым репликам, Реборн был там же. Непривычно было слышать такой его голос — в прежнем мире Савада давно успел привыкнуть к бархатным, чисто итальянским ноткам, которыми так гордился репетитор-киллер.       Говорить с кем-то из них? Нет, Сеиджи на такое не подписывался. Он, собственно, и на жизнь после смерти не подписывался… но это уже сантименты. Савада-младший почти вбежал на второй этаж, пытаясь, однако, кое-как сохранить видимость спокойного четкого шага самого Сеиджи. Сейчас как никогда бывшему дону Вонголы хотелось напиться до состояния нестояния. Слишком это все было тяжело… Чего стоят одни старые-новые знакомые, рядом с которыми придется контролировать каждый свой шаг? А итоги непонимания в семье, длиной в чертовы десять лет, с которыми разбираться придется, естественно, Сеиджи? Что уж говорить о призраках (?), коих в прошлом мире не видели даже самые свихнувшиеся члены мафии, а тут из ниоткуда веселый бонус… будто бы Саваде и так не весело? О, он уверяет вас, этот праздник жизни не просто веселит, а доводит до состояния нервного тика — высшая степень одобрения Дечимо Вонголы, его Гокудера подтвердит! А как вам какое-то воссоздание Геенны Огненной в груди с посильной помощью пламени? Это необходимо почувствовать всем: перманентное ощущение лавы в области грудины, дикую постоянную ломоту и веселое чувство, что от твоих ребер уже ничего не осталось… тронь — в труху превратятся! Если это плата за жизнь… в принципе, нож до сих пор лежит в рюкзаке — можно воспользоваться хоть сейчас.       С такими радостными мыслями Сеиджи спешно вошел в свою комнату. А затем, недолго думая, запер ее и упал на прохладную постель — окно все время с момента поездки в Токио было открыто. Саваду недолго помучала совесть на тему «только попал, а уже портишь даром доставшееся тело», но Сеи малодушно проигнорировал эти бессмысленные возгласы. Собственно, он и не особо хотел жить в этом мире: заболеет и умрет —значит, Вселенная восстановила кармическое равновесие. Хотя…если так подумать, Савада ведет себя, как старый брюзга. Ох, погодите! Он же таким и является!.. В теле и проблемах дитя. Дечимо никогда не любил мифы о реинкарнации, которыми так увлекался Рокудо. Хранитель Тумана всегда знал и понимал больше, чем то того стоило. Поэтому и умер рано, забрав с собой и всю свою группу душевно-моральной поддержки.       Как-то незаметно веки сомкнулись, и Сеиджи, несмотря на шум, погрузился в сон.

***

      Проснулся он поздней ночью. На стенах кое-где было заметно движение, но это заинтересовало Сеиджи не больше, чем сорт зефира, предпочитаемого для употребления Бьякураном на завтрак. Циферблат часов в темноте светился неоном, и стрелки его показывали половину третьего. Проснулся из-за бьющих в окно косых струй дождя — в Японии в конце зимы часто такая погода. К слову, окно было закрыто. Глаз Савады дернулся. Сеи медленно сел на кровати. Голова чуть болела, но на общем фоне состояния средней паршивости - это было не особо критично. Юноша поднялся с кровати и направился к двери. Закрытой, как и должно быть, двери. Посмотрел на окно. Интуиция почти прямым текстом пожаловалась на того, кто меньше метра, носит черную федору и лезет туда, куда не просят. Однако какой же странный представитель вида человека мафиозного…       Руки послушались не сразу и пару раз проиграли битву с замком — все же Савада не любил долгий сон - после него всегда есть чувство некой потерянности, неприемлемой в условиях постоянной скрытой угрозы, даже от того же покойного-беспокойного Мукуро. Сеиджи не спеша умылся, прогоняя остатки сна, и медленно в полной темноте побрел на кухню. Судя по ощущениям, все спали, но Интуиция тонко намекала, что если он побудет здесь ближайшие час-полтора, то ему будет только лучше.       На кухонном окне виднелись крупные, стекающие по стеклу капли дождя. Они искажали, но оставляли все также легко угадываемыми, контуры соседних домов и нескольких деревьев. Порывы ветра раскачивали тонкие ветки, иногда даже ломая некоторые из них. Дорога влажно блестела в лучах уличных фонарей. Чуть выше виднелся край быстро бегущих по небу туч. Иногда средь них возникали тонкие яркие, белесые нити молний, а спустя какое-то время над Намимори разносился зычный грохот грома. Вся картина вызывала легкое чувство тревоги, однако это нельзя было сказать про Сеиджи. Тот сидел на стуле прямо перед окном, подтянув колено к груди и положив на него острый подбородок. Полузакрытые веки прикрывали ленивое любопытство карих глаз с то и дело становящимся почти золотистым, расширившимся от темноты зрачком — по сути, незаметная метаморфоза, если не вглядываться. Дыхание Сеи было тихим и ровным, руки с длинными узловатыми пальцами то и дело бездумно касались тонкой цепочки на шее. Искусно выделанные звенья чуть поблескивали в свете уличных фонарей. Тонкие губы были сомкнуты в линию, не выражающую ровно никаких эмоций. Человек перед окном был расслаблен и, возможно, чуть нервно кого-то ожидал.       Вскоре на лестнице послышались легкие неторопливые шаги. Спина Сеиджи напряглась. Их бывший Дечимо мог узнать из тысячи похожих. Мама. Она медленно брела на кухню, ориентируясь лишь на свою память и освещающие пространство редкие вспышки молний. Сеи предпочитал не оборачиваться и всецело полагался лишь на слух. Дошла. Тихий щелчок выключателя — по глазам резанул яркий свет лампы, заставивший зрачки рефлекторно сжаться. Тихое «ой!» — значит, заметила сына.       — Сеи-кун, ты почему не спишь? Проголодался? — тихо спросил его нежный голос Наны. Женщина была чуть встревожена, но в целом спокойна.       — Нет, ка-сан, просто уже выспался, — тихим, хриплым от долгого молчания голосом ответил Савада-младший, а затем сел вполоборота и спросил, — а ты?       — Ну… — мама посмотрела на потолок, а затем привычным с прошлой жизни жестом коснулась указательным пальцем острого, как у сыновей, подбородка и с улыбкой ответила, — наверное, просто не спится! Тебя не было на ужине, может тебе все-таки разогреть немного мисосиру?       — Нет, не стоит, спасибо.       — Тогда чай? Поможет успокоиться и поспать до самого утра, — Нана вопросительно улыбнулась, поставив чайник греться.       — Хорошо… — хоть Сеиджи и не думал, что сможет уснуть, но провести время в обществе матери… это дорогого стоило, несомненно.       Честно говоря, Тсунаеши еще там, в кресле Босса Мафии, чертовски по ней скучал. Он не мог покинуть Италии более чем на неделю — это был оптимальный срок, когда оставшиеся одни Хранители творили то количество проблем, что еще как-то можно было решить, не переезжая жить в кабинет. Но этого никогда не хватало, чтобы провести время с семьей. Стоило ему приехать, как лишившийся привычного уровня занятости отец сразу же рвался обсуждать дела Вонголы. Да, зачастую его советы были полезны, но это не отменяло того, что Тсуна хотел отвлечься, а не думать, запоминать и анализировать. Все остальное время брал на себя маленький Тсунео, который хоть и редко видел старшего брата, но был от него почти без ума. Для доказательства стоит вспомнить случай, когда братец подрался с мальчишкой, которому его отец рассказывал пару раз о знаменитом на все Намимори Неудачнике Тсуне, ставшем в местных захолустных краях почти легендой. То ли это была самозащита из-за схожего имени, то ли еще что, но факт — Тсунео изрядно побил противника, собственно, из-за брата.       Внимание мелкого тоже было приятно, но по итогу на общение с мамой времени не оставалось от слова «совсем». Нана… доброта и нежность, возведенная в культ в душе всей семьи Савад, умерла от ишемической болезни сердца, к которой у нее была врожденная склонность. Свои последние дни она доживала в лучшей клинике Токио. Собственно, это и было одной из причин переезда Тсунео с окраин Токио ближе к центру. А сам Тсуна провел это время в укреплении позиций на теневой мировой арене и скорби по погибшей жене. Веселые были годы… так сказать, черная полоса пересеклась с черной и стала оттенка vantablack* — в течение одного десятилетия погибли Тимотео, Грация и Нана. Восхитительное время непроглядной апатии и максимальной работоспособности, которое позже Дечимо Вонгола вспоминал с отвращением к себе в частности и мафии в целом.       Печально, что это не та, не его мать. В этой сильной духом женщине нет того опыта, что бывает у людей восьмидесяти лет, естественно. Емицу… не знал, как жить без нее. Он доживал свои года в Италии — кто бы что ни говорил, но Пламя имеет большое влияние на тело. Пламеносящие живут гораздо дольше, хоть этого и не было заметно за ранними смертями в преступном мире, однако факт: сможешь дожить — будешь жить долго.       Перед задумчивым Сеиджи возникла большая чашка с зеленым чаем, тонко пахнущим какими-то травами. Изменчивые струи пара вздымались над горячим напитком, привлекая к себе внимание причудливыми узорами. Восхитительно гипнотизирующие. Нана опустилась на стул напротив. Ей было заметно неуютно в обществе младшего сына, хотя она этого старалась не показывать. Однако трудно не заметить дрожь в пальцах и бегающие глаза.       — Ты довольно часто плохо спишь ночью — я слышал.       — Ничего особенного, просто иногда кошмары, иной раз — бессонница…       — Может, снотворное? У меня еще с Италии осталось — в школу приходилось вставать очень рано.       — Не стоит беспокоиться, Сеи-кун… — мама выглядела чуть печальной после слов об Италии, — к утру у меня обычно получается поспать пару часов.       — Ка-сан, как вы с отцом познакомились? — тихо продолжил Сеи. Он не будет успокаивать женщину — бессмысленно, но чуть отвлечь — почему бы и не да?       — Лет восемнадцать назад я со своими родителями была на отдыхе в Италии. Всего три дня, не больше. И… — Нана ненадолго прервалась, отпив немного чая. Она чуть расслабилась. Глаза ее заволокла невидимая, но ощутимая дымка воспоминаний. — Один раз я немного заблудилась, когда решила прогуляться. Итальянский язык я знала совсем плохо, поэтому пришлось искать хотя бы одного знатока японского. Я уже почти отчаялась, когда мне встретился юноша. Почти мой ровесник. Емицу. Он был мил и обаятелен — проводил меня до самой гостиницы. Предложил прогуляться чуть позже… я согласилась. Мы встречались еще пару раз до того, как я с семьей вернулась в Японию. В следующий раз мы встретились уже спустя год после смерти родителей. Я никак не могла оправиться, но с Емицу я сразу переставала думать о своих проблемах!..       — И ты его любишь? — вдруг спросил Сеиджи, внимательно рассматривая лицо матери.       — Раньше любила, конечно. — женщина с теплой улыбкой кивнула.       — А сейчас?       — А сейчас я не могу точно сказать, что такое любовь. — заметив вопросительный взгляд Сеиджи, она продолжила, — В семье моей матери было такое негласное правило: «пока ты знаешь, что такое любовь, ты любишь». Родители всю жизнь говорили, что их любовь — знание тайн друг друга. Их никто никогда не мог оклеветать перед друг другом, потому что и все хорошее, и все плохое им было ведомо. Мне кажется, что отец после смерти стал дождевой тучей, а мама — волной. Часть волны испаряется и дает туче напитаться собой. А туча выливается на волну дождем, питая ту. Я бы всегда хотела, чтобы в моей жизни все получилось именно так, но… либо я слишком глупа, либо любовь познать могут не все.       — Значит, отец тебе не доверяет свои тайны? — из груди Наны вырвался протяжный выдох после вопроса Сеиджи.       — Ваш с Тсу-куном отец не слишком доверяет мне, а мои тайны не интересует его. — в глазах Наны появилась легкая тень печали. — Но я его понимаю… Я знаю, что в Италию отец забрал тебя не просто так. И Тимотео не кажется ни мне, ни Тсу-куну — он говорил мне об этом сразу после того, как вы уехали — обычным… Сеи-кун, доверил бы ты мне свои тайны?       Сеиджи пристыженно отвел взгляд и обронил лишь краткое:       — Увы. — Нана поняла все и без демагогии. — Ты грустишь. — Сеи вдруг мягко улыбнулся. — Днем ты всегда улыбаешься. Почему?       — Мои дети должны знать, что любовь есть. Видеть это, как я в детстве. Ждать, стремиться, чувствовать… — Нана вдруг встала и погладила Сеиджи по голове. Какое-то печальное довольство расходилось от некогда забытых рук матери. Теплых, живых, заботливых… — Мне так жаль… но когда-нибудь все изменится. Мир будет именно таким, каким ты его себе представишь, Сеи-кун. Тсу-кун тоже просто живет той жизнью, которой ему жить нравится. Все идет так, как должно. А я просто хочу видеть, как вы построите свою жизнь, найдете счастье, а не любить. Видимо так и должно быть… — шепчет Нана, а потом целует Сеиджи в лоб и поясняет, — на удачу. Женщина мягко отстраняется от сына и идет к выходу из кухоньки.       — Я люблю тебя, — чуть запоздало шепчет Савада-младший. Но Нана слышит.       — И я тебя, и я…        Сеиджи медленно встал с места. Не спеша, он до блеска отмыл бокалы от появившегося тонкого слоя чайного налета. Поставив утварь на сушилку, Сеи вытер руки и оперся на столешницу.        Глаза Нео Примо Вонголы зажглись насыщенным ярко-золотистым светом. Он искренне всей душой ненавидит этот мир-подделку, наполненный вязким отчаянием с гнилостным привкусом смирения. «Смирение». Такое красивое слово. Почти единство с миром. Он гордится этой Наной за то, что она смогла его достигнуть. Но почему тогда так противно на душе? Как все это глупо… естественная затянувшаяся агония — жизнь. Сколько он раз это говорил. А после жизни лучше? Станет Нане лучше? Стало ли ей лучше?

***

       Савада Сеиджи не ненавидит отца. Савада Сеиджи не ненавидит Вонголу. Савада Сеиджи ненавидит людей.