Glaswen

Кто стоит в стороне. Arall       Вспышки внезапной злости хватило ненадолго, от силы до того, как Сеиджи вошел в свою комнату. С легким хлопком двери, таким противоестественным даже в шуме внезапной грозы, голова внезапно опустела. Некогда похолодевшие кончики пальцев почти неуловимо начали согреваться. Почти. Сеиджи замер на месте, слегка покачиваясь как будто он находится не в темноте, а закрыл глаза. Та самая неуловимая стабилизация, когда люди ничего не видят. Это ощущение есть всегда, но в темноте, без раздражителей все заметнее и гуще. В этом покое заметнее становится жужжащее чувство неправильности, несоответствия, беспокойства. Черепная коробка стала казаться чем-то наподобие неподходящей обуви для мозга. Комнату озаряет свет от знакомого росчерка молнии — окно удачно показывает значительную часть неба. Красиво. Раз, два, три, четыре — гром. Совсем близко, как будто в комнате.       В подступающей, но все еще хорошо контролируемой панике, отчаянно захотелось не стоять на месте. До противного идеально послушное даже самым мелким сигналам тело как будто само двинулось в сторону расправленной кровати. Даже в этой несовершенной форме окружение все равно отдавалось глубоко в душе противной стерильностью. Сеиджи задумчиво медленно сжал бледные пальцы в кулак. Медленно. Еще медленнее — попытка вернуть смутное чувство самоконтроля, которое раньше казалось… должным и естественным. Вдох. Выдох. Вдох. Пауза. Выдох. Выдох. Вы-ды-хай. Выдох. Вдох. Выдох. Двигайся. Двигайся!       Резким рывком Сеиджи сорвал с кровати с начала одеяло, затем подушку, в пылу какого-то секундного азарта — простынь. Замер. Отшвырнул ногой в стену. Повернул стул в сторону кровати и бесшумно сел, разглядывая противоречивую картину перед собой. Лучше не стало. Ответ оказался неправильным. Какой был вопрос? Он ведь определенно бы… Черепную коробку продолжает щекотать беспокойство где-то ниже затылка. Хочется двигаться, несмотря на поселившееся казалось бы в самых костях изнеможение. Руки худые, кости так хорошо видно, еще лучше только ощутимо, когда сжимаешь окоченевшие и одновременно горячие пальцы в кулаки. Это вообще плохо или хорошо? Так себя чувствуют все подростки? Или так себя чувствует Пламя? Или так себя чувствует… он?..       Сеиджи запрокидывает голову, закрывает глаза и испускает дрожащий вдох, судорогой прокатившийся по грудной клетке. Лицо озаряет тусклый отблеск молнии. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь — по позвоночнику прокатывается глухое эхо грома. Гроза отдаляется. Не затихает, но дви-га-ет-ся. И все вокруг двигается. Цифры на циферблате мигают едва заметно. Занавески слегка колышет, хоть окно и закрыто. Тени двигаются и дрожат в изменчивом движении облаков, проблеске далеких молний и стабильном безмолвном свете уличных фонарей. Каждый вдох Сеиджи колышет эту тень. Мозг напрягается, формируя глубоко известные этому телу картины, но Сеи, как в насмешку, закрывает глаза. Отвлекаясь как будто непроизвольно их открывает, ощущает смутные изменения и брезгливо отворачивается. Уже не тот, чтобы боятся, чтобы грудную клетку сковывал страх, чтобы забываться беспокойным сном. Другой.

***

Сеиджи не заметил, как уснул на стуле, облокотившись на стол. Рука изрядно онемела, это казалось еще заметнее, когда Сеиджи начал устранять последствия своего маленького бунта. Усмехнувшись, к этой задаче он подошел с подчеркнутой небрежностью. Вообще, если подумать, Сеиджи как Тсунаёши давно не занимался бытом, возможно неосмотрительно, но доверяя тщательно подобранной прислуге. Объективно за жалование, которое платила Вонгола, было трудно думать о предательстве. Под нежным вниманием туманников вообще трудно думать о предательстве. Свобода воли… такая ирония в мире пламени Посмертной Воли. В той части мира, где всепожирающий огонь значительно теплее далекой холодной и субъективной этики. Там, где Тсунаёши старательно пытался действовать согласно морали, кто-то более ушлый идет по хрустящим костям быстро и уверенно. Если гражданские сами узнали о Пламени, никто не виноват. Это даже благо избавиться от источника возможного разоблачения. Наивно предполагать, что Избранные будут чувствовать себя ровней с наивными, не посвященными и откровенно другими все еще людьми.       "Кто же проиграл — они или я?"       Какова вероятность, Что Хьюго продолжит идти этим путем? Дорогой смутного вежливого непонимания, которое с годами из понятного и логичного морального компаса стало вздором раздражающе сильного старика? Видит ли он сейчас вообще смысл в его действиях? А был ли вообще, в вакууме суровой реальности, этот смысл?       Когда-то ведь был. Точно был. Бьякуран показал отголосок этого будущего, системы без Савады Тсунаёши, бессмысленный жестокий отголосок мира. Осколки и выживание без логического завершения. Было бы неправильно низвергнуть, обречь людей на такой исход просто потому что так решил один человек. Даже не человек, отголосок воли этого мира, его дихотомическая, требующая изменений часть. Должно быть… вся эта борьба давала системе эту необходимую дрожь, движение вперед-назад, танец стагнации и прогресса. По какой-то глупой причине Тсунаёши оказался главным актером, который втянул всех вокруг в смертельный танец с Посмертной Волей.       Тсунаёши заставил своего Наследника взять главную роль в следующем сезоне обреченного на существование сериала? Джианни в голове отозвался глухой пустотой. Сын. Наверное, глупо называть себя его отцом, когда каждый из хранителей дал ему тысячекратно больше, Чем сам Тсунаёши. Когда они разговаривали по-душам? Они вообще наедине разговаривали? Что он оставил после себя в его голове? Отвлечет ли глупое известие о смерти Джианни от ухода за виноградником? Нет, Сеиджи абсолютно уверен, что наследование легкой рукой будет отдано Хьюго. Даже не им самим, своей доверенной глубоко любимой спутницей жизни, Мэй. Все же не из-за защиты Вонголы наследие Миротворца живо. Рациональный изящный разум этой женщины восхищал всегда. По сравнению с ней Тсунаёши жил в мутной театральной симуляции миропорядка, не в реальности. Далеко от реальности. Понимание этого звенело и вибрировало в ее темных глазах, когда она отвечала на не заданный, никогда не задаваемый, вопрос о самочувствии его потомков. Оружие с лицом человека вдруг со звоном разбитого стекла становилось человеком, принужденным к бытию оружием, а не только матери, женщины, личности.       Хьюго — тщательно оберегаемая семьей тайна, в отличии от самого Джианни. Казалось бы рациональное решение после череды смертей, фундаментальных для сохранения нового миропорядка. Как долго можно контролировать ветер? Как долго можно пытаться контролировать? Почему так сложно ответить на вопрос "зачем"? Нет, это с недавних пор другой вопрос: "зря"? Сеиджи. Иемицу. Иемицу знает ответ? Иемицу задавал вопрос? Себе, другим, ему — не важно. Нуждается ли вопрос в ответе? Нуждается ли Тсуна в ответе? Нуждается ли Сеиджи в ответе? Есть ли ответ? Нужен ли вопрос?       Выстрел. Пуля оставляет гулкий тиннитус в ушах — пронзительный то ли свист, то ли писк, то ли гул. Звон будильника остановился. О. Сеиджи не заметил.       — Если бы у меня была цель убить, у Вонголы секунду назад стало бы на одного Претендента меньше, — голос Реборна казалось бы рефлекторно вернул самообладание.       Краем сознания Сеиджи оценил формулировку. Сколько интересных прозрачных и не очень намеков, Боги. Все в копии учителя было говорящим. Само присутствие было громким.       — У убийцы никогда нет цели всего лишь убить… — чужие слова сорвались с губ противно бесконтрольно. Казалось, что уже намеревающийся исчезнуть репетитор ничего не услышит, но маленькая спина замерла. На считанные секунды.       Чёрт с ним. "Чего ты хотел этим донести?" Вопрос к себе, к своему телу. Мимолетный и риторический, ведь время движется. Ирония в рамках разрушенного напрочь циферблата, который какие-то жалкие несколько часов назад так сильно действовал на нервы. Потянувшись казалось бы всем телом разом, Сеиджи направился в ванную комнату, еще не занятую. Брат просыпался позже — отдаленно подсказывает память. Возможно, будильник пал жертвой храбрых, чтобы не разбудить. Предположение отозвалось брезгливостью от казалось бы избыточной заботы, непривычной. От того непонятной и отторгаемой на самых подкорках опыта что древнего, что молодого. Хоть в чем-то они согласны.       Сеиджи лишь мельком глянул на себя в зеркало. Никаких великих тайн не видно, как и великих ответов. Почти скучное в своем очевидном профессиональном измождении. Пора собираться, ого, в школу. За сборами (долгими? быстрыми?) стало шумно. Носящиеся туда-сюда дети, многоголосье жилого дома, бытовая рутина без привычной звукоизоляции. С удивлением Сеиджи ощутил тревогу на месте некогда устойчивой мерной усталости. Руки, привычно поправляющие рукава рубашки, замерли на половине действия. Необычно. Даже более необычно, чем то, во что превратилась его жизнь.       Спуститься? Мама будет рада, должно быть. Мама. Только мама. Все, включая самого Сеиджи, будут не особо довольны. Внутренняя борьба была отчаянно недолгой. Скорее даже отсутствующей — очевидно, что он ничего не собирается менять. Мозг знает ответ почти за пол минуты до того, как сформируется вопрос. На каждый ли вопрос есть ответ?       Недавние мысли плавали противным маревом, ныряли в самые глубины и всплывали, когда отчаянно хотелось наконец успокоить разум. Пожалуй, даже если бы было куда меньше причин выбрать одиночество, в таком состоянии Сеиджи не хотел бы показываться на люди. Поэтому он выпрыгнул из окна. Физическая подготовка по субъективным ощущениям, как и многое в Сеиджи, казалась до отвращения идеальной. Как будто организм становился тем боеспособнее, чем больше в нем было дефицитов и повреждений. Могло быть приятно, если бы не знание, ощущение, подноготной. Боль воспоминаний все еще боль. Все еще реальность для этого организма.       Половина пути до школы уже прошли как в тумане. Пришлось вгрызться в воображаемые удила и замедлиться. Забыться, погрузиться в реальность всеми чувствами. Сосредоточиться на легком привычном жжении мышц, прохладном утреннем ветерке со сладким вкусом недавней влаги, на запахе нагревающегося влажного асфальта, раздражающем следе выхлопных газов. Медленно, ужасно медленно для тревожно возбужденного мозга. Нервы воют на одной протяжной ноте воспоминания о звуке выстрела. Хочется оглядываться, уворачиваться, петлять. За спиной впервые нет защиты. Потерявши плачем? Нет. Точно нет. Там, где стало тревожнее, появилась тень спокойствия на обратной стороне. Там, где служение казалось принуждением, а смерть теряла даже малейший смысл.       — Савада-сан! Подождите! — чёрт. Тело, несмотря на все старания, обернулось почти мгновенно.       На встречу бежала Кьёко. Тень первой любви. Сестра одного из самых доверенных людей. Девушка, которой удалось вырваться из его неумышленной постановки. Наверное неумышленной во всяком случае…       — Сасагава-сан… — вежливое обращение на миг заставило появиться на красивом лице какую-то неловкую гримасу. Ненадолго, дружелюбная улыбка снова заняла привычное место.       Кьёко хотела, что-то сказать, однако их уже настигла Курокава Хана.       — Привет, — сказала она довольно небрежно, больше уделяя вниманию осуждению подруги убийственным взглядом, чем Сеиджи. Но он все же кивнул ей.       — Извини, Хана-тян, я хотела… хотела… — Кьёко забегала растерянным взглядом по каменной кладке под ногами, пока Хана не прервала ее, закатив глаза:       — Спросить про результат соревнований, помню.       — О, да, конечно, спасибо, Хана-тян, — и выжидающе уставилась на Сеиджи.       Сорев… А. В голове всплыло "второе рождение" и смутные обрывки предшествующих ему событий. Хоть убейся, он не помнил, какое место занял. Занял Сеиджи. Второе или третье вроде? Победа бы, наверное, ярче бы отразилась в памяти, да?       — Я, к сожалению, не победил, — уклончиво ответил Сеиджи с притворной грустью в голосе и, чтобы закрыть поскорее тему, — было тяжело забыть о… понимаешь…       Глаза девочки расширились и послышалось ойканье из-под прикрытым в ужасе ладошкой рта. Хана отвела взгляд, сжав губы в тонкую линию — каждый в школе знал про ужасную судьбу одного из близких друзей Сеиджи. Не прошло и секунды, как от резко поклонившейся Кьёко полился широкий поток извинений:       — Прости-прости, пожалуйста, извини мою бестактность! — Хана тихо угукнула, как бы присоединяясь к словам подруги. — Мне ужасно стыдно, я не хотела… ну,..       — Ничего страшного, я понимаю, — попытавшись помочь ей выпрямиться, Сеиджи стремился прервать неловкий поток слов.       Как будто обжегшись друг о друга, они отдалились.       — Скоро начнется урок, — дипломатично начал Сеиджи.       — Да, мы уже опаздываем, — ловко перехватила ситуацию Курокава, — было приятно встретиться, — кинула она, волоча за собой растерянную Кьёко.       — Приятно… — тихо себе под нос повторил Сеиджи. Внезапно в голову пришла идея, что он не помнит куда идти. Какой урок первый? В каком классе?       Самоуправство тела, которое ускорило шаг, пытаясь не терять из виду одноклассниц, было принято с отрешенной благодарностью.       Настойчиво прожигающий спину взгляд остался без должного внимания.