Виски? Коньяк? Минет за барной стойкой?

«Не хочу просить ни у кого об их чёртовой помощи

Я слишком сильно влюблён в свою горечь

Не хочу, чтобы кто-то знал, что я сам себя не знаю

Или о паутине, которую я вместо этого плету»

(Silk & Static — Wind Walkers)

      Утро добрым не бывает. Действительно. А кто спорит? Никто ведь и не спорит. Это же не просто какие-то глупые философские притчи для загнанных доходяг — это чуть ли не истина жизни. Истина бытия! Неоспоримая, негласная и не поддающаяся никаким сомнениям. (Скептики, пройдите, пожалуйста, на выход). Иначе откуда бы взялись все те бесчисленные россказни о том, как бедолаги-работяги, что только-только перестали проминать жопками тёплые уютные кроватки, попивают кофеёк и разминают затёкшие плечи перед тяжёлым загруженным днём? Жалуются, кряхтят и проклинают всё своё окружение, но всё равно чинно собирают вещи и кидают очередное «прощай» промятому за ночь матрасу. Ни дать, ни взять — классика суровой реальности, пусть и без явного морализаторского подтекста про круговорот добра и зла в природе, ведь никто не будет посвящать в антагонисты какое-то там обыденное время суток. Ну да, ну начало всходить солнце. И что с того? Что, в теории, произошло такого неправильного? Наоборот, по логике вещей, утро должно ассоциироваться у человека с чем-то свежим, обновлённым. С чем-то переполняющим силой и бодростью, от которой ноги так бы и бросались в пляс. Правда? Ну правда ведь?       «Утро заебало» — звучало так грубо и так по-суровому, что хотелось в тот же миг проломить кулаком стену. Проораться во всё больное горло только лишь от осознания того недоброго факта, что самое изматывающее и самое — как бы противоречиво это не звучало — трудозатратное время суток может настолько подкосить моральное состояние человека. Выжать его до ниточки сразу после сладкого пробуждения и задать негативный настрой на весь последующий день. Попросту перечеркнуть собой каждую из малейших надежд на дальнейшие благоприятные начинания и поставить жирный крест на наивной вере в лучшее. «Вставай и пиздуй заниматься делами», — командовало оно, торопя невольного пленника повиноваться своим грозным приказам. Хлестало его по спине невидимой плетью и надзирательским взглядом провожало в путь, не желая хотя бы подарить на прощание ставшие привычными объятия. «Пиздуй, пиздуй, пиздуй, — вот и все распоряжения, подгоняющие не хуже рвущейся из кустов собаки. — Догоню. Покусаю. Накажу за любое промедление. Настигну за несколько размашистых прыжков и хрен ты потом от меня отцепишься. Слабо убедиться?» Нет, не слабо. Убеждаться приходилось. В каждом из приведённых в качестве примера случаев.       А ведь всё потому, что утро — это то самое время суток, которое не могло не заёбывать априори. Оно и понятно, ибо зачастую вынужденное пробуждение подразумевало под собой наступление очередного долгого дня, что впоследствии приводило к возобновлению монотонного цикла, состоящего из уже подзаебавшей цепочки по типу: застели кровать, почисти зубы, сделай разминку и разогрей завтрак. И так из раза в раз, изо дня в день, что превращалось чуть ли не в пытку для раздробленного от отсутствия разнообразия разума, желающего окунуться в череду иных, чуть менее нудных событий. Предвкусить нечто большее, нежели мозолившую глаза рутину, превратившую твоё существование практически в самую настоящую каторгу. А вот взять, например, утро перед отпуском. Чем не идеальный пример приятных впечатлений? Когда ты никуда не торопишься и впереди не ждёт ничего важного. Никаких забот, никакой суеты, а всё, что тебе остаётся — это лениво валяться в постели и довольствоваться одними лишь предвкушениями грядущего отдыха. Красота же! «Красота… практически нереализуемая у большинства людей и являющаяся скорее закономерным исключением при общем правиле жестокой действительности».       Однако, что не могло не радовать в конкретной ситуации, утро Хэнка началось не так. Совсем не так. На удивление не так. Впервые за все прожитые им за последние два месяца дни не так! «Здорово ли? Очень здорово!» Так здорово проснуться не от заревевшего на всю комнату будильника, а от чёткого осознания того, что ты наконец сумел полноценно выспаться. Совсем здорово вальяжно перевернуться со спины на бок и позволить себе поваляться в кровати ещё несколько минут, утыкаясь довольным лицом в мягкую пуховую подушку. Крайне здорово позабыть о том, что за ужасы поджидают тебя за пределами входной двери и утонуть в своих собственных фантазиях, наплевав на всякое понимание об прямых обязанностях перед работодателем. «И пусть весь мир подождёт». Да, то были не просто игры отдохнувшего воображения, бросившегося смотреть на всю серьёзность положения через призму розовых очков. Ключевой факт: Хэнк наконец-то смог выспаться. Настолько, что добровольно позволил своему организму пробудиться тогда, когда тот сам захотел пробудиться. Тогда, когда тот полностью восстановил допустимый уровень энергии и торжественно перерезал ленточку бодрствования, призывая все жизненно-важные системы перестать работать сверх нормы.       «С добрый утром, мир!» — без толики иронии поприветствовал безмятежную атмосферу разум. Не торопясь открывать глаза, Хэнк плавно принял горизонтальное положение. Потянулся. Сонно протёр заметно облегчавшие в процессе отдыха веки и, попытавшись выкинуть из головы каждую из слипшихся в единый ком мыслей, наконец-то позволил себе оббежать взглядом окруживший его интерьер. «Спальня Коннора», — подсказала ему память, досконально выстроившая все предшествующие минувшей ночи события. «Вижу, что спальня, — чванно ответила ей логика, ищущая повода уцепиться за любую возможность найти в происходящем какой-либо явный подвох. — За окном ещё темно. Сколько время? Сейчас вообще утро или вечер?» Ну-с, вопрос на деле оказался вполне себе закономерным. Так сразу дать ответ на него было крайне затруднительно, если уж не пытаться выглядывать на улицу и гадать, с какой же стороны ему будут улыбаться редкие солнечные лучи. Конечно, у Хэнка при себе имелись вполне работающие наручные часы, но он настолько успел про них позабыть, что последующие десять минут только и делал, что сопоставлял все имеющиеся на руках факты и пытался допереть, какое конкретно время суток накрыло собой Детройт? — Доброе утро, соня, — проворковал откуда-то со стороны мягкий знакомый голос. Тенью образовавшись в дверном проёме своей собственной спальни, Коннор лениво опёрся плечом о деревянный косяк. — Ну как? Выспался? — Ага, — безразлично бросил Хэнк, пытаясь привести всё ещё прокрастинирующую фантазию в чувство и попутно собрать воедино все предшествующие минувшей ночи события. — Не подскажешь… не подскажешь, который час? — Восемь утра, — всё также вежливо отчеканил дружелюбный голос, будто бы общался не со взрослым мужчиной, а с потерявшимся на улице малышом. — А если быть точнее, то уже половина девятого. Есть ещё время поваляться в кровати. — Половина девятого? — разом согнав с себя всё предшествующее недомогание, Хэнк с ужасом принялся глядеть по сторонам. Не столько потому, что растерялся в пространстве, сколько из-за банального желания отыскать настенные часы и убедиться в услышанных словах лично. — Твою мать, я опаздываю на работу! Какого хрена ты меня не разбудил?       Но дождаться оправданий не хватило терпения. Хэнк настолько переполошился из-за принятой на веру информации, что принялся наспех приглаживать растрепавшиеся во сне волосы и попутно оттягивать рукава на измявшейся в том же процессе рубашки. Выдержки на анализ всего происходящего уже попросту не осталось, отчего он даже не сразу обратил внимание на то, каким оторопевшим стал выглядеть его собеседник после озвученной предъявы. «Ну Коннор, ну ёбанный в рот», — крутилось на пересохшем от недостатка влаги языке, однако озвучить свою обиду не хватило смелости. Не из-за какого-то абстрактного страха положить начало очередной бесцельной ссоре, а скорее из-за нежелания рушить то, что они смогли лишь недавно заново построить. Да, всё верно, даже при таких непредвиденных обстоятельствах Хэнк искренне боялся вновь испортить их налаженные отношения и не дай Боже опять показаться бесчувственным чурбаном. Да, Коннор его не разбудил, но ведь это и не он насильно уложил его в кровать. К тому же, собственно, никто Коннора и не предупредил, во сколько Хэнк в принципе должен подниматься с кровати. Ошибся? Да, ошибся. Но это не более того. И незачем было устраивать скандал на пустом месте. — Да я как бы… — переполненная стыдом речь наконец-то позволила себе нарушить воцарившуюся паузу. — Я думал дать тебе поспать столько, сколько тебе потребуется. До тех пор, пока не проснёшься сам. — Ну спасибо, услужил, — расстроенно рявкнул ему Хэнк, взявшись искать в своих карманах сотовый телефон. И только лишь спустя двадцать секунд сих бессмысленных попыток до него наконец дошло, что телефона-то у него при себе давно уже нет. Ещё с тех самых пор как он положил его разбитые остатки на полочку. Утренняя прострация, не иначе.       Вообще, если уж вдаваться подробности и говорить о ситуации откровенно, Хэнк на удивление чувствовал себя ну слишком уж отдохнувшим. До той самой степени, что у него пропала куча проявившихся во время бессонницы симптомов, начиная от плывущих от усталости глаз и заканчивая нескончаемым тремором рук. Да, редкие недуги вроде слабой головной боли остались, однако они уже не казались настолько критичными, будто бы организм самолично приглушил их принятыми наспех обезболами. Складывалось впечатление, что некая целебная сила внезапно снизошла на его измождённый истощением организм и решила организовать столь необычный подарок. Так сказать, подкинула с барского плеча гостинец, не желая и слушать о присущей оплате за содеянное. Приятно ли? Вполне себе. Но из этих прочных корней произрастало целых два предположения, ни одно из которых не казалось Хэнку привлекательным. Получалось так: либо же своими долгими недосыпами он таки сумел обратиться к какому-то тайному ресурсу своего тела, что способен всего за одну ночь избавить его от сильнейшего переутомления, либо же… — Сколько… — от леденящего душу предположения язык стал предательски заплетаться. — Сколько я проспал? — Два дня, — осторожно подытожил Коннор, присев рядышком на кровать. Некоторое время он ещё колебался в своих идеях, однако, чуть набравшись решимости, аккуратно положил свою руку на Хэнково плечо. — Вот же пиздец… — На другую реакцию не хватило слов. Просто потому что поверить в услышанное было также тяжело, как и попытаться заправить в трусы норковую шубу. Складывалось до боли мерзотное ощущение, будто это очередной навеянный усталостью кошмар — как тогда, с русалками. — Два дня? Пожалуйста, скажи, что ты так шутишь. Клянусь, я не обижусь. — Не шучу, — всё также настороженно добавил Коннор, сжав плечо Хэнка ещё сильнее. На его бледном лице читалось самое настоящее опасение, будто бы он действительно переживал, что подобная информация может вызвать какую-либо агрессию по отношению к нему. Посему же пытался выражаться с некоторыми заминками. — Я сперва сам начал переживать. Думал… вдруг ты заболел или ещё чего похуже. Хотя… знаешь? Ничего удивительного тут вообще нет. Ты наверняка сам понимаешь, в каком состоянии находился на протяжении всей прошедшей недели. И да, даже не пытайся со мной спорить. Твой организм нуждался в долгом и крепком сне. Так что я решил, что… попросту не имею никакого права тебя будить. Прикинь, даже дрых на диване, чтобы ненароком тебе не помешать.       И ведь правда. Чем больше Хэнк приходил в себя после продолжительного сна, тем больше характерных деталей ему удавалось подмечать. За всё то самое время, пока он блаженно проминал боками чужой матрас, Коннор успел навести в своей комнате вполне себе приемлемый порядок. Выбросил мусор, вернул на места разнородные элементы декора. Также успел выстирать как минимум несколько пар своих футболок, раз уж теперь щеголял по дому в чём-то примечательно чистом и выглаженном. Радовали ли такие преобразования душу? Более чем. А ещё Хэнка несказанно радовал тот факт, что его дорогой Коннор уже практически не походил на ходячего мертвеца, каким казался ему двумя сутками ранее. Синяки под его карими глазами немного рассосались, кожа приобрела чуть более тёплые тона, а обветренные губы практически не отдавали теми злосчастными синеватыми оттенками. Здоровым его, конечно, пока тоже не назовёшь, но начало было положено. Парнишка постепенно возвращался в норму.       И Хэнк бы очень хотел рассердиться. Правда хотел. Он уже практически находился в процессе зарождения обиды, от которой неприятно щемило в груди и покалывало на сердце. «Вот-вот почти, вот-вот опять начну возмущаться». Однако после первого же серьёзного внутреннего диалога с самим собой ему пришлось признать всю серьёзность того состояния, в котором пребывало его тело на протяжении последних двух недель. Измученный беспрерывным бодрствованием организм отрабатывал свой возможный максимум, а финальные ночи без сна почти бесповоротно выжгли собой всю нервную систему. Да ещё и до такой степени, что Хэнк был целиком и полностью уверен — он не доживёт до того дня, когда наконец сможет вновь засыпать самостоятельно. Однажды окончательно свалится от усталости и уже никогда не поднимется на ноги, переехав с тесной съёмной квартиры прямиком в холодный деревянный гроб.       Почти. Но нет. Вот он — живой и здоровый. Всё ещё в достаточной мере измотанный, но вроде как на первое время выспавшийся. «Оно и не удивительно, — подумал тогда про себя Хэнк, вжимаясь пальцами в мягкий ортопедический матрас. — На кровати Коннора засыпать в разы приятнее, чем в своей убогой постели. Спину не так ломит, да и не путаешься в изорванных простынях». Иными словами, единственное, чему оставалось тревожить его безмятежное спокойствие на данный момент — это исключительно рабочими вопросами, не способным, в отличие от усталости, испаряться за пару ночей. И хрен бы ещё с этим баром, Хэнк всё равно из него уволился (о чём теперь несказанно жалел), но вот в полицейском департаменте таких приколов могут не понять. Пропустить один день за выпивкой — это ещё окей. А вот последующее отсутствие без наличия мобильной связи вполне может выйти ему боком. Увольнять-то точно не уволят, а вот выговор сделать могут. Тот же Фаулер точно начнёт причитать и обязательно заставит написать объяснительную. Длинную, но на деле бессмысленную, ибо он всё равно забросит её в дальний ящик стола и забудет о той на ближайшие полгода. — Тебе надо показаться врачу, — продолжал всё также любезно ворковать Коннор, в неуверенности то поднимая, то пряча взгляд. И Хэнк — хоть убей — до конца не мог понять, какая это муха успела его укусить за столь короткий промежуток времени. — Хочешь, я запишу тебя в свою платную поликлинику? Там работают профессионалы. Кардиограммы, хуеграммы. Все сделают. Ты только скажи. — Я в порядке, спасибо, — спокойно ответил ему Хэнк, неуверенно почёсывая затылок. — Ты-то сам как себя чувствуешь? Разве у тебя не должно быть ломки или чё-то типо того?       Уловив в последних словах отдалённые нотки осуждения, Коннор неоднозначно улыбнулся. По одному только его взгляду читалось крайне отчётливое: «Не стоило тебе затрагивать эту тему». И понятное дело почему, говорить о своих постыдных недугах явно не было никакого желания, но и не озаботиться такими вопросами Хэнк попросту не мог. Ему хотелось знать всё, начиная с того, как Коннор себя в данный момент чувствует и заканчивая его ближайшими планами на неделю. Болит ли у него что-то? Если болит, то где? И как? И сколько? И есть ли способ это предотвратить? Пусть вываливает все свои проблемы, раз уж они вдвоём оказались в той самой лодке, брешь в которой пропустила слишком много воды. — Ломка? — прошептали сухие губы, выдавливая каждую букву с открытой неприязнью. — В процессе. — В процессе? Хочешь сказать, что она у тебя сейчас? — жёсткий намёк на очевидное заставил Хэнка покрыться мурашками. Правда, некоторые подмеченные детали позволили ему малость подуспокоиться. — По тебе и не скажешь. Принимаешь какие-то лекарства? — Ага, бупренорфин. Дали с собой врачи. Прикинь, симптомов вообще не ощущаю! — задорно отметил собеседник, после чего тут же прикусил нижнюю губу и болезненно протёр слезящиеся глаза. — Вернее, практически не ощущаю. Появилась некоторая апатия и постоянно ломит поясницу. И это мне ещё повезло, что в больнице меня смогли чем-то прокапать. Так бы, как и в прошлый раз, валялся бы около туалета. Мерзкое зрелище, поверь. Тебе уж точно не захочется меня таким видеть.       Честно говоря, Коннор действительно не выглядел слишком здоровым. Обращая внимание на его состояние, Хэнку удалось подцепить типичные для отходняка симптомы, среди которых числились и монотонная речь, и редкий озноб, и изредка бегающие туда-обратно зрачки. Ломка проходила соответствующе, пусть и не могла взять полный контроль над истощённым от усталости телом. И ведь Хэнку хотелось оказать хоть какую-нибудь маломальскую поддержку, но он совсем не был уверен, чем может помочь в данный момент. Коннор не пребывал в агонии, не извивался в конвульсиях и не пачкал слюнями подбородок, отчего не было никакой возможности к нему подступиться. Физически он вроде как был в порядке, а вот ментально… тут ответ казался очевидным. Коннор явно стрессовал. Текущая близость Хэнка вызывала у него однозначную тревогу, которую тот не мог скрыть даже за фальшивыми улыбками и которая явно усугублялась его текущим положением. И первым проявлением подобного предположения оказался изданный хриплым голосом вопрос. — Я тебе отвратителен, да? — всё также пристыженно прошептал Коннор, пряча лицо во вспотевших ладонях. — Прости, я сам понимаю, как сейчас выгляжу. Я же вижу, что тебе рядом со мной некомфортно. — Некомфортно? Почему? — решив взять ситуацию в свои руки, Хэнк малость придвинулся ближе. Поначалу как будто ненамеренно, но впоследствии легонько ткнулся предплечьем в чужой локоть. — Мне нравится находиться рядом с тобой. Ты ведь теперь это… ну… в каком-то смысле мой… мой бойфренд, да? — Серьёзно? Бойфренд? — услышав это слово, Коннор наконец-то удостоил Хэнка своим вниманием, после чего комично прыснул. Правда, весь его новообретённый позитив тут же сменился на воцарившуюся растерянность. — Ты не обязан меня так называть. Если хочешь, официально мы можем остаться друзьями… или приятелями… — Приятелями? — Вопрос, заданный с откровенным пренебрежением. Не тот оттенок, который ему хотели придать изначально. — Ну или просто знакомыми… — восприняв услышанную интонацию за негодование, Коннор подавленно склонил голову. Не то. Очевидно совсем не то, что он ждал услышать. — Как тебе удобно. Я не прошу, чтобы о наших отношениях знал весь мир. Всё же простых приватных бесед будет вполне достаточно. Поэтому… поэтому если ты вдруг хочешь, чтобы на людях мы оставались лишь товарищами, то окей. Правда, я тебя прекрасно понимаю. Буду для тебя кем угодно, честно. — Ага, вот как? — Отыскав идеальный момент для возможности поднять им обоим настроение, Хэнку наигранно усмехнулся. Сделав вид, что взялся обдумывать услышанное, он легонько шлёпнул Коннора по спине. — Тогда будешь бойфрендом. Нравится мне это слово. Непривычное, но вроде как уместное. Бойфренд. Бой-френд. Звучит забавно, что думаешь? — Ага, конечно… Думаю, забавнее было бы, начни мы играться в соплежуев. Тогда ты мог бы называть меня «котиком», — рассмеялся Коннор, нервно стукнув коленками друг об дружку. — Хотя, если честно, я вообще не фанат такого зоопарка. Слишком уж для меня это слащаво. Да и какой из меня «котик»? Фу-фу-фу, как банально. С этим дерьмом лучше обращайся к моей подруге Хлое, она любит подобные клички. — Пф, ну и ладно. Тогда может «зайчик»? — уловив в сказанном ответное мимолётное кокетство, Хэнк взялся подходить к теме с той самой стороны, с которой мог (и хотел) себе в данный момент позволить. Не столько ради желания вновь расшатать им обоим нервы, сколько из-за жажды откатить их с Коннором отношения до былого показателя взаимопонимания, а также перестать мариновать того в заправке из забористой нерешимости. — Или «попугайчик»? Попугайчиков любишь? Хорошо-хорошо, ты у нас не по экзотике. Тогда как насчёт «комарика»? — Кого? Комарика? Это намёк на то, что я выпил у тебя всю кровь? Или на то, что хорошо сосу? — показательно насупился Коннор, хотя от лёгкого флирта отнекиваться не стал. Наоборот, оценив чужие поддразнивания, переполненные нелепыми попытками наладить контакт, он поддался искушению подыграть. По началу с приятельским добродушием, но в процессе ведения мысли в нём явно проснулся ощутимый азарт. — Ну с первым-то ладно, были у нас такие прецеденты. Заёбывал, не спорю. А вот по поводу второго пункта давай чуть подробнее. Никогда не замечал за собой подобных умений. Уж больно интересно узнать, что ты там себе навыдумывал. — Заметь, я этого всего не говорил. Да и разве так уж навыдумывал? А кто там за кулисами себе целые теории строил о том, как он отсосал мне в пьяном угаре. Я ведь помню всё, Коннор. Слово в слово. — Выстроив на лице глуповато-сердитое выражение, Хэнк нахмурил брови и, выдавливая из себя тонкий недовольный голос, принялся сетовать: — То, что я тогда отсосал тебе — это ничего не значит, понял? Я сделал это из личных побуждений. Я просто использовал тебя, чтобы сбросить напря- — Хэнк! — На большее Коннора не хватило. Корявая пародия на случившееся его так сильно смутила, что он не смог не поддаться соблазну заткнуть собеседника рукой, превращая все последующие слова в неразборчивую кашу. — Хватит! Ты сам знаешь, что это было недоразумение! Не надо выставлять меня каким-то озабоченным дебилом. Я же уже говорил тебе, что запутался! Слышишь? Запутался я, всё не так понял. Ну с кем не бывает? Но мы же оба знаем, что ничего такого не было! Не-бы-ло! Так что, увы. Понял? Это всё твои глупые фантазии. — Увы? — Хэнк ехидно вскинул брови. Погодя пару мгновений, до Коннора тоже наконец дошло, насколько неуместно он впихнул это коварное слово, отчего его лицо прямо на глазах залилось краской. Отшатнувшись от Хэнка на расстояние вытянутой руки, он взбалмошно добавил: — А… ну, то есть не было ничего такого. Я это для красного словца ляпнул, только и всего. Я бы ни за что не стал сосать твой… — внезапно он грубо тяпнул себя за язык, вновь спрятав лицо в ободранных ладошках. Видимо, посчитал, что такая конкретика может показаться Хэнку слишком категоричной, а категоричности могли продавить собой весь возродившийся прогресс. — Ну, то есть, тогда бы не стал… — То есть сейчас стал бы? — Ох, не стоило Хэнку заходить так далеко. Он всего лишь хотел немного позабавиться и поиграться в обычные словесные каламбуры, какими привычно дразнят друг друга дети, подлавливая одногодок на недосказанностях. Что-то по типу задолбавшего:"я с рулетом на балконе». Бессмысленно? Ещё как, но в том-то и суть. Вот только сам Хэнк не учёл, что загнанный в угол Коннор принял начатый разговор не за забавный и далёкий от реальности флирт, а чуть ли не за пособия и рекомендации по счастливым романтическим отношениям. И любая попытка хоть как-то подколоть его на тему межличностных половых контактов сразу принималась в штыки. — Может и стал бы, — неуклюже добавил он, отворачивая голову в сторону. — Только я не умею. — Так, хватит! Я же всё это несерьёзно. Просто дурачусь, — пришлось рубить разговор на корню. Поняв, насколько далеко зашли все эти рассуждения, Хэнк тут же принялся менять субъект их диалога и, выкидывая из головы все наплывшие в сознание пошлости, мигом задавать другой тон. — Ладно, звиняй, но мне уже пора домой. Приятно было повидаться, все дела. А теперь пора вернуться к более насущным проблемам. — Погоди, у меня есть кое-что для тебя! — Пытаясь согнать краску со все ещё смущённого лица, Коннор разом вскочил на ноги и кинулся к стоящей близ кровати тумбе. Выдвинув верхнюю полку, он вытащил оттуда скромный завёрнутый кулёк и чуть измятую бумажку, после чего протянул всё это дело Хэнку. — Вот, держи. Подарки. — Подарки? Это с чего это так внезапно? День рождения ведь прошёл, — изумился Хэнк, принимая гордо выданные ему подношения. Отложив в сторону свёрток прямоугольной формы, первым делом он взялся рассматривать со всех сторон на первый взгляд невзрачного вида бумажку, во главе которой гордо значились написанные от руки слова: «Трудовой договор». — В общем, мы тут недавно созванивались с дядюш… с мистером Бёркманом, — будто бы довольствуясь собственной щедростью, Коннор начал активно покачивать бёдрами из стороны в сторону. Однозначно красовался, правда делал это с таким пафосом, будто Хэнк обязан был растаять от одного только упоминания о бывшем работодателе. — Так вот, он просил передать тебе, что ты пока ещё не уволен. И если вдруг захочешь бросить карьеру бармена, то делай всё как подабается. Заявления, хуевления. Все дела. Но до тех пор ты остаёшься там полноценным сотрудником, а значит обязанности никто не отменял. Короче… топай обратно в бар. — Серьёзно? — воодушевлённо спросил Хэнк, не веря своему счастью. Его спонтанное решение об увольнении было вызвано исключительно проблемами в отношениях с Коннором, однако такую хорошую работу терять он на самом деле не хотел. Удачная новость о том, что он все ещё числится в штабе, пусть и показалось слишком ошеломляющей, а всё же не могла его не радовать. «Значит ещё не всё потеряно!» — победоносно вскрикнул разум, готовясь пускать во все стороны воображаемые фейерверки. Да, не всё. Но тут как в анекдоте… — Есть нюанс. — Коннор уверенно ткнул пальцами в тот самый лист, который Хэнк всё это время сжимал у себя в руках. — Твой рабочий график меняется. Семидневку тебе убрали, теперь будешь работать четыре через три. И больше не до пяти часов утра, а до двух часов ночи. Потом тебя будет подменять другой бармен. Я обо всём договорился. — Чего? Ты с ума зашёл? Это ещё зачем? Коннор, мне нужны деньги! — воодушевление мгновенно сменилось разочарованием. Всё же заработная плата Хэнка в основном складывалась из проведённых на смене часов, не считая премии за выручку, чаевых и надбавки за стаж, пусть и комично мизерной. Спонтанные перемены в графике ему сейчас ой как были не нужны, ибо не для того он так старательно делал медкнижку и не для того практиковался в изготовлении огромного количества алкогольных коктейлей. Учился, пыхтел, проводил кучу времени за развитием навыков, дабы впоследствии узнать, что какой-то нахальный шкет без зазрения совести махом сократил ему ставку. — Дослушай! — Настоятельно воскликнул тот самый шкет, которого некоторые люди ошибочно привыкли называть Коннором. — Я предлагаю тебе другую подработку. И документ по ней ты как раз держишь у себя в руках.       «Другую? Другую — это ещё какую?» Вот чего-чего, а Хэнк уж тем более не хотел взваливать на себя новые профессиональные обязательства. Двух ресурсозатратных должностей и без того хватало с головой, чтобы чуть ли не умирать от усталости, а тут, оказывается, условия его труда решили заочно усугубить. Мало того, что порезали рабочие часы и, соответственно, значительно снизили оклад, так ещё и в качестве альтернативы предложили пойти пахать на какой-то очередной шабашке. Спрашивалось, зачем? Чтобы что? Это какой-то дурацкий розыгрыш? Или неуместная в сложившихся обстоятельствах шутка, которую породил воспалённый от выжженной системы поощрения мозг? «Что ты задумал, сопляк?» — мимолетно пролетел в мыслях голос возмущения, отчего Хэнк нахмурился ещё сильнее. Казалось бы, он только-только приучил себя доверять кому-то, кроме собственной тени, как тут случилась такая подстава. Не просто обоюдное недопонимание, а полноценный саботаж, способствующий обострению его финансовой деградации. — Читай, — нарушив поток ментальных терзаний, Коннор легонько пихнул Хэнка в плечо, как бы призывая того поскорее взяться за дело. — Внимательно. Не пропуская ни слова.       И Хэнк нехотя вчитался. В так называемом «трудовом договоре» — написанном исключительно от руки и однозначно не имеющим ничего общего с официально утверждёнными государством документами — значилась следующая информация:

ТРУДОВОЙ ДОГОВОР о выполнении функции восстановительного оператора. Работодатель обязуется еженедельно выплачивать Работнику вознаграждение в размере 500 (пятьсот) долларов США за каждую успешно выполненную восстановительную смену. Восстановительными сменами считаются дни: пятница, суббота и воскресенье. Условием признания смены выполненной является предоставление Работником Работодателю фотографического подтверждения (селфи), наглядно демонстрирующего его нахождение в спальном пространстве в горизонтальном положении, с явными признаками намерения приступить к процессу сна. Фотографическое подтверждение направляется через согласованный канал связи до начала процесса засыпания и не подлежит замене, редактированию или предоставлению задним числом. Невыполнение обязательства влечёт за собой отказ в оплате соответствующей смены.

— Я вот прочитал и нихрена из этого не понял, — гордо подытожил Хэнк, перебирая в голове всю утверждённую в квазидокументе мешанину. И это не потому, что он не смыслил в сложных и переполненных канцеляризмами терминах, а потому, что указанные в «трудовом договоре» (двух кавычек для такого громкого определения было явно недостаточно) условия казались ему какими-то странными. Бестолковыми, что ли. — Всё очень просто. Я предлагаю тебе работать на меня. Мне кажется, очень выгодная сделка. — Вновь усевшись рядом, Коннор взял листочек себе и с до удивительного умным видом принялся разжёвывать написанное. — В пятницу, субботу и воскресенье — тогда, когда в баре у тебя будут официальные выходные — ты будешь спать. За сон я буду платить тебе зарплату. Могу как положено — два раза в месяц. А могу, если хочешь, переводить тебе на карту после каждой «смены». Но в качестве доказательства того, что ты действительно лёг в кровать, будешь присылать мне фотоотчёты. То есть селфи. Желательно с восьми до десяти вечера. Если захочешь лечь раньше — без проблем. Но не позже десяти, иначе денег не получишь. Мне кажется, полторы тысячи долларов в неделю прекрасно покроют пропущенное в баре время. Там даже больше получается. Будешь считать это премией за хорошую работу. — Что за ерунда? — в ответ на такую нелепицу Хэнк лишь раздражённо хмыкнул, отмахиваясь от всего услышанного как от приставшего в подворотне умалишённого попрошайки. — Это же просто смешно! Коннор, ты же знаешь, я не люблю, когда ко мне относятся с жалостью. — Это не ерунда! И с жалостью это никак не связано! — Наконец настала очередь Коннора брать на себя бразды правления разговором. От былой робости не осталось и следа, а судя по тому, что паренёк позволил себе огрызнуться, Хэнк однозначно задел его за живое. — Я в первую очередь забочусь о тебе. Более того, мне больно наблюдать за тем, как человек, которым я дорожу всем своим сердцем, упахивается вусмерть. Ты себя до инфартка решил довести? Давай, скажи мне прямо, ты просто хочешь загнуться от переутомления. Знаешь, тебя ведь за это никто по головке не погладит. И памятник тебе за это не воздвигнут. Ты просто мучаешь себя. И я, как человек, которому ты не безразличен, пытаюсь это предотвратить. Говоря простыми словами, Хэнк, я лишь хочу снизить с тебя ту непосильную нагрузку, которую ты на кой-то хер решил на себя взвалить. — На кой-то хер? Коннор, у меня, блять, дом сгорел! — Вступать в возникшую на пустом месте перепалку не было абсолютно никакого желания. Однако Хэнк совершенно не мог поверить в то, что его так называемый новообретённый «бойфренд» оказался неспособен разглядеть настолько банальную истину. — Ты думаешь, я пашу на двух работах, потому что у меня куча свободного времени, которое некуда девать? Я пытаюсь заработать денег. И чем быстрее, тем лучше, чтобы наконец-то вернуться к нормальной жизни. — Ну вот раз хочешь заработать денег, я даю тебе такую возможность. Чем ты ещё не доволен? Всё почти официально, — Коннор пуще прежнего затряс листочком в своих руках, очевидно не понимая всей серьёзности ситуации. — Род деятельности есть? Есть. Оплата есть? Есть. Какие могут быть претензии? — Да потому что это грёбаная подачка! Ты бы мне ещё за красивые глазки машины покупал, ну а чего нет-то? У тебя же денег куры не клюют, можно и позариться кинуть пару купюр заёбанному полицейскому. Ой, какой ты у меня молодец. — Стукнув пальцем по срикпнувшему листу, Хэнк рассержено прошипел: — Спасибо, обойдусь. Я никогда не брал деньги за просто так и брать не буду. У меня достаточно сил, чтобы заработать их своим трудом. И пожертвования с барского плеча мне никуда не упёрлись.       Всё верно. Хэнк — не ребёнок, чтобы жить за чужой счёт. У него ещё осталась за плечами гордость, которая не даст вот так просто позволить себе пользоваться чужими благами. Коннор — за что ему, конечно, спасибо — явно хотел помочь, но и при этом также оказывал медвежью услугу, не понимая одной непререкаемой истины: его финансовое состояние не должно выстилать перед Хэнком позорный путь потребления. Если человек не способен справиться со своими проблемами в одиночку, не будучи физически ограниченным, значит этот человек недостаточно старается. Значит он добровольно превращается в паразита, высасывающего из денежной титьки всё, что та только могла ему дать. Статус? Пожалуйста. Карьеру? Без проблем, хватай. Чёртовы зелёные бумажки? На, на, хватай столько, сколько сможешь. Ведь ты — это бедный и побитый жизнью питомец, неспособный самостоятельно править свою судьбу, а значит тебе ничего не остаётся, кроме как послушно встать на задние лапки и выпрашивать награду столько, сколько с тебя будут требовать. А Хэнк не такой. Хэнк — это в первую очередь человек дела, который в лепёшку расшибётся, но выкарабкается из своих проблем самостоятельно. — Знаешь, поступай как хочешь, — устало ответил ему Коннор, складывая лист пополам. — Если ты видишь меня каким-то зажравшимся мажором, который занимается благотворительностью, то пусть так и будет. Я ведь всегда был крайне высокого мнения о тебе, Хэнк. Не думал, что ты обо мне настолько низкого.       Квазидокумент небрежно улёгся Коннору на колени. И опять та злосчастная атмосфера напряжённости принялась заполнять комнату своим давящим присутствием. Очередная ссора, очередные упрёки в сторону друг друга. Хэнк понимал, что без этого они уж точно не обойдутся, но он и предположить не мог, что проблемы настигнут их так скоро. Они только-только успели помириться, но вот уже вновь демонстрируют друг другу клыки. Ругаться не хотелось, но и отступать в этом плане Хэнк не желал. Глубоко в своей душе он понимал, что за идеями Коннора стояла старая добрая обеспокоенность, но даже она не могла заставить Хэнка предать свои идеалы и позволить надеть на себя ошейник опеки. Принять на себя роль нуждающегося… пуделя, променяв базовые понятия об усердных стараниях на лёгкий путь поглощения. Жизнь никогда не играла по правилам, но это не означало, что и Хэнк должен ими пренебрегнуть. Вот уж кто, а он точно хотел остаться верен своим принципам до конца, невзирая на куда более приятные альтернативы. — Ты мне дорог, Хэнк. Очень дорог. Но я вижу, во что ты сам себя превращаешь. — Коннор вновь подцепил нависшую тему за самый край, пусть и сделал это без должного энтузиазма. — Добровольно гробишь здоровье, бегая за преступниками и натирая стаканы в баре. Поверь, если бы ты был для меня никем, я бы даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь тебе выбраться из финансовый ямы. Но я помогаю, Хэнк. Я хочу помочь, потому что ты важен для меня. И я хочу пробыть с тобой как можно дольше, а не лицезреть то, как ты постепенно угасаешь из-за усталости. Я даже не прошу тебя уволиться из бара и жить на моём обеспечении. Хотя финансово вполне бы мог себе это позволить. Я просто хочу помочь тебе как можно скорее разобраться с трудностями и при этом не угодить из-за них на кладбище. Я хочу, чтобы у нас было как можно больше времени на… на нас. Понимаешь? Чтобы рядом со мной был счастливый и здоровый мужчина, а не ходячая мумия, которая из-за недосыпа не может различить надписи на бутылках с алкоголем. — Это было всего один раз и я тогда извинился. К тому же… — попытался смягчить замечание Хэнк, но был тут же жестоко перебит хлынувшем из чужих уст гневом. — Ты ебанутый? Да плевать я хотел, сколько раз это было! — голос Коннора начал дрожать, как если бы он внезапно поймал озноб. Громкость, тембр и интонация — всё преобразилось до неузнаваемости. — Понял? Мне насрать! Хоть один, хоть пять, хоть десять! Ты вообще не понял, о чём я говорю? Ты же… ты настолько эгоистичен, что я просто не могу в это поверить! Хэнк, ты же сам попросил у меня дать тебе шанс на отношения. На здоровые, счастливые отношения. На долгие отношения, Хэнк! И при этом ты заставляешь меня смотреть на то, как ты гробишь себя бесконечной работой. Сколько часов в сутки ты спишь? Два? Два часа в сутки? Ты думаешь это нормально? Да даже если ты пытаешься отсыпаться в выходные, тебя это не спасает. Ты не высыпаешься, Хэнк. И с каждым днём ты становишься всё более и более уставшим. И ты сам это видишь, но не хочешь признавать. — Я это признаю, Коннор, — согласился с ним Хэнк, решая прибегнуть к компромиссам. Всё, что угодно, лишь бы опять не доводить ситуацию до критической точки. — Но я не могу с этим ничего поделать. — Хэнк, посмотри на меня. — Придвинувшись ближе, Коннор аккуратно сжал в своих ладонях чужое лицо. Его большие пальцы нежно прошлись по колючей бороде. — Знаешь, кого я вижу? Я вижу самого смелого и самого красивого мужчину в мире. Я вижу героя, Хэнк. Героя, который спас столько жизней, что по пальцам не пересчитать. Я вижу своего героя. И я вижу человека, которым я очень-очень дорожу. Так почему бы тебе не отойти от своих принципов? Пожалуйста, ради меня. Чтобы когда весь этот кошмар закончился, мы наконец смогли больше встречаться. Не только в баре или на днях рождения. Чтобы мы могли гулять и… и ходить на свидания. Ты ведь сам говорил мне про свидания, Хэнк. Ты обещал сводить меня на одно из них. Поверь, я тоже очень хочу пойти. Но только тогда, когда ты сможешь себе это позволить. Когда ты будешь уделять мне время добровольно, а не тогда, когда тебе позволит загруженный график или когда выпадет воля случая. Поэтому я хочу дать тебе возможность отдыхать чуточку больше. И делаю я это не из жалости. Я делаю это, потому что беспокоюсь о тебе. О человеке, которого я люблю больше своей собственной жизни.       И вот наступил тот самый момент истины, когда Хэнк просто не нашёлся в ответе. Да, внутренне он всё ещё сердился на чересчур сердобольного Коннора и, будь у него воля, высказал бы ему ещё несколько не самых приятных комментариев. Поставил бы жирную точку в этом нелепом разговоре и потребовал бы больше никогда не прибегать к теме финансовой поддержки. «Я! Я! Только я!» Всё так. Однако где-то в глубине своего порядочного сознания он трагично подмечал, что Коннор, в общем-то, на самом деле прав. Хэнк ведь не рабочая лошадь и не запрограммированный на длительный труд робот, потому он, что логично, устаёт. Особенно в свои сорок шесть лет. И пусть ему претила мысль зарабатывать деньги настолько нечестном образом, но альтернатива в виде продолжительных переработок также не подразумевала под собой долгой и здоровой жизни. Та же усталость из-за вечных переработок не просто шла за ним по пятам. Нет, она уже полноценно села ему на шею и свесила обе ноги. Болтала им, хихикала и, размахивая хлыстом, гнала его прямиком в могилу. А умирать не хотелось. Теперь уже точно. — Хрен с тобой, ладно. Давай сюда эту чёртову бумагу, я подпишу. — Не веря в то, с какой покладистостью он позволяет себе так запросто выменивать незыблемые принципы на надежду угодить влюблённому в него парнишке, Хэнк засунул квазидокумент в карман. — Но смотри, я делаю это только ради тебя и только по твоей просьбе. Не дай Боже ты потом будешь мне за это предъявлять… — Не буду, — воодушевлённо улыбнулся Коннор, утыкаясь ладонями в ребро кроватного каркаса. — А если будешь хорошо работать, то, быть может, я даже выплачу тебе отпускные. Согласись, это всяко приятнее, чем протирать тряпками заляпанные стаканы. — Для кого как, — кратко подытожил Хэнк, хотя в душе он сам прекрасно понимал, что откровенно косит под дурачка. Продолжает задето бухтеть и строить из себя страдальца, которого как минимум приговорили к очистке уличных туалетов, но никак не к получению лёгких денег за базовую человеческую потребность. — Ладно, хватит об этом. Ты лучше скажи, что во втором свёртке. — Открой и узнаёшь, — певуче произнёс Коннор, чуть ли не впихивая непрошенный подарок в чужие руки.       Разорвав наспех склеенную упаковку, Хэнк равнодушно покачал головой. «Дожили. Наша песня хороша, начинай сначала». Увиденное его нисколечко не обрадовало, хотя все предпосылки для столь ожидаемой реакции вполне себе имелись. «Интересно, это ещё почему? Неужели я настолько не люблю сюрпризы?» Маловероятно, ведь сюрпризы Хэнк любил, пусть и полагался исключительно на их благоприятное завершение. Дурные подарки ведь не нравятся никому, правда? Правда, хотя и «дурным» данный подарок назвать было нельзя. Он был… спорным. Ни хорошим, ни плохим, просто напрягающе смущающим, как если бы Хэнку всучили дорогущий курс для похудения. Вроде бы и подарок, и заодно подлый намёк на то, что он начал немного прибавлять в весе. (Что, на самом деле, не имело никакого отношения к действительно. Хэнк всего лишь малость увлёкся фастфудом, но это было не настолько критично, чтобы порицать его за чуть проявившийся жирок). Хотелось насупиться. Хотелось негодующе запыхтеть. Хотелось, в конце концов, вновь завернуть увиденное в упаковку и вернуть обратно благородному дарителю. И всё только потому, что на дне коробки, устремившись нарисованным яблоком вверх, покоился чёрный телефон. — Что, опять купил мне новый айфон? — безразлично хмыкнул Хэнк, силясь подавить в себе желание изобразить самую кислую мину, на которую он только был способен. — Не боишься, что я и этот разобью? Ты ведь знаешь, я могу. — Знаю. Но не совсем. На самом деле это мой старый. — Осторожно выудив телефон из чужих рук, Коннор показательно повертел его вокруг своей оси. — Я уже как два года им не пользуюсь, он валялся у меня в ящике без всякой пользы. Знаю, модель уже не новая, но и ты ведь не гонишься за последними чудесами техники. Плюс тебе навряд ли нужны улучшенная стабилизация и автоматическое обнаружение ДТП. А тут и камера отличная, и памяти очень много. К тому же я его ещё отформатировал, так что можешь пользоваться им на своё усмотрение. Хочешь, я тебе «Нетфликс» установлю? У меня семейная подписка есть, сможешь смотреть сериалы. О, а хочешь, я тебе сюда «ДорДэш» скачаю? Можешь заказывать себе еду из ресторанов. Только дай привяжу свою карту, чтобы тебе не пришлось расплачиваться само- — Так, стоп! Коннор, ты опять за своё? — Хэнк неодобрительно повёл губами. Ну не нравилась ему идея пользоваться чужими дарами. Не таким его воспитывал отец, с душой вбивающий истину: «Андерсоны никогда с протянутой рукой не ходили!» — Но ведь тебе нужен телефон, — справедливо заметил Коннор, всячески пытаясь навязать Хэнку свой подарок. — Иначе как ты будешь держать со мной связь? Только не говори, что по факсу. — Я могу купить себе сам… — честно говоря, Хэнк сам не поверил в сказанное. Купить-то он быть может и купит, но ключевой вопрос — когда? Сколько он вообще сможет протянуть без постоянной связи с внешним миром? А если и решится взять его в кредит или отдать часть с текущих накоплений, то сколько ему потом придётся их отрабатывать? Хороший вопрос. Настолько хороший, что Коннор отреагировал на услышанное соответствующе. А именно горько скривился и, театрально замахнувшись ладошкой, легонько шлёпнул Хэнка по щеке. — Чтобы такой хуйни я больше не слышал, ты понял меня? — Вопрос однозначно был риторическим. Не дав времени на ответ, Коннор решительно запихнул телефон в чужой карман. — Давай договоримся раз и навсегда. Я не сомневаюсь в твоей самостоятельности. Я свято верю в то, что при желании ты можешь накопить на что угодно. Но я дарю тебе подарки, потому что мы с тобой в отношениях. Это нормально. Я могу себе позволить дарить дорогие подарки. Не потому что я испытываю к тебе жалость, а потому что я тебя люблю. Окей, да? Считай, что я просто грамотно вкладываю деньги, вместо того, чтобы спускать их на букеты цветов. Поэтому сейчас, если ты хоть немного меня уважаешь, ты перестанешь жаловаться и молча примешь этот телефон. Понял? Всё? Мы успокоились?       «Не честно», — обиженно подметил Хэнк, ощущая себя слабым маленьким кроликом, которого коварно загнал в ловушку подлый и хитрый волк. Коннор провернул очень подлый трюк и ловко перепрыгнул с вопроса сострадания на вопрос взаимоотношений. И не прикопаешься же, мать его за ногу. Подарок? Подарок от любимого. Дорогой подарок? Потому что любимый много зарабатывает. «Меня точно где-то наёбывают» — досадная, но мимолётная мысль. Со стороны он наверняка мог показаться зажравшейся скотиной, скалящей зубы на такие приятные подношения. Досадно, но, увы, других вариантов как будто бы не осталось. Продолжать отнекиваться от телефона — это значит портить отношения с Коннором, что впоследствии так или иначе приведёт к очередной ссоре, а Хэнк эти ссоры в гробу видал. Припираться больше не хотелось. А потому он честно признал своё поражение и, пообещав себе в будущем так или иначе компенсировать образовавшиеся траты, убрал с лица хмурое выражение. — Чувствую себя как молодая содержанка, ей богу, — хмыкнул Хэнк, позволяя Коннору победоносно погладить себя по голове. — Айфоны даришь, деньгами за безделье обсыпаешь. Я так понимаю, скоро повезёшь меня в Сент-Бартс? — Ой, хорошо, что ты мне об этом напомнил. А я уж и запамятовал, что подарков было три… — выразив на своём лице нечто похожее на озарение, Коннор неспеша потянулся к правому карману своих шорт. — Коннор! Ты совсем сдурел? — Вот уж на что, на что, а на такие сюрпризы у Хэнка уж точно не хватило бы совести. Он, конечно, понимал, что Коннор вроде как пытается отблагодарить его за спасение и попутно хочет зарекомендовать себя, как достойного кавалера для отношений, но всему должен быть предел. Ладно ещё старый телефон или услуга в виде одностороннего преобразования трудового договора. Это ещё в какой-то степени оправдать можно. Но поездка на дорогущий курорт, извольте. Хэнк не поедет, хоть ты его силком туда тащи. Не поедет! — Ладно-ладно, я же над тобой уже открыто стебусь. Да и в Сент-Бартс нам пока лететь рано, — сквозь смешки пролепетал Коннор, бережно накрывая ладонь Хэнка своей рукой. — Не скажу, что отдых там сильно ударит по моему финансовому положению, но и дешёвым назвать его не могу. Так что придётся хорошенько подзаработать, чтобы там уж ни в чём себе не отказывать. Да и, думаю, ты сам понимаешь, я не могу везти туда человека, с которым только-только начал встречаться. А то, знаешь, как бывает? Некоторые девочки вешаются на шею богатым папикам исключительно ради собственной прибыли. Не хочу, чтобы со мной случилось нечто подобное. Так что отпуск в Сент-Бартсе тебе ещё надо заслужить. — Заслужить? Это, позвольте, каким ещё образом? — Скептично поинтересовался Хэнк. Он был не настолько глуп, чтобы не оценить скрытого юмора, ибо в действительно Коннор навряд ли стал бы мерить их отношения стандартами подобных пар. Да и ему самому на деле этот Сент-Бартс и даром не сдался, но раз уж услышанные сравнения и были пущены в ход… — Только не говори, что через постель. Популярный метод у упомянутых тобою дам, между прочим. — А что? Методы бывают разные. Только тебе решать, каким образом ты станешь набивать очки в этом симуляторе свиданий. — На мгновение у них с Коннором завязалась самая настоящая невербальная дуэль. Игра в гляделки продлилась всего около пяти секунд, однако в процессе её проведения они оба успели выразить столько всего многозначительного, что стыдно было бы вспоминать. Наверное, несказанное можно было бы чуть позднее выразить и словами, но Хэнк решил до греха не доводить. Наоборот, поборов в себе всякое желание вновь переиграть чужие метафоры, он повёл себя как самый настоящий взрослый человек и лаконично завершил эту партию шахом и матом. — Вот так значит? Хорошо, без проблем. — Невозмутимо поднявшись с кровати, Хэнк сцепил руки в замок и звучно хрустнул костяшками затёкших пальцев. — В таком случае советую тебе заранее записаться на приём к мануальному терапевту. — А это ещё зачем? — растерянно поинтересовался Коннор, потеряв всякую связь с происходящим. Вероятно поначалу подумал, что ему тонко намекнули на какие-то проблемы с посадкой, отчего уж было собирался вставить ещё несколько едких комментариев. Тех самых комментариев, которые были бойко обрублены ещё на стадии их генерации. — Прогибаться в спине станет удобнее.       И, опять же, до Коннора, в силу его текущего состояния, сказанное дошло не сразу. Какое-то время он так и продолжал молча сидеть в ступоре, комично хмуря брови и пытаясь дочухать, к чему вообще должен был подвести заключительный совет. Оно и понятно, ибо не каждый человек будет готов к тому, что его шутливую мысль кто-то настолько поддержит, пусть и сделает это чересчур далёком от темы образом. Тупит? Так ему и надо. Быть может даже почувствует себя в роли бедного Хэнка, что постоянно оказывался заложником слишком завуалированных для себя намёков. «Приятно оказаться в чужой шкуре, не так ли?» К тому же есть вещи, рассуждать о которых столь открыто они пока что не могли, а вот кидаться друг в друга колкостями — это всегда пожалуйста, это мы умеем. Да, это не самый серьёзный поступок, но и о серьёзностях тут никто и речи не вёл. Так что пусть растерянный Коннор и дальше пытается усердно собрать воедино крайне времязатратный паззл, деловито очерчивая взглядом распластавшийся на полу ковёр. — Я всё равно не понял, к чему ты это сказал, — участливо прошептал тот, всем своим видом требуя дальнейших объяснений. — Причём тут мануальный терапевт? Это ты так намекнул, что у меня всё плохо с осанкой? Я что, горбачусь или шатаюсь? Хожу как-то неправильно? В чём, блять, смысл? — Смысл в том, что мне пора идти домой. — Размеренно поднявшись на ноги, Хэнк наскоро осмотрел себя в висящем на шкафу зеркале. Он лениво поправил на кофте небрежно скатанные рукава и, удовлетворившись своим внешним видом, бросил прощальный кивок. — Увидимся сегодня в баре, если решишься туда прийти. До встречи.       Так или иначе, последовательные рассуждения всё-таки смогли довести до Коннора смысл не самого приличного намёка. Вот только в момент, когда он наконец уж готов был придаться яростным спорам, аккомпанементом его заикающемуся возмущению послужил громкий стук входной двери.

***

      Том Бёркман — человек по истине широкой души. А также широкого пуза. И, что не менее важно, такого же широкого и ни на секунд не затыкающегося рта. Три в одном, прям бинго. «Никакой дискриминации по внешности, просто констатация фактов», — подмечал про себя Хэнк, щурясь на обтянутый твидовым пиджаком живот. Пристально, с размышлениями, будто планировал увидеть в том узор или скрытое послание от инопланетян. Пялился, пялился, пялился. Пялился, скажем так, дохрена. Собственно, а что ещё ему оставалось делать, кроме как отвлекаться на самые примечательные вещи в текущей напряжённой обстановке? Не критиковать же начальство в лицо. За такое, между прочим, принято со всей ответственностью получать по шапке. «Что кстати, странно», — подумал тогда Хэнк, прикусывая требующий свободу слова язык. Критика ведь на то и критика, она должна стимулировать человека осмыслять и исправлять свои недостатки, а не зацикливаться на них как на чём-то всеобъемлющем. Вот Хэнк, например, о своих недостатках знал. И даже планировал с ними работать, пусть и не ставил эту цель приоритетом всей своей жизни. Он строго решил, что пока не разберётся с насущными проблемами, оставит все самокопания на потом, иначе рисковал окончательно удариться в рефлексию и впоследствии впасть в депрессию.       «Опять ворчишь, недотрога» — моментами подтрунивала его гордость, сладко потягивающая лапками после непродолжительного сна. Да, ворчит! Но по делу. Ибо вот что, что, а Том Бёркман, каким бы потрясающим человеком тот не был, успел знатно так подзаебать Хэнка всего лишь за каких-то полчаса с момента начала рабочей смены. Практически рекорд, если не считать того случая, когда старина Джеффри Фаулер позабыл о всяком понятии совести и решил с самого утра подогнать «самому старательному полицейскому всего департамента» превосходный подарок, в роли которого выступило распоряжение разобрать несколько старых висяков. «Вау, дела практически десятилетней давности, — тогда открыто прорычал ему Хэнк, пытаясь сделать улыбку на своём лице как можно более ядовитой. — Пиздец, вот сегодня проснулся и гадал, чем бы таким интересным заняться. Не актуальными же делами, правда? Лучше лишний раз посидеть, погадать, какой же там псих сбил семидесятилетнюю бабку на своём порше в две тысячи двенадцатом году. Ну спасибо, дружище. Век тебя не забуду».       В такие моменты Фаулер очень любил напоминать, что дружба — это дело второстепенное, а у него, как у начальника, друзей в рабочие часы быть не может. Но и в этом плане Бёркман оказался малость поизобретательнее. Сперва, когда Хэнк только-только переоделся в рабочую униформу и уже распрощался с коллегой из дневной смены, Том решил сыграть на контрастах и вполне себе умело напустил на лицо очень деловой вид. Тем самым прикинулся грозным офисным боссом, готовым отчитать непутёвого сотрудника за малейшее пренебрежение должностными обязанностями. Правда, впоследствии всё же сбил с себя всю эту спесь и уже напрямую взялся обсыпать Хэнка вопросами, половина из которых так или иначе затрагивала Коннора. «Это наше с ним личное дело. Пожалуйста, давайте мы сами тут разберёмся», — отвечал Хэнк, но терпения Бёркмана хватало надолго. Вопросы шли сперва по второму, потом по третьему кругу, а потом и по четвёртому кругу, стремясь чуть ли не к двухзначным значениям. И закончились они лишь тогда, когда в округлом толстом пузе зазвучала голодающая серенада, убедившая бодрого мужичка взять себе перерыв на обед. — Я просто беспокоюсь за него! — продолжала тараторить Кэра, хлопая подкрашенными светлой тушью ресницами. Спрашивалось, каким образом эта зараза успела распространиться настолько быстро? Как вообще минувшие расспросы от начальства дошли до того, что теперь Хэнка тряс не только Том, но и взбалмошная официантка, позабывшая обо всех своих обязанностях и осчастливившая заебавшегося бармена своим чрезвычайно долгим присутствием. И ладно бы, занимайся она тоже чем-нибудь полезным. Помогала бы, например, готовить эспрессо или меняла в кофемашине фильтры. Но нет, куда там? Кэра была не пальцем делана, а потому, будучи человеком талантливым, она поставила перед собой две куда наиболее важных задачи, первой из которых оказалась беспрерывная имитация бурной деятельности. А второй… второй же, как не сложно догадаться, и стали те самые многочисленные рассуждения, что, в свою очередь, сильно пересекались с темами, уж никаким боком её не касающимися. — Ага, я вижу, — только и отвечал ей Хэнк, морщась от каждого нового предположения о том, что там у него и Коннора успело произойти. — Как насчёт пойти побеспокоиться куда-нибудь в комнату отдыха? Или на кухню, например? Уверен, наша дорогая Роза точно поддержит все твои предположения. А может даже и дополнит. — Ты что, не веришь мне? — Кэра напустила на себя уж слишком недовольный вид, хотя вся её мимика так и выдавала в ней несостоявшуюся актрису. — Хэнк, как грубо! Коннор же наш постоянный клиент. Я имею право переживать за него! — С каких пор тебя волнуют постоянные клиенты? — пренебрежительно поинтересовался Хэнк, громко шлёпая остриём ножа по деревянной доске для резки лимонов. Ругаться с Кэрой он нисколечко не хотел и небезосновательно считал её одной из самых адекватных сотрудниц в этом чёртвом баре, но вот чрезмерное любопытство о личных темах не могло его не раздражать. — У нас и миссис Тутти — тоже постоянная клиентка. Но что-то когда она сломала запястье и не появлялась здесь две недели, ты ни разу про неё не вспомнила. — Я просто не обсуждала её с тобой, только и всего, — рассудительно добавила Кэра, явно не понимая, к чему тут вообще пошли разговоры о непричастных к случившейся тремя днями ранее ситуации людях. — К тому же миссис Тутти — или, как мы с ребятами её в шутку называем, — Тутти-Фрутти-Проститутти — та ещё карга. Во-первых, она абсолютно не умеет вести себя с официантами и постоянно нас оскорбляет. Во-вторых, сын у неё такой же идиот. Представляешь, человеку тридцать три года! А он, вроде как, целыми днями сидит за компьютером, играет в онлайн-игры и, говорят, ещё каким-то секретным магазином с наркотиками владеет. Ни жены, ни детей… Как можно так жить? — Действительно, как можно? — Обиженно рыкнул ей Хэнк, откидывая нож для цедры в сторону и чуть было не сбивая стоящий рядом с локтем бокал. — Вот ума не приложу, каким надо быть неудачником, чтобы аж — ого-ого — в тридцать три года жить без жены и детей. Дай угадаю, он, наверное, ещё и по уши в долгах, да? Вот же раздолбай, да чтоб ему пусто было! Ты давай это… ещё походи, поузнавай, кто тут у нас в таком возрасте остался один. Мы потом с тобой список составим, на стену повесим. Сделаем этакую доску позора. — Ну Хэнк, ну я же не тебя имела ввиду, — ласково прощебетала девушка, по-дружески приобняв Хэнка за сильное плечо. — Ты же в разводе, а это другое. То есть ты уже прошёл этот этап. К тому же… у вас там вроде с Коннором что-то наклёвывалось, да? Если вы помирились, значит у вас всё в этом плане хорошо, да? Да? Или я не права? — Тебя это не касается. Пожалуйста, не лезь в мою личную жизнь, — ответ прозвучал категорично, пусть и со своей первоначальной задачей не справился. Кэра попросту трактовала услышанное не как подразумевавшееся «отъебись», как по-фальшивому завуалированное: «Я не буду с тобой это обсуждать, потому что я стесняюсь». — Да бро-о-сь, я никому не расскажу. Клянусь! — Она торжественно согнула левую руку, вскидывая раскрытую ладонь к уровню своих ушей. — Давай, не юли. Что у вас там произошло? Обещаю, сказанное останется только между нами. — Это уж точно не твоего ума дела.       Спасение пришло откуда не ждали. Стоило только Хэнку попрощаться со всякими светлыми надеждами на спокойный вечер, как точку в их с Кэрой разговоре поставил другой, чуть более строгий и хриплый голос. На том самом месте, где парой секунд назад никого ещё не предвиделось, вальяжно водрузился приодетый в глаженную рубашку Коннор. Спокойный, уверенный, но оттого не менее раздражённый Коннор, который громко щёлкнул пальцами и привлёк внимание работников индустрии гостеприимства на себя. Поочерёдно осмотрел их холодными уставшими глазами и, одарив Кэру самым недовольным и самым дотошным взглядом, на который только был способен, язвительно процедил: — Дорогуша, я так погляжу, у тебя совсем нет никакой работы? Или мне доложить твоему начальству, что вы тут личную жизнь посетителей обсуждаете на глазах у других постояльцев заведения? Окей, без проблем. Давай тогда будем играть честно. Хочешь, я и о твоих тайнах расскажу? Или ты думаешь, я за всё это время так и не успел узнать, что там у тебя происходит? Как тебя домогался отец или как ты в восемнадцать лет сбежала из до- — Стойте! Простите, я вас не заметила! Пожалуйста, не надо! — Кэра наспех схватила с барной стойки первое, что попалось ей под руку и, прижав ношу к себе, послушно склонила голову. — Прошу прощения, я… я дико извиняюсь за свой проступок. Не надо больше ничего говорить! Я всё поняла, извините! Мне… мне надо идти работать.       И не успел Хэнк указать ей на явную ошибку в рабочем инвентаре, как Кэра спешно удалилась, пристыженно скрывшись где-то в тёмных уголках бара. «Ты меню забыла! Алкогольную карту верни назад!» — думал было крикнуть ей он, но учтиво промолчал, томно вглядываясь в сумрачные очертания заведения ещё несколько секунд. По делом, конечно, заядлой сплетнице, но всё равно как-то некрасиво вот так доходить до крайностей и озвучивать постыдные секреты прилюдно. Некоторые тайны должны оставаться без огласки, каким бы сильным оружием в словесной перепалке они бы не казались. «Домогался отец? Бедняга…» — Хэнк и подумать не мог, что его милая коллега могла столкнуться в своей жизни с такими ужасами. По определённым причинам в этом плане он ни разу не сомневался в словах Коннора, пусть и услышанное сильно контрастировало с его представлениями о прошлом Кэры. «А я ведь и не знал». В принципе, и не обязан был знать. Кэра не выглядела и не вела себя как девушка с проблемным прошлым, а потому не давала и повода для появления таких догадок. Значит они ни в коем случае не должны были быть обнародованы, если бы не вмешательство этого… вот этого вот. — Ну надо же, мы ещё с тобой толком и сойтись не успели, как ты уже тут трещишь об этом налево-направо, — Коннор надменно поправил манжеты на рубашке и, состроив на лице до необычного важное выражение, отчуждённо пробормотал: — Что, похвастаться решил? Потрясти мной как трофеем? — Ага, уже и праздник закатил, — точно в той же манере ответил ему Хэнк, кивая на оставленный кем-то из посетителей воздушный шарик. — Вон, видишь? Зал уже украшаю. Погоди, сейчас ещё и оркестр прибудет. Танцы начнутся, торт подвезут.       Очередная глупая шутка, хотя на этот раз Коннор отреагировал на неё совершенно иначе. Он больше не казался таким возмущённым и даже не пытался гнуть свою точку зрения, жестоко обрубая любые попытки замять ситуацию юмором. Наоборот, после забавного уточнения про неуместные декорации в баре, паренёк мигом переменился в лице и, казалось бы, позволил себе принять услышанное на веру. Скромно улыбнулся, убрал с угрюмого лица всё, что могло бы выдавать в нём обиду и, позабыв обо всех былых недосказанностях, приветливо склонил голову. Так плавно и искренне, что у Хэнка даже возник мимолётный диссонанс. Казалось, что перед ним появился совершенно другой человек. Простой, наивный, добропорядочный, кто банально не способен на иное кроме как положительное проявление эмоций. И не может кто-то один быть настолько разным. Настолько до неприятного суровым и пугающим и одновременно с этим настолько притягательным. Коннор улыбался, но улыбался только ему. И Хэнку казалось, что как раз эта улыбка и была его самой ценной наградой за весь пройденный путь невыносимых страданий. — Ой, да брось. Обсуждай с кем захочется, я не против. Пусть каждая замарашка в этом баре знает, кому принадлежит твоё сердце, — смакуя каждое из произнесённых слов, Коннор лукаво заёрзал за барной стойкой. — И раз уж у нас с тобой тут, как ты выразился, наступил праздник, то давай пропустим горячее и перейдём прямиком к алкогольным напиткам. Будь так любезен, бахни мне немного вискарика. Моего любимого. — Вискарика? Без проблем, — равнодушно пожал плечами Хэнк, укладывая рядом с Коннором тарелочку свеженарезанных лимонов. Далее он без колебаний взял с полки красивую стеклянную бутылку, ополоснул близ стоящий стакан и на глаз плеснул туда двести грамм янтарной жидкости. После всех проделанных махинаций уверенно придвинул заказ к Коннору, который, в свою очередь, не приметил ничего необычного и щедро отхлебнул получившийся напиток. — Что за?.. — Проглотить выпитое за раз не получилось. Покрывшись нервной испариной, Коннор надрывисто закашлялся, после чего с подозрением прищурился и настороженно принюхался к содержимому стакана. — Хэнк, ты, кажись, опять перепутал напитки. Это же яблочный сок! — Да, яблочный сок, — невозмутимо подтвердил Хэнк, заверив сказанное уверенным кивком в сторону полки с напитками без содержания спирта. — Ты уж прости, но алкоголь — это последняя дрянь, в которой нуждается твой организм после всего случившегося. К тому же ты сам дал мне полное право следить за твоим здоровьем, а значит я, в свою очередь, буду делать всё от себя зависящее. — Чего-о-о? — Коннор очевидно принял услышанное за нахальство. Угрюмо поджав губы, он буквально выдернул из кармана мятую пачку сигарет. — Ты что, решил из меня трезвенника сделать? — Нет, но пока что твоей нервной системе нужен перерыв. — На достигнутом никто останавливаться не собирался. Бесстрастно склонившись ближе, Хэнк осторожно выхватил супер-лёгкий «Кент» из чужих пальцев. — Сигареты тоже изымаю. Советую перейти на никотиновые пластыри. Они и дешевле, и полезнее. — Тиран! Душегуб! Мучитель! Ты не посмеешь так со мной поступить! — задохнулся от возмущения Коннор, понимая, что подобные проявления заботы переходят все границы допустимого. — Хэнк, это уже абьюз! Это… как его там? Моральное насилие! Ты не можешь так со мной поступить. Ты меня… третируешь! Притесняешь моё достоинство! Да и не могу я вот так просто бросить курить. Сигареты нужны мне, чтобы работать. Чтобы думать, в конце концов. Ты мне такими же темпами мог бы и вовсе запретить дышать. — Все курильщики так говорят. Не ты первый, не ты последний, — морализаторским тоном заверил его Хэнк, безразлично запихивая пачку в карман своих штанов. — Не боись, привыкнешь. Я же вот бросил. — Бросил? Погоди, ты что, тоже курил? — судя по недоверчивому выражению лица, озвученные сведения Коннору показались пустышкой. — Ага, так я и поверил. За дурака меня не держи. Ты ведь у нас весь такой правильный, весь такой против всего плохого. Хрена с два я куплюсь на эти байки. Уверен, ты и сигареты правильно держать не умеешь. Сжимаешь их, поди, как чайную ложку для сахара. — Это с чего ты так решил? — Представленный Коннором образ вызвал на губах Хэнка скромную усмешку. Он, конечно, никогда не хвастался перед другими своими достижениями по борьбе с зависимостями, но даже и подумать не мог, что люди видят в нём настолько образцового гражданина своей страны. Показательно правильного и неспособного впустить в свою жизнь пагубные привычки. — Я начал курить ещё во время обучения в полицейской академии и бросил спустя аж целых семь лет. Иногда, конечно, в тяжёлые дни могу себе позволить одолжить у коллеги одну сигарету, но редко. Дай Боже раз в полгода, а то и ещё реже. Однако я никогда не позиционировал себя как ценителя ЗОЖ. Мне и фастфуд нравится, и алкоголь я вместе с тобой пил. Так откуда пошли мысли про мою безгрешность? — Да ну? Быть может есть что-то, чего я ещё о тебе не знаю? — Нащупав любопытную тему для разговора, Коннор заинтересованно подпёр подбородок ладошками. — Давай, раз уж решился меня чинить, то и сам выворачивай все-все-все свои секреты. Колись, какими пакостями ты ещё успел перебаловаться. — Смотря, что конкретно тебя интересует, — инициировавший эту игру Хэнк добровольно позволил подцепить себя на крючок. Правда, без особого энтузиазма, ибо вскрывать все свои былые пристрастия ему не очень-то хотелось. Много чего постыдного в жизни успело произойти и если уж начинать рассказывать о каждой смущающей мелочи, то никакого терпения не напасёшься. В принципе, ничего ведь не мешало ему соврать, так? Возможно, но кем бы Хэнк тогда был? Лицемером! Гнусным обманщиком, взявшим на себя право свободно переписывать чужие устоявшиеся привычки и при этом играющим в заядлого святошу, покрывающего собственные пороки. К тому же, разве не они оба решили, что пришла пора начать друг другу доверять? А если так, то вполне логично, что на открытое желание сделать своего партнёра чуточку лучше, Хэнк должен был ответить взаимностью. Пусть и такой постыдной. — Дурь курил? — Коннор начал своё нападение. Выплюнул первое, что пришло ему в голову и, видимо, понадеялся, что снаряд прилетел точно в цель. — Ни разу, — честно ответил Хэнк, без труда увернувшись от выстрела. Убедившись, что никого из греющих уши клиентов нет рядом, он поддался искушению пробудить в себе азарт. — Мимо, давай дальше. — А проституток? Проституток снимал? — с двойным усердием надавил Коннор, стремясь подступиться к истине со всех возможных сторон. — Может, занимался с кем-то из них сексом бесплатно? В обмен на обещание не сажать за решётку. — Не-а, — всё также честно ответил Хэнк, но чуть погодя даже немного оскорбился. — Охренеть, ты за кого меня принимаешь? Давай без подобной чуши. — Окей, окей… тогда, может, групповой секс? — Коннор сдаваться не собирался. Взявшись метать догадки со всех возможных сторон, он только тщетно тратил попытки и с каждым разом казался всё более и более разочарованным. — Или какие-то сектантские практики? Демонов вызывал? Состоял в субкультуре? Хиппи? Эмо? Готы? Нет? Панки? Тоже мимо? — И не близко, — равнодушно пожал плечами Хэнк, попутно поражаясь настолько богатой фантазии. — Откуда ты всё это повытаскивал? Я что, создаю и такое впечатление? — Ну а что ещё-то? — уныло завыл Коннор, прервавшись разве что на то, чтобы промочить горло остатками яблочного сока. — Я уже и не знаю, что придумать. Ну дай хоть какую-то подсказку, а то я с ума сойду! Что там было? Ты не платил налоги? Обрюхатил на стороне какую-то женщину? Тайно мастурбировал женскими трусиками? Фотографировался для порно-журнала? — Э-хе… — Видит Бог, Хэнк не хотел реагировать на последнюю догадку настолько открыто. Да и не имела она прям такого уж отношения к действительности. Пролетела по касательной, с лязгом поцарапав металлическое дно. — Погоди, чего? — не веря своим ушам, Коннор энергично дёрнулся вперёд. Он борзо отпихнул в сторону пустой стакан и чуть ли не перемахнул через разделяющее их препятствие. — Такое правда было? Не верю! Я ведь… я столько информации про тебя перебрал. И точно узнал бы, снимайся ты в каком-нибудь порно-журнале! — Ну, не совсем… это был не порно-журнал, как ты выразился, — поспешил сгладить углы Хэнк, придавая неожиданным фактам из своей биографии куда более тёплые тона. — Пойми меня правильно. Я учился в колледже, жил отдельно от родителей, а денег с подработок не хватало. А я ведь того… увлекался баскетболом. Хотел купить себе в комнату телевизор, чтобы смотреть профессиональные матчи. Телефонов ведь тогда таких не было, мобильного интернета практически тоже. Единственным вариантом оставались спортивные бары, но сам понимаешь. Там не особо ждут бедных студентов, занимающих места по несколько часов и раскошеливающихся только на один стакан пива. — Ты мне давай тут мозги не пудри, — поспешил вернуть его в реальность Коннор, суетливо хлопнув ладошками. — По существу! По существу говори! — Ну да… и, короче, один мой знакомый предложил мне сфотографироваться для какого-то там женского календаря от журнала «Playgirl». Никакой откровенной порнографии, фото строго по пояс. Но с обнажённым торсом. — Вспоминая о том, как ему пришлось прикусить полы своей же футболки ради удачного снимка, Хэнк вяло покрылся мурашками. Не от приятных впечатлений, а скорее от осознания того факта, что даже спустя двадцать с лишним лет ему приходится кому-то об это рассказывать. — Естественно, я не озвучивал своё настоящее имя. Пришёл, сфоткался и получил деньги наличкой. В целом, заплатили вполне себе не плохо. На небольшой телевизор хватило с лихвой. — А почему ты мне раньше об этом не рассказывал? — Коннор больше не спрашивал с изумлением. Теперь в его звонком голосе слышался неподдельный и насыщенный восторг, переплетённый с крохотными крупицами зависти. — Где можно найти этот календарь? Где купить? У тебя он ещё остался? — Коннор, успокойся, — тут же остудил его пыл Хэнк, чувствуя себя в большей степени неуютно от такого напора. — Я рассказал об этом только ради того, чтобы отвлечь тебя от мыслей о сигаретах. Да и календарь этот выпускался двадцать шесть лет назад. Теперь ты его нигде уже не достанешь. К тому же я не уверен, что они вообще хоть где-то сохранились. Разве что в качестве макулатуры под каким-нибудь мусорным ведром. Себе же я его тем более не покупал. Да и нахрена? Чтобы вся студенческая общага знала, чем я там на телек зарабатывал? — Сохранились или не сохранились, с этим уж я сам как-нибудь разберусь, — решительно бросил Коннор, в попыхах вытаскивая из кармана телефон и, судя по всему, выстрачивая себе в заметках напоминание. — Господи, Господи, Господи… я обязан это увидеть! Не усну теперь, пока не увижу. Это же ахуенно, Хэнк! Ты был моделью! Для «Playgirl»! Я, конечно, в конце девяностых только родился, но даже я о нём слышал. Его же чуть ли не треть женщин Америки выписывала. Туда приглашали только самых горячих мужчин. — Это был календарь, в журнал я не фотографировался, — тут же поправил его Хэнк, пытаясь согнать с лица краску. — Да и придаёшь ты этому слишком много значения. Было и было, какая уже разница? Я даже рад, что никто меня после этого не узнал. Только спустя пять лет до меня допёрло, насколько сильно я тогда сглупил. И до сих пор об этом жалею. Не дай Бог правда бы вскрылась… меня бы на смех подняли! — За что? За то, что ты в свои двадцать имел настолько потрясающую внешность, что тебя позвали ею покрасоваться? Брось, — захихикал Коннор, игриво стреляя глазками. — А я вот возьму и откопаю этот календарь. Будет надо, поставлю на уши весь город и у кого-нибудь перекуплю. Вырву оттуда только твою фотографию и повешу себе на стену. Скажи, каким месяцем ты там был? — Коннор, не вздумай! — А вот в последнем Конноровском обещании Хэнк уловил чуть ли не открытую угрозу. Ему настолько не понравилась идея оказаться в центре упомянутых событий и впоследствии увидеть свою непристойную юношескую фотографию на чужой стене, что он не сумел сдержать эмоций. Ладно ещё какие-то там незнакомые ему одинокие дамочки девяностых — хрен бы с ними. Он их не знает и знать не желает, чего не скажешь о человеке, с которым он добровольно вступил в порядочные романтические отношения. Эта позиция была непреклонна и чтобы вдолбить её в чужой поплывший от восхищения мозг, Хэнк уверенно склонился вперед, после чего схватил Коннора за запястье. — Вот честное слово, я за себя не ручаюсь. Только попробуй куда-то это вывесить. Пусть даже на свою собственную стену. — И? И что ты мне сделаешь? — надменно пробормотал Коннор, вскидывая голову так, будто на неё вот-вот должна была водрузиться корона. Весь его былой пафосный вид вернулся, однако в глазах так и продолжали мерцать огоньки. — Я свободный гражданин своей страны. Имею право скупать любые печатные изделия, не нарушающие наших законов. И также имею право пользоваться ими по своему усмотрению. Никакой полицейский произвол терпеть не стану. Календарь был в открытой продаже? Был. Значит я имею полное право его приобрести. — Коннор, только попробуй… — грозно повторил Хэнк, усиливая свою хватку до такой степени, что Коннор робко выронил телефон. — Клянусь, я тебе так всыплю… — Как? Как всыплешь? — яро подначивал его собеседник, желая довести идею до её грандиозного завершения. — Или ты просто пугаешь? Просто делаешь вид, что способен довести свои угрозы до дела? — Так всыплю, что ты потом сидеть не сможешь, — а вот эти слова донеслись уже с откровенным рыком. Хэнк резво дёрнул Коннора на себя, минимизируя между ними дистанцию до неприличного. — Так всыплю, что спать будешь только на животе. И встать не сможешь до тех пор, пока я не разрешу тебе встать. А будешь много пиздеть, я и вовсе не постесняюсь вернуться к теме нашего утреннего разговора и заткнуть твой рот тем, чем обещал заткнуть. Понял меня?       Хэнк хотел быть угрожающим. Пытался быть угрожающим. Одно только понимание того, что некоторые самые постыдные факты из его жизни могут в два счёта визуализироваться в реальности вызвало внутри его нервов нехилый всплеск. И говорил он открыто агрессивно, не скрывая своих намерений припугнуть. Без явного рукоприкладства или самой идеи действительно совершить обещанное. Всё это — не более, чем пустой трёп. Угрожающий, но пустой. И таким он обязан был бы оставаться, если бы Коннор отреагировал соответствующе. Тревожно кивнул или попытался дёрнуться. Банально проявил то самое опасение, которое можно было с лихвой трактовать как очевидное: «Я всё понял. Пожалуйста, не надо, я боюсь». Вот так должен был отреагировать Коннор. Но Коннор не испугался. Коннор лишь густо покраснел и состроил на своём лице такое живое выражение, от которого уже Хэнку пришлось в спешке отдаляться назад. Оно было взбудораженным. Оно было умоляюще выпрашивающим. До такой степени взволнованным, будто Коннор уже точно решил, чем он займётся после работы. Уже не столько из-за личного интереса, сколько из-за потребности заставить Хэнка совершить обещанное. — Обещаешь? — сбито пролепетал он, медленно облизнув верхнюю губу. — Я… — Хэнк проиграл. Эта битва велась не на том поле боя, на котором он хотел провести её изначально. И правила игры оказались совершенно иные. Настолько, что у него попросту не было шансов вырваться в лидеры или хотя бы сравнять счёт. А всё, чем оставалось заниматься оставшемуся в лузерах участнику — это страдальчески признать своё поражение и попытаться выйти из поединка. Или понадеяться, что в него войдёт тот, кто поможет завершить матч без объявления результатов. — Я хуею с вас двоих, честное слово. — Мудрый, добрый и самый потрясающий на свете человек — а также по совместительству владелец «Смеха Питера» — мистер Бёркман раздражённо прокашлялся. Когда и как он оказался рядом — вопрос открытый. Но это было не важно. Важно лишь то, что такой благородный и статный мужчина сумел как нельзя вовремя вмешаться в разговор и предотвратить дальнейшее развитие событий. — Ребят, я, конечно, очень рад, что вы помирились. Вот правда, рад всем сердцем. Но, прошу вас, давайте без пошлостей в моём баре. Вы… вы что вообще вытворяете?       Внезапное появление третьего человека смогло ненадолго привести Коннора в чувства. Весь его былой запал испарился прямо на глазах, а на пустом месте воцарилось то самое деланное безразличие. Обделённо фыркнув, он лишь понимающе кивнул и спокойно уселся обратно на свой стул, после чего устало уронил взгляд на покоящуюся в его непосредственной близости пепельницу. Чуть погодя, пару раз похлопал себя по пустым карманам в надежде отыскать сигареты, но, видимо, вспомнив, кто стал виновником их пропажи, обратил своё негодование обратно на такого же отстранённого Хэнка. Бдительно покошмарил его непрерывающимся вниманием ещё несколько минут, однако, когда с хмурого на хмуром лице больше не осталось и намёка на былой смущённый румянец, Коннор решил не оставлять оборванный разговор на полуслове и ловко перевёл его в совершенно неожиданное русло. — Так, значит, ты у нас сильно бьёшь? И как? Часто приходилось дубасить преступников? — не казалось, что вопрос, заданный скорее ради желания разрядить паузу, действительно разжигает в Конноре маломальский интерес, но всё же… всё же он зачем-то решил его обсудить. — Ну да, приходится. Поверь, далеко не по моему собственному желанию, — непринуждённо сообщил ему Хэнк, протягивая новоприбывшей гостье заказанный ранее капучино. — Иногда люди понимают только язык силы. Но это не значит, что я хочу на нём разговаривать. — Я тебя не осуждаю, ситуации бывают разные. — Прозвучало карикатурно понимающе. Коннор очевидно знал, что он должен был ответить на такую новость, вот только вся его ломанная интонация так и норовила превратить слова поддержки в неприкрытую иронию. — Недавно в интернете видел, как ты проводил задержание Шона Смита. Помнишь? Того чувака, который два года назад бегал по торговому центру и грозился взорвать его через пару дней. — Да как тут такое забудешь? — невесело прыснул Хэнк, вспоминая тот странный случай. Шоном Смитом оказался сорокалетний наркоман, который, как впоследствии оказалось, не имел при себе ни взрывчатки, ни знаний по её изготовлению. Обычный обдолбанный идиот, возомнивший себя Богом и загоревшийся желанием попугать народ средь бела дня. — Притом я изначально был уверен, что он просто придуривается. Было даже забавно. Правда, когда этот придурок закинулся очередной дозой грибов и попытался напасть на проходящих мимо детей, стало не до шуток. — Да, куча зевак загрузила на Ютуб запись тех событий. И это если не считать прямую трансляцию от Фокс Ньюз. — Твёрдо заверил Коннор, с энтузиазмом вспоминая увиденные репортажи. — Ты потом его мордой в пол пригвоздил, когда он кинулся уже на тебя. Помнится, даже тогда он не хотел лежать смирно и несколько раз попытался укусить тебя за палец. — Было дело. А потом я его левой! Вот так! — Хэнк наотмашь двинул рукой по воздуху. Резво, уверенно. С очевидной улыбкой на руках, однако скорость, с которой он проделал данный жест, заставила Коннора нервно прикусить губу. — Ты его там, случаем, не убил? — нервно пропыхтел тот, отодвигаясь на край исцарапанного стула. — Живой хоть? — Да живой, конечно, что за вопросы? Ты думаешь, я буду целенаправленно убивать человека? — Хэнк озадаченно вскинул бровь. И если поначалу его риторический вопрос казался скорее суровой констатацией сухого факта о том, что Хэнк способен видеть грань между суровым задержанием и целенаправленным покушением на убийство, то последующее замечание придало обстановке горькое послевкусие. — У нас в полиции с этим строго. Невооруженных преступников убивать незаконно. — А вооруженных? — Коннор нервно усмехнулся. «Тут как в анекдоте о нюансах». Если вдаваться в тонкости, ситуация приобретает совершенно иной оттенок. Предполагалось, что Хэнк попытается отшутиться. Но Хэнк отшучиваться не спешил. — Вооруженных можно. Я тебе даже больше скажу, нам позволено открывать огонь на поражение в том случае, если наличие оружия у подозреваемого только предполагается. — Так, погоди-погоди. Это же глупо! — Коннор задохнулся от возмущения. — А если бы ты пытался задержать меня? И предполагалось, что у меня при себе оружие? — Я бы тебя убил, — сухо ответил Хэнк.       Пауза после этих откровений оказалась давяще пугающей. И выражение на лице Коннора Хэнку не понравилось. Нет, понятное дело, что откровенные признания в таких вещах — это не лучший способ окончить дружескую беседу, но ведь Хэнк говорил честно. Он не придумывал и не гиперболизировал как в прошлый раз. Наоборот, ответил бесстрастно. Не потому что выпендривался, а потому что констатировал истину. «Это ведь очевидно! — так и вопил голос логики, не понимающий, как Коннор может быть настолько невежественно глупым. — Любое промедление может стоит полицейскому жизни! Почему ты этого не понимаешь?» Но Коннор явно не понимал, о чём свидетельствовал нескрываемый ужас на его побледневшем лице. «Вот так ты должен был смотреть на меня в прошлый раз, — подумал Хэнк, готовясь хлопнуть себя ладонью по лицу. — В чём твоя проблема, парень?»       Впрочем, проблемы были далеко не у Коннора, и Хэнк понял это только тогда, когда стало слишком поздно для объяснений. Не обратив внимание на детали, он очередной раз упустил момент, когда разговор о глобальном перетёк в вопрос межличностных отношений. Дискуссия, пустившая свои корни в общие порядки работы в полиции больше не затрагивала проблем, связанных с гуманным отношениям к подозреваемым. Теперь она — хрен знает почему — углубилась в иные, уже более приватные рассуждения о действиях, не имеющих никакого отношения к правилам задержания преступников. Коннор больше не спрашивал: «Почему ты обязан стрелять в тех, кто не стреляет в тебя первым». Коннор открыто уточнял: «Что было бы в моём случае?» И конкретно здесь уже не оставалось места для строгих регламентов правоохранительных органов. Честный ответ, каким бы правильным с точки зрения конституции США он не был, жёстко пересекался с вопросами сострадания и будто бы ставил перед Хэнком неразрешимую дилемму. Что для него важнее? Работа или любимый человек? Чему он бы отдал предпочтение, столкнись с настолько до ужаса неправильным выбором? — То есть я имею ввиду, если бы ты был вооруженным преступником. Это же не имеет ничего общего с действительностью, — Хэнк нервно засмеялся, тем самым желая как можно скорее оставить всякие попытки дать для себя чёткий ответ. — Ты спросил, я ответил. Глупая ролевая игра, чего ты так напрягся? — Ты бы убил меня? — настороженно пробормотал Коннор, всё ещё не веря в услышанное признание. — Если бы ты был вооруженным преступником! — чуть ли не крикнул ему Хэнк, от безысходности стукнув ладонями по барном стойке в аккомпанемент играющей в баре песне. — А если бы ты был гамбургером, я бы тебя съел. Понимаешь о чём я? Если бы был воришкой, я бы тебя оштрафовал. Был бы комаром — я бы тебя прихлопнул. То есть это абсолютно абстрактные представления и они никак не влияют на реальность. В самом деле, зачем ты вообще задаёшь такие вопросы?       И правда. Изначально Хэнк ответил без промедлений лишь только потому, что хотел подыграть дурацкому воображению Коннора. Но Коннор не преступник. И тем более не вооружённый преступник, который оказывает яростное сопротивление при аресте. Очевидно, в такой ситуации он никогда не окажется, а значит и переживать ему не о чем. Хэнк никоим образом не хотел и не мог посягать на его жизнь, о чём он всячески пытался сказать, да разве его хоть кто-то слушал? Нет, как об стенку горох. Коннор больше не сказал ни слова и только продолжал смотреть на него такими глазами, будто воочию лицезрел, как его ненаглядный полицейский своими же руками придушил слепого беззащитного щенка. «Я опять всё проебал, да? — подумал Хэнк, отвешивая себе мысленный подзатыльник. — Каждый. Ёбанный. Раз. Стоит только нам хоть немного наладить отношения, как я всё порчу. Ну что за хуйня-то такая? Давай, Хэнк, соберись. Не позволяй дурацким фантазиями нарушить весь ваш прогресс. Сделай что-нибудь. Всё, что угодно». — Коннор… — Идея пришла в голову сразу, как только Хэнк взялся перебирать варианты. Положение было критическим и то, насколько поспешной она была, компенсировалось её неоспоримой эффективностью. Последняя козырная карта, которую пришлось разыграть только по той причине, что других мастей в колоде не осталось. — Я… хочу кое-что попробовать. Можешь посидеть смирно? — Что именно? — подозрительно брякнул Коннор, никак не желая менять своё обеспокоенное выражение. — Треснешь меня? Или ещё чего похуже? — С чего бы? — Хэнк не поддался на провокацию. Наоборот, планируя довести свои порывы до победного конца, он настойчиво процедил: — Нет, Коннор… просто замри, хорошо? Буквально на пару секунд. Я не сделаю ничего плохого.       Коннор скептично промычал, но просьбу выполнил. Неуклюже плюхнувшись грудью на барную стойку, он деловито зацепился пальцами о противоположный край лакированного бортика и демонстративно обмяк, всем своим видом крича: «Ну дальше что?» Да ничего такого. Придуривается и хрен бы с ним, Хэнк отреагировал на такие выкрутасы лишь нерешительным вздохом, из которого так и сочилось снисходительное: «Я сам знал, с кем имею дело». Пусть хорохорится сколько душе угодно, больше удивляться подобным бунтарским наклонностям не было сил. Поэтому, предварительно оглядевшись по сторонам, дабы не оказаться в центре внимания каких-нибудь пьяных зевак, Хэнк решительно кивнул. Не кому-то конкретному, а скорее самому себе, дабы уже публично дать добро всем дальнейшим действиям и в будущем не поддаться соблазну списать их на какие-то больные порывы фантазии. «Либо сейчас, либо никогда!» — в глубине души скомандовал он и, поклявшись себе не придавать случившемуся чересчур много значения, осторожно вытянул правую руку, после чего прикрыл Коннору глаза. — Что ты делаешь? Зачем? — удивился тот, но, тем не менее, продолжал послушно сидеть на месте.       Хэнк не ответил. Не хотел лишний раз попусту тратить время и отсрочивать неизбежное пустыми оправданиями. Вместо этого он лишь очередной раз поблагодарил дизайнерскую задумку «Смеха Питера» за её непосредственное следование теме «лоу-лайт» и, малость склонившись ниже, осторожно поцеловал Коннора в уголок губ. В самый уголок, не желая торопить события и переходить черту. Но поцеловал достаточно медленно. Так медленно, что в процессе мог отчётливо посчитать, сколько ударов о грудную клетку совершило его тяжело бьющееся сердце. Настолько медленно, что даже Коннор сперва не понял, что конкретно происходит и вопрошающе вскинул брови, никак не ожидая решаясь прервать происходящее бестолковыми уточнениями. Так он просидел все последующие пять секунд, пока Хэнк уже самолично не выпрямился вновь и не вернул удивлённому бедолаге возможность оценить обстановку своими глазами. «Ну вот, вроде всё не так плохо», — подумал он, чувствуя, как щёки заливаются краской. Да, всё было вполне себе нормально. До тех самых пор, пока до Коннора наконец не дошло, что же конкретно случилось в момент его добровольного бездействия и пока он, потерпев крах во всех своих попытках подобрать слова, прямо-таки не свалился с барного стула на грязный деревянный пол. — Ты в порядке? — обеспокоенно бросил ему Хэнк, привставая на цыпочки и пытаясь разглядеть, не ушибся ли тот. — Я? Я… — Но Коннор выглядел слишком взволнованным, чтобы говорить. Настолько, что различимая даже на фоне тусклых огней дрожь смогла без проблем описать его текущее состояние, подкреплённое лишь последующими: — Кажется, я умер…

***

      После скорейшего, без преувеличений, побега из бара всю последующую ночь Коннор, невзирая на апатию от таблеток, провёл в поисках того заветного календаря, о котором ранее упомянул Хэнк. Не смыкая слезящихся от усталости глаз, он потратил множество мучительных часов, выискивая нужное ему издание по всем доступным онлайн-магазинам. «Амазон», «eBay», «Таргет», «Волмарт» и многие другие представители сетевой торговли стали его ближайшими союзниками в этом нелёгком деле, представив на глаза весь былой ассортимент от «Playgirl», среди которого числились всё, что только могло приглянуться множественной аудитории в лице одиноких домохозяек средних лет. Честно говоря, Коннор ещё за всю свою жизнь не видел такого обилия мужских причиндалов, однако он всячески подбадривал себя истиной, что любая вожделенная цель достойна неимоверных препятствий, пусть даже состоящих исключительно из омерзительных кадров с разного рода огрызками. Но если по началу откровенные фотографии с далеко не самыми симпатичными мужчинами доставляли лёгкий дискомфорт, то постепенно Коннора начало от них подташнивать. «Члены, члены, члены. Опять члены. Я в ахуе, какими же надо быть озабоченными людьми, чтобы добровольно выписывать весь этот рассадник похоти?»       Благо, область поисков не затрагивала всё обилие когда-либо выпущенных журналом товаров. По собственной недальновидности Хэнк самолично упомянул, что снимок был сделан около двадцати шести лет назад, что значительно способствовало выборке изданий и задавало нужные временные рамки, среди которых уже можно было пролагать себе дорогу для исследований. Трудности, разве что, произрастали из отсутствия актуальных предложений, ибо новых экземпляров по очевидным причинам в ассортименте не было, а старые уже давным давно скупили. Но Коннор не собирался сдаваться и спустя четыре часа тщетных попыток нарыть для себя пусть даже потрёпанную версию календаря, он таки смог связаться с одной приятной дамой, которая согласилась продать ему разыскиваемое сокровище. Само собой, не в единственном формате, а только оптом, включая целую серию из журналов того периода. «Сами понимаете, только так я могу от них избавиться», — написала она, но Коннор торговаться не стал. Добросовестно согласился с условиями и спустя тридцать минут от момента свершение покупки уже благодарно тряс ей руку.       Таскать с собой макулатуру — дело неблагодарное. Стоило Коннору только свернуть к ближайшему мусорному баку, как оба пакета с бесценными для кого-то изданиями полетели прямиком к гниющим на холоде продуктам. Единственное, что действительно имело значение в тот момент — это пожелтевший со временем календарь, донести который до дома попросту не хватило терпения. «Я должен посмотреть. Должен увидеть его!» — нетерпеливо повторял про себя он, забредая в расположенную по пути кофейню, в которой занял самое непримечательное место и, наспех заказав яичницу, принялся бодро листать страницы. Первым пошёл январь, потом февраль, март, апрель, май и так прямиком до ноября, а знакомого лица как нет, так и не было. «Ёбанный в рот, только не говорите мне, что я что-то перепутал, — печально прошептал Коннор, вглядываясь в каждое из запечатлённых на фотографиях тел. — Неужели он меня обманул? Или случайно перепутал даты?» Предположений было множество, да только ни одно из них не вселяло должной надежды. Какая вообще разница, по какой причине могла произойти ошибка? Последствия ведь всё равно оставались темы же — Коннор, чуть ли не плача, уже мысленно прощался со всякими планами лицезреть одно из самых невероятных зрелищ в своей жизни. А столько было ожиданий, столько стараний. «И всё блять насмарку!» — не скрывая истерики подумал он, буквально дёргая предпоследнюю страницу и разрывая «мистера ноябрь» пополам.       И тут у Коннора спёрло дыхание. На последний, чуть погнувшейся от неравномерного давления, странице был Хэнк. Настоящий Хэнк! Пусть и очень молодой, но Коннор мог поставить на кон свою жизнь — он не ошибается. Те же черты лица, те же светлые локоны и та же ехидная усмешка, которую тот умел временами выдавать и которая, порой, раздражала Коннора похлеще рекламы, впихнутой посреди интересного сериала. «Вот же козлина, ты, оказывается, способен так улыбаться не только когда открыто надо мной издеваешься», — досадливо прошептал он, не чувствуя при этом ничего, помимо перепирающего изнутри счастья. Глядишь, вот-вот готов был запищать от радости, подобно маленькой девчушке, получившей от Санты котёнка на Рождество.       Никаких преувеличений, никаких приукрашиваний. Вот он, любуйтесь! Молодой, двадцатилетний, чертовски сексуальный Хэнк, красующийся под лаконичным словом «декабрь». Гордый, энергичный, уверенный в себе парень, который ещё не столкнулся со всеми трудностями работы в полиции и оттого способный открыто продемонстрировать те самые качества, которые в будущем будет скрывать от всего мира. Поза, осанка, мимика — всё это настолько притягивало к себе внимание, что Коннор даже не мог заставить себя вовремя моргнуть. «А как же взгляд? Ни в коем случае не забывайте о взгляде!» Пожелтевшая от минувших лет бумага скрывала за собой всю фантастическую голубизну этих проницательных глаз, но даже не смогла затмить собой то, с каким нескрываемым вызовом Хэнк смотрел в объектив камеры. Нет, он не просто красовался перед будущей аудиторией, как делали все присутствующие на предыдущих страницах юноши. Он буквально вступал со зрителем в короткий невербальный спор, из которого последний просто не мог выбраться победителем. И не важно, на какую тему этот самый спор бы вёлся. Важно лишь то, что Хэнк уже в нём выиграл.       Отдельно стоило поговорить про внешний вид. Ещё на моменте начала своих активных поисков Коннору удалось узнать, что календарь вышел тематическим и был посвящён различным популярным видам спорта. Его скромному вниманию уже успели предстать футболист, тенист, хоккеист, бейсболист и прочие писанные атлеты, всячески корчащие из себя будущих звёзд Олимпиады. Хэнку же в этом плане до безумного повезло. Помнится, в баре он упоминал, что в те года активно интересовался баскетболом. Играл или нет — вопрос остаётся открытым, но, видимо, этой информации организаторам календаря оказалось достаточно, чтобы они пошли ему навстречу и нарядили в образ разыгрывающего защитника. Коннор в спорте смыслил на особо и даже в юношестве всячески избегал физических нагрузок, но не оценить то, насколько же Хэнку шла спортивная форма он попросту не мог. Пусть даже этой самой формы на том же Хэнке оказалось минимум.       Игриво прикусив полы собственной футболки, Хэнк откровенно демонстрировал всем желающим свой накачанный торс. Левой рукой он прижимал к себе упругий баскетбольный мяч, а правой предлагал зрителю бутылку минеральный воды «Айсберг». Судя же по присутствию наклейки с названием торговой марки, столь щедрое предложение скрывало за собой проплаченную рекламу от производителя. Коннор терпеть не мог нахально впихнутные продакт-плейсменты, но отчего-то именно в этом случае у него настолько пересохло в глотке, что он готов был купить целую сотню бутылок «Айсберга» и впоследствии порекомендовать её всем своим знакомым и родственникам. Даже отвлёкся на то, чтобы проверить расценки в магазинах, но, к своему сожалению, заметил, что производство данной минералки подошло к концу ещё в конце две тысячи пятого года.       «Пиздец, пиздец, пиздец… ну как ты мог скрывать от меня такое сокровище?» — Коннор медленно прошёлся кончиками пальцев по всей области запечатлённого на фотографии тела. Он понятия не имел, как выглядели родители Хэнка и откуда они были родом, но даже без этой малозначимой информации мог с уверенностью признать, что у тех были просто потрясающие гены, лучшие из которых оказались заложены в этом особенном человеке. Светловолосом, широкоплечем, невероятно красивом парне, а в будущем таком же красивом мужчине. Его холодные тёмно-голубые глаза, казалось, видели тебя насквозь, а лёгкая полу-улыбка на устах дразняще манила познакомиться. Отбросить все позывы разума, оставить позади восприятие скудной реальности и написать на обратной стороне странице «декабря» свой номер телефона.       «Я не понимаю. Правда не понимаю, как с такой внешностью можно было пойти работать… в полицию?» — от осознания того, как сильно Хэнк проебался в таком важном деле, Коннор чуть было не заплакал. В его умной, привыкшей к выбору лучших альтернатив голове попросту не укладывалось, как такой красивый человек, за которым наверняка толпами гонялись влюблённые девушки, сумел выбрать настолько неправильный путь и теперь по собственному желанию гробит то, чем его щедро наградила природа. Люди и с более страшными рожами добиваются невероятных высот в кино, становясь голливудскими знаменитостями, так почему Хэнк не пожелал себе такой судьбы? У него же были все шансы. Благодаря шикарной внешности, он без труда мог попытаться поступить в театральный университет и впоследствии начать сниматься в мировых блокбастерах на главных ролях. Понятное дело, что успеха никто не обещал, но ведь… ведь Хэнк даже не попробовал. Нет, он как последний идиот вцепился зубами в свою мечту пойти работать в полицию и всё это время так беспечно растрачивал свои природные данные за неблагодарным делом. «Если жизнь даёт тебе лимоны, надо делать лимонад. Лимонад, блять! А не давить их колёсами самосвала в надежде отмыть измазанные в грязи шины».       Что, скажете, это всего лишь пустые циничные предположения? Как бы не так! Вот взять, например, Коннора. Коннор всегда целиком и полностью считал себя излишне красивым, о чём также свидетельствовала его неописуемая популярность у противоположного пола. Но даже его гордая и практически непоколебимая самооценка заставляла безоговорочно признать, что если бы этот двадцатилетний Хэнк Андерсон решился устроить с ним состязание по пикапу, он бы однозначно подцепил куда больше девушек. И это не потому что он был красноречивее или раскованнее, а потому что он, чёрт возьми, был красивее. Был сексуальнее. Настолько, что если бы тот же молодой Хэнк, учись они в одном колледже, попытался прижать Коннора к стенке, то Коннор послушно дал бы ему это сделать. Покорно позволил нависнуть над собой сверху (ибо даже двадцатилетний Хэнк очевидно был выше ростом) и, возможно, согласился бы сходить как минимум на одно свидание. А ведь Коннор даже не гей! Но чем сильнее он уверял себя в этой правде, тем обиднее ему становилось от осознания того, насколько Хэнк пренебрегает своими физическими данными. Бесстыже продаёт их за дешёвые принципы в то время, как они стоят миллионы.       «Спокойно. Вдох, выдох». Выдернув страницу из календаря, Коннор бережно спрятал её в своём рюкзаке промеж тетради для важных заметок. Все оставшиеся фотографии были выброшены в стоящий под столом мусорный бак за ненадобностью. «Надо успокоиться. Надо взять себя в руки», — параноидально думал он, не в силах сдержать своих эмоций. Кофе нести никто не торопился, а эмоции заглушить хоть как-то хотелось. Как угодно, чем угодно. До такой степени, что Коннор взялся рыться в своём рюкзаке в попытках найти наушники и отвлечься на музыку. Но его привлекло нечто иное. Один из купленных оптом женских журналов, который, видимо, зацепился за календарь и угодил вместе с ним в рюкзак, а не на помойку к своим друзьям. Коннор собирался выбросить его к остаткам календаря, но чуть погодя решил, что можно скоротать время и почитать что-то из далёкого прошлого. Что-то из тех времён, когда он ещё не родился. Как оказалось, данное решение стало его фатальной ошибкой.       Спустя несколько страниц о новинках косметики тех времён, он перешёл к более пикантному разделу, в которых давались разного рода полезные советы для интимных отношений. О том, как соблазнить мужчину с помощью массажа или как приготовить ему такой ужин, от которого «будет стоять колом всю ночь». И в отдельной колонке Коннор наткнулся на секреты королевского минета. Читать ему не хотелось. Но он прочёл. По большей части ради желания сравнить, соответствовали ли тамашним высоким стандартам его дорогие подруги-эскортницы. Как оказалось, вполне. Кроме того, Коннору внезапно пришла в голове мысль. Не самая здравая на самом деле, но она провела прямую линию с их изначального утреннего разговора до грозной угрозе в баре. Прямо, прямо, прямо… прямиком к лампочке в голове, которая сперва показалось Коннору забавной. Забава впоследствии перетекла в любопытство, а любопытство в одержимость одной идеей. Идеей, ради которой он, так и не дождавшись кофе, бросился в сторону такси и, на ходу вспомнив подсмотренный ранее адрес, обозначил свою желаемую точку назначения. — Кто? Коннор? — После непродолжительного стука в дверь из образовавшегося зазора выглянул чуть взъерошенный Саймон. Судя по вскинутым бровям, столь раннее и вместе с тем неожиданное появление гостя его крайне озадачило. — Привет, а что ты тут делаешь? На часах восемь утра. — Привет. Прости, не спалось, — быстро отчеканил Коннор, не желая расписываться на оправдания. Лишь добродушно тряхнул рюкзаком и, выдавив на лице ободряюще-застенчивую улыбку, протянул распахнутую ладонь для рукопожатия. К сожалению, взаимности добиться он не смог. — Мне тут нужна твоя помощь кое-с-чем. Помнишь? Ты обещал мне услугу за то, что я тебя тогда выручил. — Выручил? Коннор, ты… — Саймон перебил себя на полуслове. Неслышно выругавшись в пустоту, он одарил приятеля раздражённым взглядом и лихорадочно почесал одно из перебинтованных запястьев. — Ладно, допустим. Допустим, выручил. И что дальше? Чего именно тебе понадобилось в такое время? Заказное убийство? — А, нет. Нет-нет-нет, убивать никого не надо, — Коннор легко засмеялся, как если бы услышал остроумную шутку. Но Саймон не шутил. И Коннор знал, что он не шутит. Смех был нужен не для того, чтобы подмазаться к центральному исполнителю своих планов, а скорее чтобы сбавить накал страстей перед тем, как озвучить истинную цель намерений. Классический приём, когда ты обескураживаешь собеседника повышенными ожиданиями, но впоследствии упрощаешь условия сделки и тем самым заставляешь её выглядеть привлекательнее на фоне всех предыдущих идей. — Поверь, я бы никогда не стал просить у тебя ничего такого ужасного! Никаких убийств или нарушений закона. И даже денег мне не надо. Там вообще сущая мелочь… маленький пустяк… — Коннор, говори прямо. Я знаю, как работает этот приём с заговариванием зубов, и со мной такое не прокатит. — Грубо обрезал Саймон, сводя на нет дальнейшие попытки создать благоприятный образ у невысказанной просьбы. — А, да… ну, в общем. Научи меня… — последующая половина предложения застряла у Коннора в глотке. Ему потребовалось приложить значительные усилия, чтобы сглотнуть сбивчивую формулировку вместе со слюной и впоследствии, приободрив сознание надеждами на лучшее, рьяно выплюнуть её наружу. — Научи меня отсасывать.       Пауза. Длинная такая, неприятная. Пробирающая до мурашек одним только своим присутствием, сопоставимым с полноценным нашествием Армагеддона. Оно и понятно, ведь просьба нетипичная и ждать на неё моментальной реакции в лице безоговорочного одобрения не стоит. Так и Саймон, который по началу даже и не понял, то ли ему послышалось, то ли это Коннор неясно выразился, ошеломлённо вскинул брови. Он прожёг друга подозрительным, не сулящим ничего хорошего взглядом и возмущённо скривил лицо, как если бы тот предложил ему вместе броситься под фуру. В голубых, полных негодования глазах так и читалось вычурное: «Ты чё, ебанутый?», хотя, судя по дрогнувшим губам, высказать столь исключительную догадку он не решился. Вместо того, очертив в воздухе дугу одними лишь зрачками, Саймон вымученно прокашлялся. Поразмыслив над услышанным ещё парочку секунд, он собрался с духом и прочеканил пусть и вымученное, но вполне конкретное: — Коннор, ты меня, конечно, извини… Ты милый парень, но я вообще-то замужем.       «Вообще-то ты вдовец», — думал было поправить его Коннор, не улавливая логики в столь неуместной формулировке. Да, всё верно: в последний раз, когда он наводил справки, Саймон действительно был вдовцом. Неужели за минувшие полторы недели тот успел снова выскочить замуж? Маловероятно, учитывая его тотальную одержимость идеей отомстить за покойного супруга. Так с чего бы это ему позиционировать себя как человека, который до сих пор состоит в браке? Разве это не странно? «Блять, Коннор, не об этом ты должен беспокоиться!» — звонко крикнул ему на ухо голос разума, стремясь сместить фокус размышлений обратно к изначальной сути неразберихи. И действительно, замужем был Саймон или же нет — это, в конкретном случае, не так уж и важно. Важным было лишь то, что он, чёрт возьми, по какой-то нелепой причине изуродовал смысл столь невинного обращения и довёл его до того уровня извращённости, о котором и представлять стало бы чем-то неприличным. — Стой-стой-стой, ты меня неправильно понял! — В панике затараторил Коннор, чуть было не провалившись от стыда под землю. — Не на практике, а всего лишь в теории! Понял? В теории! Ну, то есть ты мне расскажешь. На словах. Без действий. — Так, погоди… — Выражение лица Саймона стало ещё более серьёзным. Помассировав виски и дав себе десять секунд на то, чтобы сообразить, что конкретно от него хотят, он задал встречный вопрос. — То есть ты думаешь, что я должен знать, как это делается? — Ну… да? — Коннор лишь наивно захлопал глазами. А как Саймон может не знать? Он же гей. Все геи должны знать. Это ведь логично, не так ли? Никто не учит птенцов кушать, они умеют это на уровне инстинктов. Разве нет? Нет? Блять… — Вау, — только и выдал Саймон, пусть и, судя по выражению на его лице, высказать тому хотелось многое. — Просто понимаешь, мне казалось, может ты знаешь какие-то фишки. Полезные советы. Я тут вычетал кое-что в одном женском журнале, — Коннор снова тряхнул рюкзаком, будто бы ища в том поддержки. — Ещё посмотрел пару статей и роликов. И везде что-то да различается. Вот я и подумал, вдруг опытный человек сможет мне что-то подсказать. — Опытный? Коннор, да ты ахуел, — Саймона такая прямолинейность откровенно задела. Он никогда не ругался с Коннором и никогда не крыл его матом, отчего хлынувший наружу шквал неестественных эмоций только сильнее накалил обстановку. — Чему тебя ещё научить? Профилактике СПИДа? Фистингу? Давай, спрашивай, я же явно в этом разбираюсь. О, а как насчёт обмена опытом? Давай я научу тебя отсасывать члены, а ты — в теории — научишь меня лизать пизду. Ты ведь явно в этом ас. Только подожди, я сбегаю за тетрадкой. Не хочу упустить и толики всей этой драгоценной информации. По рукам? — Ладно, прости. Я понимаю, что прозвучало как-то по гомофобному. — Грубое, но вполне себе подходящее сравнение наконец заставило Коннора осознать, как сильно он перегнул палку. Перегнул до хруста. Ибо сама надежда на то, чтобы научиться чему-то новому и впоследствии сблизиться с Хэнком ещё сильнее, казалась настолько захватывающей, что он отринул всякие размышления о человеческой натуре и начал мыслить стереотипами. — Я просто недавно… сошёлся с тем человеком, о котором тебе тогда рассказывал. Вот и подумал, вдруг мы с ним могли бы попробовать что-то этакое. Прикинь, у нас прошлым утром даже состоялся похожий разговор. И он, вроде как, был не против…       Извинения оказались весьма жидкими. Коннор чувствовал, что его жалкие оправдания не годятся на роль проводником в урегулировании ситуации, так что по-хорошему Саймону стоило ему врезать. Но Саймон не врезал. Наоборот, от душераздирающих признаний он внезапно переменился в лице. Нашедшее на него раздражение тут же ушло, а на лице образовалась светлая улыбка. Открыв дверь полностью, он добродушно похлопал Коннора по плечу. — Что, правда сошёлся? Коннор, мои поздравления! Я же говорил тебе, что всё обязательно получится, — искренне просиял Саймон, отчего Коннор мимолётом подвис. Испытав невообразимое умиротворение от услышанного, он смущённо почесал затылок и лишь очередной раз заверил себя, как сильно ценит присутствие Саймона за его безграничную поддержку. — И как он? Как думаешь, сильно тебя любит? — Думаю, да? — пусть и прозвучало с вопросом, в сказанном Коннор нисколечко не сомневался. — За него, конечно, говорить не могу, но до меня он никогда не встречался с парнями. Наверное, всё очень серьёзно. — Неужели? — Саймон воодушевленно охнул, сжав лицо ладошками. — Знаешь, моя мама всегда говорила мне, что лучший способ узнать, насколько сильно ты кому-то дорог — это представить, что ты умер, и посчитать, как сильно этот кто-то будет по тебе скучать. Вот как ты думаешь, Коннор. Сильно? — Что? — А вот последующая мысль Коннору никоим образом не понравилась. — Я не… я не хочу умирать. Зачем такие вопросы? — Да никто не заставляет тебя умирать, умник, — поправил его Саймон, дурашливо покрутив головой. — Я же сказал, это лучший способ устроить самому себе проверку. Вот как думаешь, если внезапно у кого-то умирает любимый человек, а он по нему даже не скучает, это ведь как-то неправильно, да? — Ну да… — чисто из вежливости кивнул Коннор, всё ещё не улавливая никакой связи. — Вот я и спрашиваю у тебя, как он бы отнёсся к твоей смерти? — И не позволив Коннору удариться в сомнения, Саймон осторожно сжал его за запястье. — Потому что я беспокоюсь за тебя. Мы ведь напарники, да? Я не хочу, чтобы тобой нагло пользовались. Ты молодой, красивый. Знаешь, сколько озабоченных ублюдков ищут себе симпатичных мальчиков исключительно ради жажды лёгкого секса? Я сам через это проходил. Я знаю, на что готовы жалкие и бесчестные выблядки, ссущие тебе в уши своими обещания. И я не хочу, чтобы нечто подобное приключилось и с тобой.       «Блин, он просто ангел», — не мог не восхититься Коннор, мысленно осуждая себя за все былые сомнения. Саймон ведь беспокоился о нём. О его будущем. Стал единственной опорой и единственным человеком за всё последнее время, кто открыто поддерживал его увлечения и переживал, если случались неудачи. Именно он надоумил Коннора признаться в своих чувствах и именно благодаря ему Коннор сейчас имеет то, что имеет. Честно ли после всего случившегося хранить в тайне свои достижения? Маловероятно. К тому же Саймон ничего не знал о Хэнке. Не имел ни малейшего представления, кого же выбрал Коннор в свои избранники и ради кого он стремился обучиться новым сексуальным приёмчикам. То есть Саймон всего лишь по-дружески переживал. Плюс и скрывать перед ним истину было ни к чему. Тот же Хэнк явно дал понять, что у него не осталось в этой жизни практически ничего светлого, кроме этих отношений. Он дорожил Коннором. Дорожил настолько, что готов был прыгнуть ради него с крыши, что уже говорило о всей серьёзности его намерений. А потому Коннор честно ответил: — Знаешь… я думаю, если бы меня не стало, он бы был в стрессе. И навряд ли бы из него вышел. Мне кажется, я единственный, кем он действительно дорожит, — прогоняя с лица хлынувшую от откровений краску, Коннор скромно добавил: — Вроде как… он сам сказал мне, что весть о моей кончине заставила бы его спиться. Поэтому вот…       Услышав последние слова, Саймон хитро прищурился. В моменте его зрачки стали настолько чёрными и бездонными, что утопили в себе все краски мира. И Коннору не понравился этот взгляд. Он показался ему чужеродным. Глубоким, но настолько отталкивающим, какой просто не мог быть у такого хорошего человека как Саймон. Казалось, его подменили. И Коннор даже думал спросить, откуда взялся весь наплывший негатив, однако не успел. Саймон попросту сморгнул каждую из отрицательных эмоций и вновь приветливо улыбнулся, после чего по-товарищески похлопал Коннора по плечу. — Звучит здорово. Я рад за тебя и я надеюсь, что у тебя с ним всё будет хорошо. — Пусть слова и были сказаны с откровенной поддержкой, Коннор не услышал в них должного воодушевления. В моменте ему и вовсе показалось, что Саймон придуривается, но он списал свои ощущения на действие таблеток. — Короче, а по поводу журнала… — встав на одно колено и спустив с плеча рюкзак, Коннор взялся выискивать тот самый журнал с советами обольщения. Упорно перебирал в руках тоненькие страницы, пока внезапно не почувствовал на своей шее пальцы. Длинные, тонки пальцы, которые коснулись его загривка и прошлись ниже, будто проверяя кожу на эластичность. — Раз уж зашёл разговор, может познакомишь меня с ним? Устроишь, так сказать, приватную встречу, — голос Саймона стал слишком холодным. Колким, до пробирающего ужаса натянутым, будто перед встречей он успел вылакать целых три бутылки жидкого металла. — Я… — Коннор потупил взгляд. Рюкзак, в котором он вот уже некоторое время столь тщательно выискивал запавший невесть куда журнал, обреченно шмякнулся на пол. Половина исписанных ерундой документов стопкой вылетела на пол. — Я не могу. Прости. — Это почему? Мне казалось, у нас с тобой дружеские отношения, не находишь? — продолжал надавливать собеседник, не упуская шанса пройтись своими пальцами еще ниже — прямиком к кадыку. Аккуратно, скорее даже по-приятельски заботливо, однако Коннору казалось, что издай он хоть одно резкое движение, как те обязательно сожмут его шею в удушающих объятиях. — Просто… мы ведь совсем недавно начали встречаться. И это… понимаешь, он не хочет пока никому афишировать наши отношения. Давай… Давай как-нибудь потом, ладно?       Вскинув голову, Коннор наконец избавил себя от навязчивых касаний. Он нервно размял плечи и, переборов угнетающее чувство тревоги, через силу улыбнулся. Вышло криво и косо, словно его лицо в моменте сковал паралич, но, дабы не портить свою легенду обеспокоенного бойфренда, (которая и так звучно трещала по швам) он также уверенно добавил: — Ты ведь меня понимаешь, да? Не хочется смущать человека. Не каждый же день приходится делать каминг-аут перед друзьями своего первого партнера. Брось, разве у тебя такого не было? — Не было. — Категоричный ответ Саймона только подкинул дров в и без того распылавшуюся печку недоверия. — Мой первый партнер оказался ублюдком, который кинул меня сразу, как только почувствовал угрызения совести. — Мне жаль. Правда жаль. Но пойми меня, пожалуйста, правильно. Не то, чтобы я не хотел вас знакомить, — Коннор попытался перейти к компромиссам. Вышло у него посредственно. — Дай ему немного времени, окей? Я сообщу тебе, когда он будет к этому готов. — Не понимаю, чего ты так стесняешься? Своих предпочтений? — доброжелательный тон со стороны приятеля вернул веру в благоприятный исход событий. Склонившись ниже, Саймон даже попытался помочь собрать воедино все высыпавшиеся из рюкзака документы. И только Коннор наивно предположил, что подкрадывающаяся угроза миновала его стороной, как цепкий и до странного точной вопрос добил от его и без того встревоженное состояние. — Или потому что твой бойфренд — это ебучий ментовской мусор?       Меткий, твёрдый, до безумия закруглённый снаряд, всосавший в себя весь кислород в помещении, угодил Коннору прямо под дых. Стало трудно дышать. Стало трудно думать. В той самой умной черепушке, которую Коннор зачастую представлял своей личной библиотекой из мыслей, тотчас врубилась тревога, которая призывала на помощь панику. И странная, до парализующего пугающая мысль, подобная вирусу, перекрывала собой все прочие мысли. «Откуда он узнал?»       Ответа не было. Да и не был он настолько уж важен. Никто не станет задаваться вопросом, откуда конкретно образовалась пробоина, если результат всё равно один — лодка пошла ко дну. Саймон узнал правду. Чудовищную правду. Ту самую правду, которая теперь угрожала жизни Коннора. Скомкав в дрожащих от нервов пальцах глянцевую обложку журнала, он принялся лихорадочно продумывать план отступления. Стоит ли броситься наутёк? Плюнуть на домыслы здравого смысла и, прихватив с собой рюкзак, пулей покинуть давящий негативом холл? В теории, план казался идеальным с точки зрения стратегии по выживанию, да только сам Коннор мигом скатал его в неровный шарик и откинул в мысленную помойку для бездарных идей. Побежать-то, быть может, он и побежит, да только Саймон без особых усилий его догонит, пусть даже не обладая особо развитыми атлетическими данными. А если и не догонит, то озвученная им информация с огромной долей веростности уже наверняка была известна самому Элайдже Камски. «Предателей он не прощает», — напомнил Коннору горький опыт, отчего ему стало до боли горько. Теперь Коннора большие неприятности. И, что самое ужасное, эти же неприятности теперь у Хэнка. Что делать? Как быть? Но прежде, чем он окончательно ударился в панику, Саймон залился смехом. — Видел бы ты своё лицо. Да шучу я, шучу, — весело прохихикал он, вытирая выступившие от эмоций слёзы с покрасневших глаз. — Обидел тебя, да? А будешь знать, как лезть ко мне с тупыми вопросами. — Шутишь? — Не веря своему счастью, Коннор нервно усмехнулся в ответ. Сперва малость настороженно, проверяя, действительно ли его собеседник видит в сказанной истине грубоватую шутку. Когда же догадка подтвердилась, смех стал более наигранным и зазвучал так, будто бы Коннора прошибло током. — Ага, — шмыгнув носом, Саймон небрежно спрятал руки в карманы домашних шорт. — Да ты просто столько паники нагнал, вот я и решил тебя подколоть. Серьёзно, откуда столько конспирации? Будто ты с каким-то наркобароном встречаешься, честное слово. Или боишься, что я уведу у тебя твоего ненаглядного твердолобика? А что? Я ведь могу. Нам, геям, палец в рот не клади, дай только чужих мужиков соблазнить. Запиши это в свой список стереотипов. — Да брось, я ведь уже извинился, — пролепетал Коннор, всё ещё пытаясь унять колотящееся от страха сердце. — Правда, я ничего такого не думаю. Прости, если задел. — Ладно, проехали. Ты тоже не дуйся, я ведь не со зла, — былое дружелюбие Саймона заняло своё почётное место. Поправив обручальное кольцо на своём безымянном пальце, он призадумался о чём-то серьёзном, однако после недолгих размышлений лишь отвлечённо поинтересовался: — Слушай, давай я, в качестве извинения, как-нибудь к тебе загляну. Что думаешь? Принесу чего-нибудь выпить. Посидим, посмотрим бейсбол. Любишь бейсбол? — Не особо, но ничего против совместного просмотра не имею, — честно признался Коннор, стремясь перебросить внимание Саймона на другую, менее значимую тему для рассуждений. — Вот только в командах ни хрена не смыслю. — Это ты погоди, я тебе покажу, как играет Майк Траут*. У тебя буквально голову снесёт! — сделав вид, что целится из воображаемого пистолета Коннору в лобную долю, Саймон задорно нажал на невидимый крючок. — Так что не забудь заранее звякнуть в скорую. Потому что «Ангелы Лос-Анджелеса» в этом году жгут не по-детски. — Аха…ха. Тогда я буду ждать от них хорошей игры, — приведённая Саймоном метафора пробрала Коннора до мурашек. На фоне того, как его практически поймали с поличным за преступление против новоиспечённой дружбы, все последующие «убийственные» сравнения доводили и без того взбудораженный мозг до паники. — Смотри, если они внезапно продуют, не вздумай осуждать меня за вмешательство. А то ещё скажешь, что я сглазил или что-то в этом роде. — О, поверь, «Ангелы» не проигрывают, — сделав шаг обратно в свою квартиру и прикрыв входную дверь, Саймон напоследок бросил: — И я заставлю тебя лично убедиться в том, насколько ты не прав. До скорого.       «Насколько я не прав?» — Коннор в ступоре осмотрел распластавшийся на полу рюкзак. Так он, вроде, ничего плохого про этих самых «Ангелов» и не сказал. Он лишь отметил, что если те и продуют, его вины тут нет. Не более того. «Ой, да брось. Типичные фанаты бейсбола, что с них взять? Любое сомнение в их любимой команде воспринимается как прямой наезд», — рассудительно заверила логика, припомнив десятки случаев от футбольных фанатиков, что громили целые стадионы после проигрыша своих священных фаворитов. Коннор согласно закивал. Так или иначе, он всё равно был бы рад встретиться с Саймоном на нейтральной территории и провести с ним спокойный размеренный вечер, прибегнув к своему излюбленному методу умело пускать в глаза пыль. «Вот увидишь, я костьми лягу, но не позволю тебе узнать про Хэнка», — торжественно подумал он, как в ответ на его самоуверенное заявление будто по щелчку пальцев вновь скрипнула входная дверь. Настолько внезапно, что Коннор от неожиданности дёрнулся. — По поводу твоего вопроса. — Саймон высокомерно прицыкнул. — Лови.       И не успел Коннор сообразить, что конкретно тот имеет ввиду, как ему в лицо прилетела свиная сарделька. Грубо ударившись о переносицу, она с чавкающим звуком приземлилась прямо в стоящий на полу рюкзак. — Ой, прости. Я вообще-то целился тебе в грудь, — засмеялся Саймон, не скрывая в голосе жутковатого злорадства. — Но запомни простой совет: научись дышать через нос. Понял? Если справишься с этим, дальше всё пойдёт как по маслу. А пока тренируйся на чём есть. Удачи.       «Найс подача, бейсболист хренов», — задето подумал Коннор, но в открытую скандалить не стал. Из закрытых источников хранящейся в синдкате базы данных ему вполне себе было известно, что Саймон с детства страдает от тяжёлой формы дальнозоркости и плохо ориентируется на близких расстояниях, а значит и неудачный бросок можно было списать на ошибку в выстроенной траектории полёта. Скорее всего, он сделал это ненарочно. Скорее всего. В любом случае, вступать в конфронтацию из-за таких пустяков было бы низко, так что Коннору лишь оставалось расплыться в неискренней улыбке и, благодарно кивнув на прощание, взяться застёгивать рюкзак. «Научиться дышать через нос», — мысленно повторил себе он, оглушая пустой холл звучным эхом замочной молнии. Проще сказать, чем сделать. Вдаваться в подробности интимных нюансов не хотелось, но если бы ему таки дали шанс вести этот откровенный разговор до талого, то следующее, о чём Коннор точно бы уточнил после бескорыстного совета о правильности оральных ласк, было бы тактичное: «С учётом того, какой у него там размерчик, для тренировок скорее бы сгодилась варёная колбаса».

***

      Нет, не было и не будет ничего желаннее, чем вернуться к накопившимся рабочим обязанностям спустя непродолжительный период спонтанного отпуска. Вот серьёзно. Долой все шутки и иронию, Хэнк действительно наслаждался своим пребыванием в полицейском участке, как если бы отправился в прошлое и вновь оказался двадцатипятилетним сопляком, впервые ощутившим на себе груз долгожданной ответственности. Восторг? Восторг, да ещё какой! Разве что задач стало значительно больше, но их объём с лихвой компенсировало ощущение, что всё находится на своих законных местах. Важные документы в ящике, канцелярские приборы в стаканчике, а полицейский значок — возле таблички с именем. Кроме того, в воздухе больше не витал удушающий запах дезодоранта, каким пользовался детектив Гэвин Рид в те дни, когда пропускал приём банных процедур, за что ему можно было впервые сказать огромное спасибо. «Вот можешь же, когда хочешь», — с ухмылкой подмечал Хэнк, глядя на пустой стол отсутствующего коллеги. Понятное дело, что хвалить человека за его пребывание в больнице казалось абсурдным, но не отметить весомые плюсы указанного новшества тоже было бы неправильно. Довольствоваться настоящим — вот в чём истинная ценность бытия, каким бы хрупким оно временами не казалось.       Хэнк сидел на своём излюбленном офисном кресле, пил кофе из своей излюбленной фаянсовой кружки и бегло изучал глазами свои излюбленные регулярные отчёты. Также, как и планировал ранее, выслушал от Джеффри Фаулера всё те же излюбленные нотации, написал ему излюбленную пятистраничную объяснительную на тему «Почему я отсутствовал на рабочем месте и почему никому об этом не сообщил заранее» и впоследствии принёс излюбленные обещания больше никогда таким не заниматься. Слишком много позитива для столь противоречивых инцидентов, но Хэнк был попросту не в силах совладать со своим нынешним восприятием происходящего. Отчего же? А всё благодаря случившемуся минувшим вечером моменту близости, который пробудил внутри его живота такой рой энергичных бабочек, от трепыхания которых чуть ли не проявлялись признаки несварения. Звучало расплывчато до тех пор, пока не приходилось конкретизировать. Короче говоря, временами Хэнка начинало откровенно подташнивать.       «Ты чем это там занимался? В загул решил уйти?» — бесцеремонно бухтел Фаулер, приняв нелепые симптомы пылкой влюблённости за первые признаки похмельного синдрома. Уж больно его смущало внушительное количество таблеток, выпитых Хэнком за первые пару часов после старта рабочего дня. «Вот давай ты ещё начнёшь беспробудно бухать, совсем вкалывать станет некому». Прозвучало обидно. Очень обидно. И ведь даже не ясно от чего. Хэнк не знал, на какую часть предложение ему сердиться в первую очередь, ведь ни алкоголиком, ни тягловой лошадью он себя не считал. Благо, нервы у него были железные, чего не скажешь о терпении, что с каждой последующей минутой всё больше и больше покрывалось извилистыми трещинами. — Что, прости? Вкалывать? Джеф, а ты не ахуел ли там часом? — Адресованное начальству негодование пролилось на лысину Фаулера холодной моросью. — Я что, твой личный раб или прислуга, чтобы заставлять себя батрачить не жалея сил? Так ты может меня и ещё и на цепь посадишь? Чтобы уж точно никуда отсюда не делся. — А может и посажу, — бойко парировал коллега, пригрозив Хэнку указательным пальцем. — У нас тут полицейский участок, а не школа! И дисциплину соблюдать обязан каждый! Что-то не нравится? Ну так иди и жалуйся министерству юстиции, а на работе, будь добр, появляйся в строго назначенное время. Без прогулов, без опозданий. И до тех самых пор, пока ты получаешь здесь зарплату, ты будешь меня слушаться. Нравится тебе это или нет. Понял меня? — Слушаться, говоришь? — Вопрос обострился. Превратился в увесистый камень преткновения, споткнувшись о который, Хэнк уже не смог удержать равновесие, как бы сильно он не пытался обойти проблему стороной.       Бестолковые разговоры о вынужденной покорности довели накал происходящего до талого. Конкретно Хэнка вся эта феерия из топорного подчёркивания должностных полномочий заебала настолько, что нервов на привычную безропотность уже не хватило. Признание своей неправоты подразумевало открытую демонстрацию личностной несостоятельности, что пусть и сумела зажечь искру в пробудившемся чувстве собственного достоинства, но оказалась непосильна довести её до революционного пожара. А если Хэнк позволит себе отступить прямо сейчас, то он окончательно утратит право на самовыражение и бесповоротно закрепит за собой образ вспыльчивого обиженки, вся суть которого — это попусту сотрясать воздух и играться в недопонятого маразматика. Но маразматиком Хэнк не был и быть не хотел. Теперь, когда в его жизни появился кто-то, кто пытался заставить его вспомнить об утраченном самоуважении, идти на неоправданные уступки больше не было никакого желания. — Прости уж, но заниматься моей дрессировкой позволено только одному человеку, и ты не имеешь к нему никакого отношения. — Вытащив из нижнего шкафчика увесистую папку с нераскрытыми за год делами, Хэнк швырнул её прямо Фаулеру в руки. — На. Подарок. Будешь много выёбываться — я возьму отпуск за свой счёт. И тогда всё это дерьмо придётся разгребать именно тебе. Ничего, привыкнешь. Подождёшь, когда Гэвин выйдет с больничного, сядешь с ним за один столик и будешь ебать ему мозги. Заодно вспомнишь свои нотации про школу и, быть может, научишь его писать без ошибок. — Ну, Хэнк! Доиграешься ты у меня, Богом клянусь, — прошипел в ответ Джеффри, уложив пойманную папку обратно на стол. — Моё терпение не безграничное. Попробуй только ещё хоть раз наплевательски отнестись к своим обязанностям. Всё! Лавочка прикрыта! Больше я закрывать глаза на твои выходки не стану. Отныне каждый твой последующий прогул будет фиксироваться прямиком в рапорте. — Ого, значит так мы решили запеть. — Хэнк с упоением напустил на себя деловой вид. Тем не менее, вкинутая в процессе перебранки угроза мучительно резанула его по ушам, отчего заманчивое желание блефануть плотно переплелось с жаждой воплотить обещанное в реальность. — Так давай, уволь меня за нарушение регламента. Прямо здесь и сейчас, пока у тебя есть возможность. Рискнёшь? Да у тебя духу не хватит, Джеф. Потому что ты сам понимаешь, что если я уйду, мафия сожрёт твой департамент с потрохами. Потому что я единственный, кто предпринимает хоть какие-то попытки оборвать её влияние. Я! Я! Я! Всё я! Скольких их членов тебе удалось схватить исключительно под моим руководством? Четверых! Это, блять, на четыре человека больше, чем на счету у каждого из твоих самых порядочных сотрудников! — Это общий успех, Хэнк, — томно пробухтел Фаулер, хотя в его голосе просквозила лёгкая растерянность. Всё потому, что раньше Хэнк никогда себе такого не позволял. Никогда не вступал в ссору с таким остервенением, будто по её завершению проигравшего ожидала смертная казнь. — Пусть ты и вёл эти дела, тебе помогал весь участок. И криминалисты, и аналитики, и информаторы. Так что не вздумай кичиться своими заслугами, как если бы они принадлежали только тебе одному. — Вот лучше тебе заткнуться. Прямо сейчас, Джеф. Закрыть свою пасть и молча отсюда съебать. — Глубокая, бездонная пропасть, что образовалась на сердце сразу после хамоватого обесценивая персональных заслуг, заставила Хэнка подняться на ноги. Выплюнутое в порыве ярости слово «съебать» гулко пронеслось по офису и преобразовало всю дальнейшую тираду в чистой воды рык, пропитанный соусом из отчаяния, разочарования и досады. Той самой горько-приторной мешанины, которая таки сумела возыметь нужный эффект и заставила Фаулера нерешительно шагнуть назад. — Я долгих семнадцать лет пашу на этот департамент как проклятый. Я работаю без отпусков. Практически без больничных. Гроблю своё здоровье только ради того, чтобы жителям ёбанного Детройта жилось спокойнее. Блять, да я даже остался без крыши над головой только по той причине, что слишком сильно стараюсь. И если я сейчас услышу от тебя ещё хоть одно слово о том, что все мои заслуги несущественны, то, клянусь покойной матерью, я напишу заявление об увольнении. Прямо сейчас! Поверь, мне ничего не стоит тут же напечатать этот сраный бланк и заполнить его за каких-то жалких десять минут. И вот тогда я посмотрю, как ты запляшешь. Как будешь и дальше высираться на тему дисциплины, пока и тебя, и Гэвина и всех твоих прочих подсосов будет ебать в жопу весь детройтский синдикат. — Хэнк, успокойся, — тут же поспешил остудить его пыл коллега, жестом вымаливая Хэнка понизить громкость голоса. Бессмысленно. Хэнк не стремился замять конфликт на полуслове. Он жаждал капитуляции. — Считаю до трёх. Если ты сейчас же не съебёшься отсюда обратно в свою конуру, я костьми лягу, но ты меня здесь больше не увидишь. — Дабы визуализировать всю состоятельность своих обещаний, Хэнк показательно спихнул со стола табличку со своим именем. — Один. — Что на тебя, чёрт побери, нашло? — Вопрошающая интонация Фаулера подтёрла за собой всякие остатки былого высокомерия. Возможно, внутренне он продолжал считать свои истеричные нападки резонными, однако какой толк в абстрактной справедливости, если за занавесом из снобизма скрывались порушенные декорации? — Два. — Сворачивать назад было слишком поздно. Хэнк добровольно довёл происходящее до точки кипения, отведав в качестве деликатеса блюдо из чужой паники. Время на перемирие безжалостно подходило к концу и каждая последующая секунда отбивала панихиду по неизбежному. «Давай же, Хэнк, скажи это слово. Заставь этого заносчивого хряка броситься к тебе в ноги с мольбами простить его сварливую натуру. Видишь? Он уже на измене. Уже жалеет обо всём сказанном ранее и ищет пути к отступлению. Кончай долбить, нефть уже брызнула. Тупая полицейская свинья не заслуживает снисхождения». Не заслуживает. Никоим образом.       «Это… — Сквозь окутавшую разум пелену гнева тонким побегом проклюнулся здравый смысл. — Это не мои слова». Не его слова. Хэнк бы никогда так не выразился. Даже по отношению к Фаулеру, что посмел откровенно принизить его достоинство. В его лексиконе вообще не было и по понятным причинам не могло быть оскорблений в роде «полицейской свиньи». Так мог сказать только Коннор. Точно Коннор, но не он. — Простите, что помешала…       Повисший в воздухе накал беззастенчиво прервала Кэти. Обратив на себя внимание двух разъярённых мужчин, она поправила рабочую рубашку и неловко кивнула в сторону стоящей позади неё фигуры. На первый взгляд тёмной и безжизненной, как если бы ты являлась обычной декорацией полицейского участка, однако чуть погодя, когда эта самая декорация сделала глубокий тяжёлый вздох, Хэнк таки признал в ней человека. Молодую девушка то ли двадцати семи, то ли двадцати девяти лет, что покорно сжимала в руках старую сумочку и, опустив худощавые плечи, молча наблюдала за происходящим. Красивая ли? Пятьдесят на пятьдесят. И дело тут было не столько в особенностях её внешности, сколько в банальном наличии медицинских бинтов, добрая часть которых покрыла её спокойное, бледное лицо. — Меня зовут Изабель Крус, — робко представилась та, склонив голову в приветственном жесте. — Лейтенант Андерсон, мне… мне сказали, что вы ведёте дела, связанные с деятельностью мафии. Я бы хотела попросить у вас помощи…       Чёрт возьми, как же некстати она появилась. В любое другое время Хэнк был бы сердечно рад провести беседу с жертвой криминальных махинаций самой опасной преступной организации их города, но в данный момент он слишком увлёкся попытками достучаться до совести своего малость ахуевшего руководителя. Кровь кипела, вены взбухали, а помутившийся от гнева рассудок не собирался настраиваться на рабочий лад и продолжал всячески подкидывать идеи для дальнейшей словесной баталии за право добиться заслуженного уважения. «Да будь ты хоть Изабель Буш, мне насрать. Не лезь под горячую руку, пока мы не закончим», — думалось ответить ей, но Хэнк не мог позволить себе опускаться до беспричинных оскорблений в сторону ни в чём неповинной девушки. К тому же сам Фаулер нашёл столь удачное стечение обстоятельств чуть ли не подарком самой богини судьбы, так что, поблагодарив Кэти за «оперативное урегулирование конфликта», он поспешно схватил ту за запястье и буквально оттащил в сторону кулера с водой. «Буду считать это за твоё поражение, мудила», — мысленно кинул ему вдогонку Хэнк, после чего устало убрал с глаз упавшие в процессе ругани волосы и уже в своём привычном деловом репертуаре пригласил Изабель занять почётное место на соседнем стуле. — Итак, я вас слушаю. Давайте по порядку. — Сцепив пальцы в замок, он внимательно осмотрел сидящую перед ним особу. Сперва оценил её встревоженный вид, а после обратил внимание на практически рассосавшийся лиловый синяк, очертания которого проглядывались даже сквозь обильный слой тонального крема. — Что у вас произошло? Не торопитесь, начните с самого начала. — Sí, seguro! Я… — она задохнулось от собственной неуверенности. Нервно повела плечами и, уложив дамскую сумочку около своих ног, начала своё тихое лепетание. — У меня был тяжёлый период в жизни. Моя madre сильно заболела, нужны были большие деньги на операцию в другой стране. В Alemania… — Простите, что перебиваю, — прерывать собеседника в самом начале его рассказа — признак дурного тона, однако Хэнк не мог не заострить внимание на самой важной составляющей их диалога. — Я плохо говорю на испанском. Не затруднит ли вас перейти на наш? Вижу, вы прекрасно владеете английским. — Да, lo siento. То есть прошу прощения, — в панике закивала она, тряхнув чёрными как смоль кудряшками. — В Германию надо было ехать. У моей мамы нашли глиобластому четвёртой стадии. Наша страховка смогла покрыть операцию и лучевую терапию, но врачи сказали, что она не протянет больше полугода. Единственный шанс на выздоровление — экспериментальная иммунотерапия в Гейдельберге. Вот только FDA её ещё не одобрило… понимаете?       Хэнк утвердительно кивнул. Действительно, управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США пусть и спонсировало своим гражданам дорогостоящие лечение от практически любого рода заболеваний, однако напрочь отказывалось вкладываться в методы, не имеющие за собой достаточной доказательной базы. Всё, что носило под собой понятие «экспериментальное» сразу же попадало под категорию «ненадёжное», а это было сродни красному кресту на запросе о материальной поддержке. Увы, правила есть правила, и их не могли сломить никакие слезливые истории о смертельно больных родственниках и призрачных шансах на выздоровление. Хэнк не брался судить, насколько гуманной была такая позиция по отношению к доживающим последние дни бедолагам, но не посочувствовать всей трагедии в истории семейства Крус он не мог. Дерьмо случается и порой оно затрагивает самых близких для тебя людей, ради спасения которых ты готов пожертвовать даже своей собственной жизнью. — Поймите меня правильно, я всего лишь фрилансер! — продолжала сетовать Изабель, вымаливающее складывая руки на груди. — У меня… у меня нет таких денег. Даже пришлось взять несколько кредитов и влезть в крупные долги, но нужной суммы всё равно не хватало. — Я понимаю. — И понимал Хэнк даже больше, чем оно того стоило. Проблема финансов в его жизни до сих пор торчала острым углом. — И я ни в коем случае вас не виню. Желание спасти близкого человека заслуживает похвалы. — Мне пришлось обратиться за помощью. Тогда мой старый знакомый рассказал мне об одном человеке. Говорит, обратись к нему. Хороший человек, обязательно поможет. — Изабель на мгновенье задумалась, будто бы пытаясь вспомнить все детали минувшего разговора. — На тот момент у меня не было причин сомневаться в его словах. Знакомый никогда меня не обманывал. Более того, он даже открыто признался, что сам обращался к нему за помощью, когда нужна была помощь в покупке квартиры. Всё казалось честным. Да и у меня совсем не оставалось вариантов. — Помните имя этого человека? Или место встречи? — напрямую поинтересовался Хэнк, приготовившись документировать услышанную информацию. К сожалению, девушка лишь расстроенно покачала головой. — Нет. Мы с ним не общались лично, — она с досадой развела руками. — Мы созванивались. Он показался мне таким вежливым. Сказал, что понимает мою ситуацию и готов одолжить мне денег. Без процентов! Без штрафов! И что у меня будет время вернуть ему долг в течении полугода. Я была так рада, что словами не описать! Как говорится, quería bailar de felicidad! Так была рада! — Но что-то потом произошло? — поспешил вернуть её к теме Хэнк, понимая, что если бы история обрела счастливый конец, то Изабель, вероятно, не сидела бы тут с изуродованным лицом. — Да, вы правы… — Собеседница в миг стала выглядеть понурой. Мягко прикоснувшись ладонью к покрытой марлей щеке, она решительно повысила громкость своего голоса. — Я собирала деньги. Работала там, где только могла. Экономила на всём, на чём только могла. Иногда… иногда даже крала в магазинах, лишь бы не тратить деньги на еду. И вот, когда я практически смогла накопить всю нужную сумму… мне позвонил тот человек. Он сказал, что ему не нужны деньги. Речь была далеко не о деньгах… — Дайте угадаю, он сказал, что долги бывают разные, я прав? — Услышанное Хэнка совершенно не впечатлило. Старый и до боли знакомый приём, дабы загнать жертву в ловушку обещаний и впоследствии выдвинуть перед ней список таких требований, на которые изначально не согласился бы ни один вменяемый человек. — Что он от вас хотел? Только честно. — Он хотел, чтобы я… Там был один влиятельный мужчина. То ли политик, то ли дипломат. И ему нужна была спутница для какой-то закрытой вечеринки. Он выбрал меня. Да и я бы, может, была бы не против, но то, какие условия они мне озвучили… — Изабель стыдливо спрятала лицо в руках. — Простите, я не могу об этом говорить. Они описали мне все ужасы, которыми мне пришлось бы там заниматься. Я просто не хочу об этом вспоминать. — Спокойно, я вас не заставляю, — Хэнк поспешно склонился вперёд, дабы минимизировать между ними расстояние. Простой, но очень действенный приём, призванный оказать испуганной жертве поддержку на уровне физической близости. (Безо всякого пошлого контекста). — Уберём лишние подробности. Что было дальше? — Да, хорошо… в общем, я отказалась. Сказала, что речи о таких вещах и быть не может. У меня и мужчины-то никогда не было, а тут такое. — Благодаря проявленному жесту со стороны хранителя правопорядка, Изабель малость взяла себя в руки. — Я сказала, что готова вернуть ему весь долг деньгами, как мы и договаривались изначально. В ответ на мои слова он только рассмеялся. Спросил, мол, неужели я и правда настолько наивная дура, раз подумала, что имею право выдвигать условия. Никто изначально и не ждал от меня денег, но, раз уж я хочу пойти таким путём, то теперь обязана вернуть в три раза больше. Что-то типа комиссии за смену метода оплаты. Но откуда у меня такие деньги? Мне даже продать нечего, чтобы их заработать. Понимаете? — Понимаю. Прекрасно вас понимаю. — И снова в яблочко. И снова в десятку. — Когда я оборвала с тем человеком все доступные контакты, мне начали приходить угрозы. К тому же мне ясно дали понять, что я столкнулась не просто с какой-то финансовой организацией, а с самой настоящей мафией. И даже мой переезд не сделал ситуацию лучше. Я никому не давала свой новый адрес, но спустя неделю мне пришло письмо, в котором было сказано, что если я ещё хоть раз постараюсь переехать или хотя бы попробую покинуть город, то они найдут каждого моего родственника и изуродуют его так, что я больше никогда его не узнаю. Я боялась, что они доберутся до мамы. — Взяв коротенький перерыв на то, чтобы справиться со сбившимся дыханием, Изабель тихо продолжила: — Я не знала, что мне мне делать. У меня не было возможности вернуть им всю нужную сумму. Деньги, которые были у меня на руках, я планировала потратить на мамину реабилитацию. Ей нужен был обратный перелёт… и новые лекарства. Сиделка, оплата квартиры, продукты. А я и без того была по уши в старых кредитах от банков. — Я вам искренне соболезную, — этих слов явно было недостаточно. Будь у Хэнка возможность, он бы обязательно подарил девушке самые крепкие и самые подбадривающие объятия, на которые только был способен, но даже они не смогли бы заглушить собой весь тот ужас, с которым ей пришлось повидаться. — Вот тогда ко мне пришли те люди. Tres personas. Три человека. Они стали требовать вернуть долг. Я была против. Я думала, что если скажу, что денег нет, они поверят и оставят меня в покое. Потому что всё, что у меня было — хранилось на банковском счёте. И я начала с ними ругаться. — Пробежавшись кончиками пальцев по той самой щеке, на которой проглядывался большущий синяк, Изабель покрылась мурашками. — Тогда один из них меня ударил. Я надеялась, что они не станут измываться над девушкой. Надеялась, что если буду продолжать быть строгой, то они и правда решат, что денег у меня нет. И уйдут. Но они не ушли. — Я так понимаю, потом начался кошмар? — вопрос, заданный без особой надобности. Хэнк не уточнял детали, а просто констатировал неизбежное. У подонков из мафии нет ни сострадания, ни эмпатии по отношению к другим людям. Им плевать, кто является их жертвой в конкретный промежуток времени. Мужчина, женщина или подросток — всё это не более чем обстоятельства, представляющие из себя преграду на пути к быстрому обогащению. — Да. У них между собой случилась перепалка. И тогда… тогда самый злой из них взял мой утюг. Он хотел заставить меня отдать всё до последнего цента. И ему было всё равно, какие страдания я должен была пережить, — Изабель затряслась в беззвучном плаче. Хэнку пришлось дать ей минуту, чтобы та смогла успокоиться и продолжить свой рассказ, но уже более надломленным голосом. — Сначала… сначала он прижёг мне спину. Было так больно, я умоляла его остановиться. Но он не остановился. И тогда перешёл на живот. В тот момент я сдалась и согласилась… согласилась отдать им всё, что у меня было. — Погодите, вы сказали про спину и живот. А что с лицом? — возмутился Хэнк, хотя всё его негодование было целиком направлено исключительно на тех скотов, преступивших все понятия о морали. «Как бы я хотел самолично придушить того тупорылого уёбка, что сотворил с тобой такое», — внутренне прорычал он, сдавливая в пальцах гелевую ручку. Ту самую ручку, какая не смогла выдержать и секунды его негодования, с хрустом разламываясь пополам. — Он не остановился, даже когда я согласилась. Лицо стало моим напоминанием… моим предостережением, чтобы я… я навсегда запомнила, что бывает с теми, кто не платит долги. В особенности с теми, кто идёт против мафии. — Изабель сипло прошипела. Плотнее укутавшись в своё осеннее пальто, она в ужасе приобняла себя за плечи. — И даже тогда… когда они забрали все, что им было нужно. Даже тогда… — Что тогда? — Хэнку не хотелось слышать правду. Пытка утюгом и без того казалась ему крайностью, после которой преступники получили всё, чего добивались. «Лимиты есть только у людей, Хэнк, — подсказал ему здравый смысл, трезво взглянувший на ситуацию. — А позорные выродки из синдиката не имеют с ними ничего общего». — Я была рассержена. Сильно рассержена. — Не сдержав воспылавших от ненависти эмоций, Изабель шлёпнула по столу правой рукой. — Когда они уходили, я крикнула тому злому вдогонку, что такой мерзкий и бесчувственный кусок дерьма как он никто не позарится тронуть. И что он такой злой, потому что… простите за выражение. Потому что nadie se lo folla. — А на английском? — Потому что его никто не ебёт, — спокойно уточнила Изабель, как если бы делилась подробностями семейного ужина. — Я много чего сказала ему и раньше, но почему-то именно это оскорбление задело его больше всего. Понятия не имею почему, но он не смог пропустить его мимо ушей. И тогда…       Во время очередной паузы девушка медленно подняла левую руку и, стащив с неё перчатку, уложила ладонь на стол. Глазам Хэнка предстали пять опухших зеленовато-жёлтых пальцев неестественной формы. — Он сломал мне пальцы. Каждый палец на этой руке, — сдержанно прошептала она, демонстрируя травму во всей её красе. — Говорил, что за такие слова он вообще бы с удовольствием облил меня бензином и поджог, но ему просто лень идти до заправки. Поэтому пока так. И что если я попробую обратиться в полицию, следующее утро я встречу подвешенная на уличном фонаре со вспоротым животом.       «Злой. Бесчестный. Подлый кусок дерьма, — конкретная и характерная для ситуации мысль, дополненная последующим: — Не достойный жизни». Лаконичная формулировка. Лицезря каждое из последствий «строгого напоминания не обращаться в полицию», Хэнк с ненавистью оскалился. За всю свою долгую карьеру в полиции ему приходилось видеть множество ужасающих травм, на фоне которых ожоги от утюга и переломанные пальцы — это сущие мелочи, практически не угрожающие жизни. Вот только именно в такие моменты он ещё больше убеждал себя, что никто из членов мафии не имеет права дышать с ним одним воздухом. Никто. Каждый из тамошнего отребья — это отброс человечества. Паразит, высасывающий блага из существования обычных мирных граждан и считающий это нормой своего выживания. А что надо делать с паразитами? Правильно, их надо травить. Изолировать до тех пор, пока каждый из них не окажется обезврежен. Более того, Хэнк впервые пришёл к выводу, что для многих из них гнить в тюрьме — это меньшая мера наказания. Паразит так и останется паразитом, пока ты не прибегнешь к тотальному уничтожению колонии и не заставишь его сердце перестать биться. — Вы очень смелая девушка, Изабель. Правда. Не переживайте, полиция обязательно обеспечит вам временную безопасность и больше не позволит этим бесчеловечным ублюдкам угрожать вашей жизни. А если в дело вмешается ФБР, вы можете смело рассчитывать на попадание в центр защиты свидетелей. — Пусть слова и были искренними, Хэнк лишь честно выполнял свою роботу. Его желание поддержать пострадавшую в этих невзгодах несло за собой естественное стремление подтолкнуть её к дальнейшим излияниям души и наконец-то перейти к ключевому шагу расследования. — А теперь, пожалуйста, опишите мне нападавших. Важна каждая примета. — Я не… — С ужасом посмотрев на придвинутый к ней листочек, Изабель буквально вжалась в спинку стула. — В том-то и дело, что я не особо их помню. Я так пыталась забыть этот день, что всячески заставляла себя превратить его в подобие кошмара. — Совсем ничего? — Разочарованно поинтересовался Хэнк, чувствуя, как от услышанного у него дёрнулся глаз. — Не торопитесь. Подумайте столько, сколько вам будет нужно, мы всё равно никуда не торопимся. Главное дайте мне детали. Абсолютно любые детали! Хоть что-нибудь. — Кажется… — Изабель задумчиво сжала пальцами подбородок. Покосившись наверх, она взялась медленно описывать всё, что только подкидывала ей память. — Кажется, двое из них были высокими. Один был… лысым, а второй весь в татуировках. И вроде бы… лысого звали Сандерс. У него есть жена, она работает в Бенниганс. Об этом упомянул самый младший из них. Он там, кажется, главный. — Младший? По возрасту? Или по внешности? — уловив в сказанном явное расхождение с образами свирепых выбивал, Хэнк принялся возбуждённо перебирать варианты. — Он был слишком низкий? Или соответствующе себя вёл? Сколько ему на вид было лет? Как он вообще выглядел? — У него… вроде бы были тёмные волосы. Не скажу какие точно. То ли чёрные, то ли каштановые. Бледный такой весь, не особо накачанный. В рубашке, в штанах. — Изабель наморщила лоб. Взглянув на лежащую около степлера пачку Конноровских сигарет, она неожиданно охнула. — Точно! Он ещё курил! Точно такие же сигареты, я помню эту марку. А возраст… примерно двадцать пять лет, как мне кажется. Голос хрипловатый, синяки под глазами. Много матерился. — Это всё? Больше ничего? — от отчаяния Хэнк чуть было не начал трясти девушку за плечи. Предоставленных деталей было явно недостаточно. — Всё, что угодно. Может вы цвет глаз запомнили? Особые приметы? Какой у татуировок был рисунок? Какое у Сандерса было имя? Фоторобот составить сможете? — Простите… — рвано пролепетала девушка, опуская голову чуть ли не до уровня стола. — Я совсем не помню лиц. Всё как в тумане. Я узнала бы, если бы увидела их снова, но по памяти не опишу. — Ладно, благодарю. Я задокументирую ваши показания. Дальше пройдите в отдел криминалистики, там у вас возьмут разрешение на обыск квартиры. Также потребуется предоставить всю историю звонков и в идеале указать, как можно связаться с тем вашим давним знакомым, который и свёл вас с членом преступной группировки. — Передав девушке все необходимые направления, Хэнк кивнул в сторону нужной двери. Под конец, когда та уже поднялась со стула и медленно засеменила на выход, некая его часть заставила Хэнка сдержанно поинтересоваться: — Как, кстати, ваша мама? — Она умерла. — Сухо ответила Изабель, даже не удостоив его на прощание взглядом. — Соболезную. — Слишком коротко. Слишком отстранённо. Слишком равнодушно.       Печально. Всё было слишком печально. Настолько до трагичного кастрировано в деталях, что пропадало всякое желание проявлять ответную инициативу. Хэнк взвалил на себя бремя допроса пострадавшей только из-за надежды поймать жирную зацепку в расследовании и капнуть глубже, бросив вызов целому детройтскому синдикату. Но для таких грандиозных планов, вбирающих в себя последующее привлечение ФБР, требовались не просто наводки, а полноценные весомые улики и обширный список свидетелей, готовых назвать имена конкретных людей и оказать совместную помощь следствию. Чутьё подсказывало, что причастные к организации преступной группировки лица скрываются на самом виду, но бросаться с ними в бой, имея за плечами лишь парочку показаний от желающих скрыть свою связь с полицией граждан — дело воистину гиблое. Да, полномочия для ареста у Хэнка имелись, вот только одного ареста было бы слишком мало. И даже если он сумеет сиюминутно надеть наручники на главу всей этой мафиозной шайки, в дальнейшем это приведёт к ещё большим беспорядкам. Не потому что Хэнк боялся оставить город без щедрого спонсора, а потому что ему не хватало доказательств для таких масштабных операций.       Ситуация на первый взгляд казалось плачевной. Да и на второй тоже. А всё потому, что за руководством криминальной иерархией стоял пусть и жестокий, но далеко не глупый человек. За примерами далеко ходить не надо, достаточно вспомнить всем известную ситуацию с покрывшимися плесенью продуктами. Отрежь верхушку от свежего на первый взгляд хлеба и скажи, что его есть нельзя. Тебя ведь никто не послушает! Но покажи окружающим всю выпечку целиком, как та же самая верхушка тот час полетит в мусор. Дошло? Мысль ясна? «Каждый человек априори считается невиновным, пока не доказано обратное. А чтобы это самое обратное доказать, надо не просто стремиться к задержанию лидера, а иметь под ногами твёрдую почву для этого самого задержания, иначе велик шанс попусту потратить силы и столкнуться с грамотными адвокатами и влиятельными покровителями, — Хэнк хмуро потёр переносицу, вглядываясь в проезжающие за окном машины. — Поскорее бы. Интересно, что за монстры могли сотворить такие ужасы со слабой беззащитной девушкой?» Именно что монстры. Не люди. Твари. Бездушные и жестокие мрази, не достойные находиться рядом со всеми остальными гражданами Америки и заслуживающие встретить скорый конец своей никчёмной жизни. Подлые, жалкие, тупые, убогие, паршивые…       Продолжения так и не последовало. Мутный, до безобразия гнилостный поток негатива, состоящий сплошь из агрессивных мыслей о наболевших трудностях, прервала коротенькая еле-уловимая вибрация. На лежащем подле кипы рабочих бумаг телефоне мельком зажёгся экран, что оповестил всю окружившую себя канцелярию о новом входящем сообщении. На вопрос, кто же решился столь скоро прислать своё первое уведомление на полученный ещё утром гаджет, Хэнк не смог ответить сразу, хотя и догадок у него было далеко не выше крыши. «Ну конечно же» — только и хмыкнул он, когда его глазам предстало свеженькое селфи, отправителем которого значился никто иной как подписанный в контактах «Коннор Стерн». (Указанная формальность была ни к чему. Старая сим-карта всего лишь сохранила в себе отголоски былого непринуждённого общения). Тот самый Коннор Стерн, которого, видимо, не учили правилам приличия, и который так нахально, не поскупившись состроить на лице самое непринуждённое выражение, запечатлел и себя, и дрыхнущую на заднем плане Поцелуйчик. «Вот засранец. Кто же фотографируют спящую даму без её разрешения?» — ласково улыбнулся Хэнк, чувствуя, как от одного только факта наличия данного снимка на телефоне у него теплеет в груди. Ну любил он этого парня, что поделать? Слишком любил. Любил настолько, что был уверен: если потребуется, он готов разрушить ради него весь оставшийся мир. * — Майкл Нельсон Траут — американский профессиональный бейсболист, играющий на позиции аутфилдера в клубе Главной бейсбольной лиги «Лос-Анджелес Энджелс из Анахайма».