Виски? Коньяк? Минет за барной стойкой?

Я могу сказать, что мне здесь не место

Я могу сказать, что мы уже не те, кем были раньше.

Вся моя кожа превратилась в камень

Я едва помню своё имя

Клянусь, я построил дом здесь, а теперь его больше нет

Они говорят: «не следуй за голосами»

Я знаю, что это неправильно

«Thousand Below — Follow Me Home»

«Я изо всех сил стараюсь не открывать своë сердце

Оно слишком часто разрывалось на части

Но без тебя я бы умер, а я не хочу умирать

Ни сегодня, ни завтра, ни этой ночью я не хочу умирать

Ты нужен мне, ты нужен мне больше, чем жизнь

Больше чем жизнь, больше чем жизнь, больше чем-…»

— «Внимание: уровень заряда ваших AirPods опустился до критического значения. Пожалуйста, подключите их к зарядному устройству или чехлу как можно скорее. Устройство может отключиться в течение следующих пяти минут.»       И то был самый первый и самый (из когда-либо доселе повстречавшихся) бесцеремонный внешний раздражитель, что так небрежно поприветствовал Коннора через минуту пребывания в горизонтальном положении. Сири, мать её, за ногу! Такая многофункциональная, но временами до ужаса прямолинейная цифровая грубиянка, способная запороть любой — пусть даже самый драматический момент — неуместными замечаниями о насущном. Никакого здравомыслия и чувства такта, хотя, казалось бы, ну дай человеку молча пострадать! Дай прочувствовать всю горечь взвалившихся на него проблем и принять свою скоропостижную смерть так, как и подобает каждому искреннему, добросердечному, а главное благородному и благодетельному мужчине: излишне наигранно, но зато с изюминкой. «Это в каком таком смысле?» Божечки, да в прямом! Так, как это делают абсолютно все культовые персонажи из популярных нынче кино и сериалов. А именно страдальчески прикрыв глаза и отдавшись мрачной атмосфере окружения с головой. И чтобы ветер свистел, и барабанил осенний дождь… И музыка! Музыка в виде всяких попсовых песен, от которых у всех девочек пубертатного периода случался такой приступ неконтролируемого восторга, что они бы начинали ссаться под себя! «И чтобы никаких технических перерывов! Тайм-ауты строго для любителей, а мы продолжаем накалять ситуацию дальше. Все готовы? Все сели на свои места? Отлично, тогда… свет, камера, мотор!»       Чуть приоткрыв опухший в процессе длительного нахождения под дождём глаз, Коннор с нескрываемым раздражением посмотрел на укутанный хмурыми облаками небосвод. «Гляньте, какая хуёвая погода. Совсем как у…» — продолжать мысль не требовалось. Всё оставалось в точности таким же, как и было парой мгновений ранее. Холод, ливень, шум и тому подобные малоприятные явления, от которых голова не то что раскалывалась… она скорее готова была вот-вот взорваться на маленькие кусочки и попутно выплеснуть наружу всё содержимое твёрдой Конноровской черепушки. Явить этому миру все сокрытые фантазии о том, как он хотел научиться играть на гитаре, цеплять на неё красивых тёлочек и попутно создать свою собственную локальную рок-группу под кодовым названием «Хорни скамбэг». (Заметка: придуманная во время попойки бредятина. Коннор «хорни» себя никогда не считал, а что такое «скамбэг» он и вовсе не имеет ни малейшего понятия). Да и к тому же… (хотя, почему он не «хорни»? Типа, если юзать данное слово в контексте позитивного желания получить сексуальный опыт, то это ведь очень даже приятный комплимент, правда?) Но продолжая затронутую тему, у него не было никакого желания… (и всё же «хорни» никогда не употреблялось в положительном ключе. Это скорее что-то агрессивно-нейтральное, что выставляет человека как озабоченного извращенца. Хотелось ли Коннору ассоциироваться с таким? Нет, не хотелось! Был ли он таким? Нет, не был!) В общем, суть заключалась в том, что… (тут важно понимать, в каком именно отношении «хорни»? Хорни по отношению к извращениям? Пятьдесят на пятьдесят. Хорни по отношению к эскортницам? Шестьдесят на сорок. Хорни по отношению к Хэнку? Сто на ноль! Ровно!)       Короче говоря, всё тлен, тлен, тлен и апатичная реальность. Настолько апатичная, что волей-неволей хотелось униженно застонать, да только Коннор не нашёл в себе сил на такие сомнительные крайности. К тому же какой в этом был смысл? Какая потребность? Нытьём делу всё равно не поможешь, а жаловаться на собственную некомпетентность в такого рода ситуациях — это что-то на уровне детского сада. Есть проблема? Значит будет решение! Главное — это вовремя поставить перед собой цель и попытаться достигнуть её любыми возможными путями, каких бы затрат они на себя не потребовали. «Хоть в лепёшку расшибись, честное слово». Паника являлась уделом неприспособившихся к существованию желторотиков, а всё, чем должен был заняться в данный момент оперившийся пушокрыл — это лишь оперативно собраться с духом и перестать растрачивать свою драгоценную энергию на всякие бестолковые переживания, ибо подобные изматывающие дух мероприятия никогда не приводили ни к чему хорошему. (Чего не скажешь о старом добром мозговом штурме). Да, штурме! Штурме, суть которого заключалась в генерации удобоваримого ответа на всего один единственный, но при этом щепетильный вопрос: «Что сейчас происходит?»       Первая и вполне здравая в текущих реалиях мысль — «Я попал в Рай». В Рай для не самых хороших людей, которых не пустили на небеса к святым великомученикам и собакам, однако в достаточно благоприятный Рай для тех, кто был признан достойным для этого места человеком. «Ведь за всю свою жизнь я сделал столько хороших вещей! Например…» — Коннор в моменте призадумался. Например, он… несколько месяцев пытался быть вегетарианцем? Это считается за благое дело? Ведь за это время он спас от гибели столько невинных коров и барашков, а они, между прочим, тоже в каком-то смысле божьи дети. «О, о! А ещё я как-то раз пожертвовал две тысячи долларов в религиозную организацию и это точно чего-то стоит!» Да-да, какие сомнения? Всё в точности так и было. Правда, религиозной организацией на деле оказался старый загородный стриптиз-клуб под названием «Сакральный маятник», а монахиней, разодетой в довольно откровенную пародию на францисканский хабит, была всего лишь навсего обычная полноватая стриптизёрша, что с благой возвышенной улыбкой приняла всё это немаленькое пожертвование прямиком в свои священные трусы. Но тем не менее Коннор так или иначе совершил этот щедрый жест исключительно из побуждений уважения к вере. К вере в значимость больших силиконовых буферов!       Вспомнив об этом забавном случае, он тихо засмеялся. Нет уж, в Рай бы его точно никто не пустил. Не после того, как Коннор нарушил все семь смертных грехов, начиная со своей постыдной одержимости от занятий сексом с девушками низкой социальной ответственности и заканчивая неописуемой гордыней по отношению к собственным немаловажным достижениям. Да и по мелочи у него также накапливалось множество противоречивых поступков, среди которых числились и работа в преступной организации, и злоупотребление спиртными напитками, и даже пристрастие к самой музыке Дьявола — року. Любовь к Хэнку, к слову, тоже там на небесах осуждалась. (Хотя, казалось бы, как вообще можно осуждать любовь к этому прекрасному мужчине? Да в одном только его пальце столько благородных побуждений, что им хоть воду освещай. Богоугодная хуйня, не иначе). Следовательно, вывод напрашивался один: если бы Коннор действительно был бы мёртв, то сейчас он в точности пребывал в куда более тёмном и жарком месте, где его искушали бы земными зависимостями и колол бы вилами злобный страшный чёрт.       «А может я уже тут?» — подумал в свою очередь Коннор и с опаской скованно осмотрелся по сторонам. Грешников нет. Чёрных пузатых котлов тоже нет. Нет ничего, что напоминало бы ему собой о боли и адских истязаниях, подталкивающих ко всеобъемлющей апатии и мыслям о вечном искуплении бренного. Лишь мрачная серая картина всё такого же сырого и монотонного пейзажа, характерного для Детройта в большей половине всех осенних месяцев. В небесах — тёмные грозовые тучи, а на душе — тревога, страх и наваждение. Без лишних слов, вся та же былая солянка по рецепту а-ля депрессивная похлёбка и без намёка на дальнейшее сладкое послевкусие. Хотелось плакать и одновременно с этим смеяться во весь голос, ибо в опустошённой от здравых мыслей голове помимо прочего накопилось столько неразборчивого дерьма, что мозг попросту не успевал делить его по категориям на «хорошее» и «плохое». Коннор реагировал на первое, что приходило ему на ум и попутно придавал ему столько ненужного значения, отчего ему самому становилось до непривычного жутко. «И что же это может значить в конкретный момент времени?» А значить может всего лишь одно: «Я всё ещё здесь и я всё ещё живой».       «Живой?» — это ёмкое, перехватывающее дух слов не дало Коннору окончательно взять себя в руки. То есть «в каком смысле живой?» «Живой» — это нелогично. Это глупо! Никто бы не выжил, падая с такой огромной высоты на асфальтированную поверхность. Ведь это не то, что невозможно… это нереализуемо в любой ситуации! Даже при всём страстном желании. Единственное, что хоть как-то могло спасти его от участи превратиться в свежий кровавый фарш — это не менее чем самое непостижимое чудо, в которое привыкли верить все, кто не отличался особо здравым складом ума. Чудес не бывает, ровно как не бывает и божьих промыслов, призванных воскресить человека после очевидной погибели. «А если вдруг обстоятельства и дали сбой… — Коннор с ужасом посмотрел на свою тяжело вздымающуюся грудь. — И я всё-таки не успел истечь кровью за несколько секунд своего пребывания на земле, то боль от оторванных и переломанных конечностей всё равно никуда не должна была деться». То есть, по-хорошему, в данный момент он обязан был нещадно страдать и исходиться от случившегося в долгом пронзительном крике. Срываться, кряхтеть, плеваться кровью, доводить глотку до хрипа и пытаться отыскать по округе то, что когда-то было его руками и ногами. Делать всё, что делают в такой ситуации неудавшиеся суицидники, но уж точно никак не провожать глазами хмурые грозовые тучки и рассуждать о всех тонкостях райских и адских законов по приёму и переписи новых граждан.       Истина говорила сама за себя. Единственным существенным недомоганием, что доставлял Коннору дискомфорт в моменты его душевных терзаний, оказались исходящие из области рёбер импульсы — как если бы кто-то попытался его обнять, но при этом явно переборщил с усердиями. Некритичные, но вызывающие некоторые очевидные опасения, ибо слечь в больницу с переломанной грудной клеткой — это по сути лучший из возможных сценариев. «Блин, а вдруг меня придёт навестить мать? Как я буду смотреть ей в глаза?» — от этих тревожащих мыслей по спине Коннора пробежала горстка мурашек. Быстро и практически неосязаемо, однако именно благодаря их вмешательству он таки наконец почувствовал, что на протяжении всего этого времени возлегал вовсе не на грязной и влажной поверхности, а на чём-то весьма и весьма тёплом. Чём-то очевидно живом, что пусть и не проявляло никаких попыток воспротивиться его навязанной компании, но при этом тихо и хрипло дышало, будто пыталось утаить своё существование за шелестом проливного дождя. «О Господи, я что, упал прямо на человека? — в панике подумал Коннор, посчитав, что такое непредвиденное стечение обстоятельств как раз и могло послужить причиной его мягкого приземления вниз. — Только этого мне ещё не хватало».       «Так, спокойно. Если оно ещё дышит, значит оно ещё живое. А если живое, то это хорошо. Значит мы оба целы, значит ещё можно позвонить в скорую помощь. Это ведь не покушение на убийство, правда? Это всего лишь случайность. За случайности в тюрьму не садят». Задержав учащённое дыхание, Коннор медленно посмотрел назад. Очень медленно. Вытащив из ушей отъехавшие из-за недостатка заряда наушники, он в неуверенности прищурил веки и вновь внимательно изучал всё своё окружение. Знакомые очертания соседних высоток, а также несколько технических помещений в лице тепловых камер и телекоммуникационных узлов явно дали понять — он всё ещё находится на крыше. Да, всё верно, всё на той же привычной крыше злосчастной десятиэтажки, с которой парой минут тому назад собирался прыгнуть вниз. «Точнее, я однозначно прыгнул вниз». Иного варианта быть не может. Страх, конечно, мог подтасовать визуальное восприятие произошедшего, но колотящееся от тревоги сердце и всё ещё трясущиеся после отчаянного шага руки не дали бы ввести себя в заблуждение. Коннор мог поспорить на жизнь: прыжок однозначно состоялся. Об этом говорило всё, начиная от ярких застывших воспоминаний и заканчивая послужившим мягкой подушкой прохожим, про которого вновь пришлось себе напомнить и на которого пришлось наконец обратить своё внимание. — Эй, вы там как? Всё в нор-… — Коннор неуклюже перевернулся на бок. Истерзанное, бьющееся запертым в неволе зверем сердце малодушно пропустило удар. — Хэнк?       Вот в тот-то самый момент Коннор и осознал всю комичность положения, в которое он успел так размашисто вляпаться. Прекратил сомневаться и тешить себя пустыми иллюзиями о загробной жизни, удостоив увиденное зрелище чуть более серьёзным анализом прояснившегося ума. Благодаря тому, перестал вести себя как падкое на мечты дитя и пришёл к пусть и трагичному, но вполне разумному в условиях текущих заблуждений выводу: «Я сошёл с ума». Просто сошёл с ума. Никакого Рая и Ада нет, ровно как не существует никаких прочих потусторонних миров, а то, с чем ему на данный момент пришлось столкнуться — это не более чем результат выброса нейромедиаторов, обусловленный кислородным голоданием головного мозга. «Третий курс, второй семестр, камон». Предсмертная гипоксия вызывает навязчивые галлюцинации, а чрезмерная выработка дофамина и серотонина искажает устоявшиеся образы, тем самым порождая бредовые фантазии о долгой счастливой жизни. Эти явления объясняются комплексным взаимодействием различных нейромедиаторных систем под воздействием кислородного дефицита. Очевидно, не правда ли?       «Не правда. А можно проще?» Можно проще. Опускаясь до несколько более распространённых терминов, а также не брезгуя разбрасываться всякими разговорными лексемами, Коннор смело шёл ва-банк и целиком делал ставку на то, что его попросту глючит. Да, вот так естественно и заурядно. «Глючит». Едет крыша, горит печка и разум сыплется как кров. Короче говоря, происходит тотальнейший развал нервной системы, который вполне себе оправдывает происходящую нелепицу. «Иначе откуда тут взяться Хэнку?» Именно что неоткуда, потому что настоящий Хэнк в данный период времени должен сидеть в полицейском департаменте и перебирать свои скучные полицейские бумажки. Вот кто-кто, а он-то уж точно скорее изменит жене, нежели любимой работе. Вследствие таких очевидных фактов напрашивался всего один лаконичный вывод: человек, который сейчас находится рядом — это не более чем «ожившее» видение о наболевшем. Коннор же мечтал о свидании в ресторане, верно? Получите и распишитесь. На ресторан, правда, сил уже не хватило, но виновник торжества всё же присутствовал на месте.       Отметив про себя это необычайно радостное событие, Коннор даже тягостно улыбнулся. Что же, несмотря на достаточно печальный финал всей этой длинной истории, такая спонтанная альтернатива его более чем устраивала. Понятное дело, что жить осталось не долго — до момента, пока из его переломанного тела не вытечет вся оставшаяся кровь, но до тех пор он был волен извлекать из ситуации выгоду. Вот он — Хэнк. И говори ему всё, что только захочешь, хоть в любви признавайся. Разве это не удача? Разве это не шанс? «Давай, Коннор, попроси его о том, о чём бы ты никогда не попросил у настоящего Хэнка. Комплименты, объятия, поцелуи. Пусть он снова погладит тебя по голове. Пусть укусит за палец. Пусть, в конце концов, снова повалит тебя на пол и покажет, как принято обращаться с непослушными сучками». Сожмёт горло, тяпнет за плечо и вызовет такую бурю положительных эмоций, что и на десерт останется. «Ох, блин, давай только без этого. Не хочу, чтобы меня хоронили со стояком. Маме будет неловко».       К слову, говоря о неловких ситуациях. Рассуждая о всех плюсах и минусах предсмертных поллюций, Коннор вновь умудрился подметить, что на протяжении всего прошедшего времени гордо возлегал на Хэнке, аки на большой мягкой подушке. Млел, отдыхал и всячески пытался представить продолжение начатого банкета, так и не спросив разрешение у второго участника процесса. Зато у него появилось столько интересных планов, сколько не вместил бы в себя ни один сборник по тантрическому сексу, однако ни один из них не был направлен на желание перестать отыгрывать наездницу. И не то, чтобы были какие-то определённые правила, всё же реальное тело Коннора наверняка стынет где-то снизу и расплывающийся по асфальту мозг из последних сил старается воссоздать положительные впечатления, но ведь всему должен быть предел. «Твою налево, это уже слишком! Он может неправильно меня понять,» — распереживавшись, Коннор тотчас перекатился на живот. Шлёпнувшись своей замёрзшей тушкой о холодный мокрый бетон, он тихо застонал от всё той же боли в области рёбер, что не могло не остаться без внимания со стороны второго, но уже вымышленного участника спектакля. — Ты в порядке?.. — машинально поинтересовался Хэнк, осторожно поднимая свой корпус. — Ничего не сломал? В больницу не надо?       Откинув с лица упавшие на глаза волосы, он озадаченно прищурился, после чего обвёл всё своё окружение тяжёлым немигающим взглядом. В процессе сего действа успел посмотреть и на Коннора. Сперва несколько отрешённо, словно также пытался подгадать, был тот предсмертной иллюзией или же реальным человеком, неспособным ответить сразу на один лёгкий вопрос. Подгадывал достаточно долго — до тех пор, пока сам Коннор не решился прервать переполненную напряжением паузу скромным покачиванием головы. «Что же произойдёт дальше? — тогда подумал он, потирая зачесавшийся в моменте нос указательным пальцем. — Может Хэнк улыбнётся? Порадуется за то, какой я крепкий орешек?» Да, это точно имело бы смысл. Это означало бы, что предсмертные видения всегда идут навстречу и подстраиваются под ожидания умирающего, какими бы наивными и бредовыми они не являлись. И что Хэнк — пусть даже вымышленный и рождённый фантазией до мозга костей — уж точно постарается подыграть бедному отходящему в иной мир мальчику и попробует самую малость улыбнуться. Обязан был улыбнуться. Но Хэнк не улыбался. Более того, вопреки всяким оптимистичным ожиданиям, он постарался набрать в лёгкие как можно больше воздуха, а после изобразил на своём лице такую вселенскую обиду, от которой бедному Коннору стало не по себе. — Ты что, вообще с мозгами не дружишь? — хрипло гаркнул он, упираясь обеими руками о грязную бетонную поверхность. А наклонился бы ещё чуть ближе, то точно стал бы похож на кинувшегося защищать свою территорию зверя. — В край чердак потёк? Ну так я сейчас тебе быстренько его вправлю! Мало не покажется, уж поверь. По сравнению с этим, порка в отеле будет напоминать детскую игру. — Что?.. — Коннор малость оторопел. Вот уж каким-каким, а Хэнка в последние секунды своей жизни он точно хотел бы видеть в совершенно ином свете: спокойным, счастливым и влюблённым. По-хорошему, тот вообще должен был взяться усыпать Коннора тонной изысканных комплиментов, а не сидеть напротив с таким выражением лица, будто хочет зарядить ему размашистую оплеуху. — Нет, я, конечно, догадывался, что у тебя уже давненько не все дома, но чтобы настолько… — Хэнк устало опустил голову, всё ещё пытаясь отдышаться после хрен пойми какой физической нагрузки. Запустив пальцы во взмокшие от дождя волосы, он обречённо выдавил: — Блядь, а если бы я не успел? Ты об этом подумал? А если бы я не сумел тебя поймать? Ты до инфаркта меня довести хочешь? — Нет… — всё также машинально ответил Коннор, понимая, что не понимает нихуя. Вот совсем нихуя. Настолько нихуя, что в моменте ему самому становилось смешно от собственной недальновидности.       Да и с каких это пор предсмертные галлюцинации научились качать права? Кто им дал на это право? Ведь по всем законам жанра они наоборот должны представлять из себя исключительно положительные образы и воспоминания, призванные облегчить душевное состояние восходящего на небеса человека. Подарить ему тщетную надежду на лживое, но всё такое же счастливое будущее, а также наградить вниманием и заставить улыбнуться в самый последний раз. Сделать всё, чтобы страдалец не мучился, но уж точно никак не кричать, не оскорблять и не унижать его. Это ведь логично, не правда ли? Какой человек вообще захочет лицезреть то, как за несколько минут до его окончательной погибели ему будут хамить и грубить, да ещё и те люди, которых он ценит больше всего на свете? Это неправильно как с этической, так и с моральной точки зрения. Это должно быть запрещено законом! И Коннор ни капли не преувеличивал, просто именно таким правилам мироздания его в своё время научили Леонардо Ди Каприо, Райан Гослинг и Рассел Кроу, показавшие столь незатейливые законы всему остальному миру. Разве это не так? Разве, сука, не так?       «Но погоди же, Коннор, все перечисленные тобою люди — это не более чем проплаченные актёры, а все отснятые с ними фильмы — далеко не суровая реальность», — поспешила напомнить ему логика, призывая перестать витать в облаках и отнестись к делу хотя бы с толикой объективного анализа. И действительно, никто из перечисленных ранее персон не демонстрировал на экране свою настоящую кончину. Все их красивые предсмертные фантазии — это не более чем умелая работа монтажёров, сценаристов и операторов, любящих пускать пыль в глаза сентиментальных зрителей. Сплошная фальшь, пустышка! Да и если так уж подумать, то столь долгих и реалистичных смертей не бывает тоже. Серьёзные травмы приводят к мгновенным и малоприятным последствиям в виде гипоксии, ишемии, аноксии, а также отключения периферической нервной системы. Так что последнее, о чём в принципе может и должен думать умирающий мозг — это не об образах близких и любимых людей, а о том, как, мать твою, выкарабкаться из сложившейся ситуации. «Надо активировать стрессовые механизмы, надо остановить кислородное голодание, надо выработать эндорфины. Сделать всё, чтобы эта сука не сдохла».       А у Коннора было не так. Вернее, Коннор мог предположить, что в данный момент его мозг (или то, что от него осталось) действительно пытается сохранить работу стволовых центров и, подражая Аске из «Евангелиона», с пронзительными криками дергает за рычаги управления сознанием в надежде хоть как-то исправить ситуацию. «Двигайся! Двигайся, чёрт побери!» И у него… слишком уж хорошо всё это получалось. Слишком реально. Всё тот же реальный обиженный Хэнк под весьма реальным холодным дождём, что с таким же шипящим протяжным звуком стучит по реальному замёрзшему телу, которое пробивает реальный колючий озноб. «Реально, реально, реально. Как много реального дерьма!» И не то, чтобы Коннор хоть когда-либо уже оказывался на волоске от смерти и знал, как в таких ситуациях должен вести себя его разум, но он как минимум не должен был настолько логически мыслить. Предсмертные галлюцинации, вероятнее всего, подобны прекрасному сну, а все сны, как известно, нарушают законы логики. В них человек не способен осознанно мыслить и часто допускает очевидно ошибочные действия, которые на момент самого сновидения кажутся вполне закономерными.       Что же касается текущей обстановки, то Коннор как раз таки не видел в происходящем ничего критически неправильного. Да, перед ним сидел Хэнк. Но не «фальшивый» Хэнк, а Хэнк вполне реальный — без всякого рода прикрас и обмана наивных ожиданий. Да, у Коннора практически ничего не болело, но и это вполне себе объяснялось не закономерной реакцией нервной системы на шок, а вполне себе очевидной истиной: ничего не болит, потому что Коннор ничего и не сломал. Он же на крыше, правильно? А значит откуда браться травмам, если он так и не сумел воплотить задуманное в реальность? «Логично? Вполне логично». А ещё логичным мог показаться тот факт, что любым затянувшимся галлюцинация должен быть предел и с течением времени они должны потихоньку затухать, чего в конкретный момент Коннором не наблюдалось. И если допустить малю-ю-юсенький шанс того, что он, по воле случая, каким-то образом всё же сумел избежать смерти, так и не покинув изначальную точку своего отправления, то это могло привести ко всего лишь трём соответствующим выводам: что Коннор всё ещё жив, что Коннор всё ещё цел и…       «И что Хэнк настоящий».       От последней неожиданной мысли Коннор в удивлении ахнул. «И правда же, настоящий…» Впрочем, спустя не столь продолжительный — по меркам сложившейся ситуации — промежуток времени, его искреннее замешательство сменилось давящим негодованием, а негодование, в свою очередь, перетекло в переполненное отчаянием возмущение, одним из производных которого по праву считался свернувшийся калачиком страх. Пропало то блаженное наваждение, в каком он пребывал в первые секунды их с Хэнком встречи, а на его место пришло куда более приземлённое чувство, прозванное в народе таким некрасивым словом как «неприязнь». Желчная неприязнь, грязная. Та самая неприязнь, какая заставляет человека беспардонно скорчить на лице презрительную гримасу и придать своей речи откровенно токсичные нотки, способные превратить в оскорбление даже самые лестные уху любезности. К слову, любезничать в текущей обстановке также никто и не собирался. — Что ты здесь делаешь? — задето и в какой-то мере потерянно хмыкнул Коннор, склоняя забитую невысказанными обвинениями голову к левому плечу. — Действительно, что же я тут делаю? — нахально передразнил его Хэнк, также не собираясь сменять набирающий обороты гнев на милость. — Быть может, не даю одному придурку разбиться насмерть? Как тебе такой вариант? Устраивает?       «Господи, какой же он заносчивый уёбок». Коннор оскорблённо фыркнул. (На что, кстати, имел полное законное право). Невзирая на то, с какой поразительной скоростью он умудрился растерять все те крупицы фамильной гордости, некая часть самоуважения всё-таки осталась у него при себе. Крохотная и неприметная, она придавала значимый вес последующим действиям и уж точно не собиралась терпеть сумасбродные выходки со стороны одного зазнавшегося эгоиста, вообразившего из себя — ни больше, ни меньше — центр всей вселенной. Коннора же тянуло на сентиментальные эмоции, но Коннор не позволял себе прогибаться под грузом душевных волнений, ибо ни радости, ни уж тем более восторга он от подаренного второго шанса не испытывал, а вот накипевшей досады в нём было навалом — забирай не хочу. Посему эта самая досада и перекрыла собой прочие потребности в выражении благодарности, какие были бы актуальны в любой другой подобной ситуации, отчего Коннор собрал воедино остатки былого мужества и, запихнув поглубже все постыдные проявления признательности, с нескрываемым отчуждением процедил: — Хэнк, иди домой. — Нечеловеческое спокойствие помогло затаить внутри весь тот распиравший лёгкие страх, какой сошёл на нет уже после второй попытки набраться должной уверенности и направить всё своё внимание на куда больший источник проблем. — Тебя сюда никто не звал и никто ни о чём не просил. Я сам разберусь со своей личной жизнью. — И что, опять попытаешься спрыгнуть? — недовольно поинтересовался Хэнк, непременно зная ответ наперёд. — Или же найдёшь ещё какой интересный способ свести счёты с жизнью? — Да хоть оргию в пиве устрою, тебя это ебать не должно. Вот уж чьё-чьё, а твоё мнение меня интересует в самую последнюю очередь. Возвращайся обратно в свою убогую берлогу, а я уж как-нибудь сам порешаю свои проблемы. — Заметив, что в ответ на такую порцию отборных принижений Хэнк даже и глазом не повёл, Коннор, скрипя душой, взялся напор усиливать. — Ты чё, блять, глуховат? Годы берут своё? Я же сказал, проваливай отсюда нахуй. Сдалась мне твоя помощь. — Можешь говорить всё, что захочешь, но я никуда не уйду. — Хэнк стойко придерживался своей позиции, какой бы губительной она для него не была. — И я буду находиться здесь до тех пор, пока к тебе не вернётся здравый смысл. — Чего? Какой ещё здравый смысл? Ты там ничего не перепутал? — Коннор надулся ещё усерднее. Он ругался и ругался решительно, однако же, несмотря на всю направленную по отношению к Хэнку ненависть, в действительно он ни в коем случае не хотел называть его такими ужасными словами. Хэнк их попросту не заслуживал, а всё то, что было, есть и будет сказано в ближайшие несколько минут, несёт за собой лишь тщетную попытку поставить жирную точку в такого рода отношениях. — Ты меня не понял? Я не хочу тебя здесь видеть! Если ты туповат, то я объясню чуть медленнее: Съебись. Отсюда. Ёбанный. Кусок. Свиньи. Понятно? Тебе понятно? Ещё раз повторю, мудила. Блять, ты как был тупым бараном, так им и остался. Не удивительно, что от тебя съебалась жена. Ты ведь такой, сука, упёртый.       Грубо. Очень грубо. Грубо и некрасиво. Коннор не жалел фантазии и не чурался прибегать к запрещённым приёмам, затрагивая не только проблемы личного характера, но и тягостные подробности неудавшейся семейной жизни, какие могли вызвать не самую доброжелательную реакцию со стороны адресата. Он добивался ответной агрессии, однако даже не ожидал, что такая откровенная провокация заденет Хэнка сильнее, чем то предполагалось по изначальной задумке. Болезненный отклик на услышанное не заставил себя долго ждать и проявил наглядное воздействие в роли погасших голубых глаз, отчего Коннор мстительно укусил себя за язык. «Видишь, какой я плохой человек? — хотел было добавить он, пытаясь вызвать отвращение по отношению к собственной персоне. — Видишь, кого ты пытаешься спасать? Я не заслуживаю такого отношения, Хэнк. Я не заслуживаю твоей заботы. Пожалуйста, пошли меня нахуй, развернись и иди домой. Пожалуйста, перестань меня жалеть».       И ведь Коннор злился на Хэнка. Правда злился и правда считал того эгоцентричным ублюдком, неспособным принять и оценить оказанные знаки внимания по достоинству. Но всё же именно он, как никто другой, видел, к каким плачевным последствиям могут привести их непростые отношения. Они истощают и истощают их обоих. Хэнка — судя по замученному внешнему виду — в первую очередь. (А ведь, казалось, тот вообще не вкладывался в них эмоционально). И тут важно понимать, что под «отношениями» Коннор не подразумевал никаких из ряда вон выходящих понятий и попросту подразумевал каждое их с Хэнком взаимодействие — и дружеское, и не очень. В любом случае, он лишь пытался прервать этот порочный круг из зависимостей, а всё сказанное им ранее представляло из себя не более чем спонтанные и беспочвенные оскорбления. Что-то сродни шуток про жирную мать, какие зачастую не имели никакой связи с действительностью и какие лишь призывались надавить на живое. Ничего из перечисленного не являлось правдой и Коннор ни в коем случае не ассоциировал Хэнка ни с одним из этих слов. «Просто уйди отсюда, молю тебя», — думал про себя он, понимая, что если так будет продолжаться и дальше, то выроненные оскорбления скорее уж его доведут до истерики, нежели человека, которому они посылались в первую очередь. И всё же Хэнк стоял на своём. — Ты имеешь полное право обижаться на меня, если хочешь, — нерешительно подметил он, пытаясь унять в руках проявляющуюся дрожь. — Можешь обзываться и говорить столько плохих слов, сколько посчитаешь нужным. Но до тех пор, пока твоя жизнь находится под угрозой, я обязан быть рядом. Ты ведь… — последние слова предательски застряли у него в глотке, но всё же он смог произнести их должным образом. — Ты моя ответственность… — Ответственность? — От услышанного у Коннора аж побелело лицо. — Какая я, в пизду, «ответственность»? Ты вообще ёбнулся? За собаку меня держать вздумал? Ты? Меня? Да ты же, сука, бешенный! — Коннор, пожалуйста… — попытался уже было смягчить их разговор Хэнк, но Коннор того не позволил.       Почему же Коннор ругался? Быть может потому, что он действительно возненавидел Хэнка за весь тот былой игнор? За то, что так старательно подбивал к нему клинья, а Хэнк, будучи тупой и невежественной полицейской свиньёй, оставил все эти попытки без внимания? Да, это вполне имело смысл. Коннор не беспочвенно считал, что его в каком-то смысле «продинамили». Проще говоря, оставили в старой доброй «френдзоне», из которой ему не помогли выйти ни один комплимент и ни одно активное действие. Подарки, разговоры, совместное времяпрепровождение — всё это позабылось на задворках жалких попыток сблизиться, где продолжало лежать скудным мёртвым грузом и периодически мозолить глаза, как мозолят их проросшие в ухоженном саду сорняки. Спрашивалось, имел ли Коннор вообще хоть какое-то право сердиться? Да, имел. Так уж сложилось, что он вообще был волен делать всё, что делают в таких ситуациях некоторые брошенные парнями истерички, а именно: кричать, провоцировать, выводить на конфликт и строить из себя жертву. Заниматься всей этой показухой только для того, чтобы Хэнк почувствовал себя виноватым и в конце концов понял, где и в каких масштабах он успел накосячить. Потому что накосячил Хэнк сполна.       Иной же вопрос заключался в том, мог ли Коннор всерьёз винить Хэнка за то, что тот не предпринял никаких действий и позволил происходящему пиздецу забрести в настолько беспросветный тупик? Нет, не мог. Хэнк — человек свободный и он не обязан идти кому-то на уступки; в особенности после того, как этот «кто-то» совершил по отношению к нему столько противоречивых действий, сколько и подсчитывать было бы в падлу. И как бы сильно Коннор Хэнка не любил, он был далеко не глупым человеком и сам прекрасно осознавал, как Хэнк к нему относится и к каким последствиям может привести вся эта чрезмерная любовь. Как много проблем она может доставить и без того уставшему от своей жизни мужчине, который уже давно потерял веру во все позитивные вероятности и ему не было никаких дел до страдающего от чувств позера, характер у которого меняется будто бы по щелчку пальцев. Следовательно и получалось, что Коннор сам себе что-то навыдумывал, сам не смог с этим разобраться и сам пришёл к выводу, что этому миру будет без него лучше. Вот и вся беда. Фигурировало ли имя Хэнка хоть на каком-то из этих этапов? Был ли он хоть сколько-нибудь привязан к персональным загонам абсолютно постороннего по отношению к нему человеку? Ответ казался очевидным. — Тупой сынище бляди! — крикнул Коннор, чувствуя, как проседает собственный голос. Проседает от ненависти, однако далеко не по отношению к Хэнку. — Ты не нужен мне! И никогда не был нужен! Ты мерзкий, старый, больной на голову шизофреник, с которым у меня не может быть ничего общего. И припёрся ты сюда только по той причине, что пытаешься потешить своё сраное эго и поиграть в хорошего доброго полицейского. Потому что больше в твоей бездарной жизни ничего не имеет смысла! Никогда не имело! И я ненавижу каждую клеточку твоего тела, так что будь добр и съебись с моих глаз. Я не хочу тебя видеть! Я не хочу тебя знать! И я проклинаю тот день, когда мы впервые с тобой встретились!       Последнее опрокинутое слово эхом отскочило от ближайших кирпичных стен и вяло осело по всему периметру крыши, даже невзирая на серьёзную преграду в виде проливного дождя. Коннор поперхнулся собственным голосом, из-за чего ему пришлось взять коротенький перерыв на то, чтобы пристыженно опустить голову и откашляться. «Ну может хоть теперь ты пошлёшь меня нахуй», — с надеждой подумал он, опасаясь пересечься взглядом с застывшими голубыми глазами и углядеть в тех закономерную ненависть, какую столь отчаянно пытался вызвать на протяжении последних двух с половиной минут. Ибо ничего из сказанного — ни одно ёбанное слово и ни одно блядское ругательство — не имело и не будет иметь смысла, несмотря на то, с какой уверенностью Коннор всё это из себя выдавливал. Более того, сам он искренне считал, что ни одна живая душа не обладала никаким человеческим правом говорить про Хэнка такие мерзкие гадости. Любая попытка и любое начинание должны караться как минимум казнью через повешенье, а как максимум… как максимум расчленением. «И я обязательно себя накажу. Обязательно, Хэнк, — убеждал себя Коннор, чувствуя, как его надрывающееся сердце обливается жгучей кровью. — Но, умоляю тебя, уйди. Просто уйди. Признай, что такая бессердечная скотина как я не заслуживает спасения».       И не заслуживал никогда. Такая злая и редкостная в понимании общества мразь в целом не должна была заводить нормальные здоровые отношения, ибо ни один хороший человек не подлежал участи оказаться её равноправным партнёром. Начиная ещё с далёкого девятнадцатилетнего юношества своей скучной и короткой жизни, Коннор медленно тонул в бездонном омуте, пролившимся из его собственных страхов, привычек и сожалений. Было ли ему страшно? Да, было. Но искал ли он в свою очередь какого-либо спасения? Нет, не искал. И не потому что боялся полагаться на чью-либо поддержку (ибо желающих попытаться стать его второй половинкой было предостаточно), а потому что понимал, что никто не сможет опуститься настолько низко, дабы добраться до илистого берега и протянуть ему руку помощи. Никто не поймёт его смешанных чувств и никто не решится взяться рисковать своими собственными силами ради каких-то там надуманных причуд. Обидно ли? Да, обидно! Но Коннор нисколько их за это не осуждал. Он прекрасно понимал ситуацию, в которой успел оказаться и оттого не мог подвергать сомнению людей, что отказывались рисковать своим здоровьем во благо его спасения. «Всё верно, — думал тогда он, оглядываясь по сторонам и с горькой усмешкой подмечая все особенности своего окружения. — Есть омут. Вокруг омута грязь. Вокруг грязи ров. Никто не спустится сюда, чтобы вытащить меня не поверхность. Никто не сблизится со мной таким, какой я есть на самом деле».       Но Коннор ошибался. И понял он это тогда, когда нечеловеческая сила сжала его в своих объятиях и, не побоявшись испачкать колени в грязном и мокром береге, попыталась оттащить его обратно на сушу. И то, с каким необузданным упорством Хэнк этим занимался, Коннора не на шутку поражало. Ему не давали утонуть. Его удерживали на плаву и пытались всеми силами избавить от пучин омута, да только, как показала практика, в этом не было никакого прогресса. Невзирая на оказанную помощь, Коннор погружался лишь глубже, и, что оказалось страшнее всего, он тянул Хэнка за собой. Ненарочно, всё потому что Хэнк был слишком упёртым и в силу своего стойкого характера отказывался разжимать объятия. Он стерпел, когда Коннор публично посылал его нахуй. Он стерпел, когда Коннор подвергал сомнениям все его жизненные ценности и целенаправленно попытался заставить почувствовать себя самым последним мусором на планете Земля. Он стерпел даже тогда, когда Коннор опозорил его в баре, взявшись прилюдно сетовать о том, как они чуть было не потрахались. И даже спустя все эти сомнительные эпизоды, Хэнк всё ещё пытался тянуть его на берег. Пытался пойти навстречу, чем только ставил себя под удар и постепенно двигался к тому, чтобы начать тонуть вместе с Коннором, который, в свою очередь, прекрасно понимал — если он не разорвёт эту порочную связь, то в скором времени они оба окажутся на дне.       Именно по этой причине Коннор и срывался. Именно по этой причине он демонстрировал каждую из своих самых отрицательных черт, что отталкивали от него всех прочих людей, желающих когда-либо с ним сблизиться. Желающих когда-либо его полюбить. «Потому что мне не нужна ваша любовь» — Коннор уверенно показывал средний палец любым попыткам вступить в здравые партнёрские отношения. «Мне не требуется жена, которая никогда меня не поймёт. Мне не требуются друзья, которые будут ебать мне мозги своими бессмысленными проблемами. Мне не требуется никто, кто бы отнимал моё драгоценное время на свою собственную личную жизнь». Ибо общество в большинстве своём — это глупый и падкий на чужое мнение мусор, неспособный отделить своё истинное «я» от принятого в мире стандарта. И Коннор был твёрдо уверен во всех этих убеждениях до тех пор, пока не повстречал особого человека. Человека, которым он мог любоваться часами вне зависимости от того, чем тот вообще занимался, будь то сон, перерыв на обед или пустая болтовня ни о чём. Мог вслушиваться в его голос до такой степени, что совершенно терял ход времени и ловил себя на мысли, что позволяет себе таять практически после каждого слова. Готов был даже забросить ту самую «собственную личную жизнь» только ради того, чтобы очередной раз прийти в полюбившийся с годами бар и вновь позволить себе окунуться в синеву потухших холодных глаз. Синеву, которую он так боялся испачкать.       И потому по этой — и только по этой и больше ни по какой — причине Хэнк не смог сразу найтись в ответе. Выслушав в свой адрес все перечисленные ранее оскорбления, он лишь молча замер на месте, заставляя Коннора вслушиваться в шум дождя и с замиранием сердца ждать, когда же он услышит заветные: «Знаешь, что? Иди нахуй. Вот просто иди нахуй. Я жалею, что спас тебе жизнь и я надеюсь, ты расшибёшься насмерть». Когда Хэнк перестанет опускаться до его примитивного уровня и бесцеремонно встанет на ноги, тем самым подчеркнув всю разницу в их пространственном положении, но только теперь уже визуально. Возможно, даже со зла пнёт Коннора под живот и, медленно проследовав обратно в сторону выхода, наконец-то оставит его одного, а там уж будет что будет. «Всё правильно. Потому что в этой истории я — главный злодей. И я должен быть злодеем. Должен быть мразью, чтобы Хэнк, соответственно, был смелым героем, ведь наоборот просто быть не может! Герои злодеев не спасают, ровно как рыцари не спасают кровожадных драконов. И чем быстрее до самого Хэнка это допрёт, тем быстрее мы решим эту проблему. Тем быстрее он наконец-то сможет дать себе спокойно вздохнуть».       Но этого всё никак и никак не происходило. Прошло пять, десять, пятнадцать, двадцать секунд, а Хэнк как молчал, так и продолжал безынициативно молчать в тряпочку, демонстрируя то ли абсолютную отрешённость, то ли крайнюю озадаченность. И когда Коннору всё же надоело постыдно пялиться в пол, подобно схлопотавшему неуд сорванцу, он неуверенно шмыгнул носом и вновь поднял голову, дабы убедиться в том, что всё сделал правильно. Что смог вызвать по отношению к себе заслуженное отвращение и заставить Хэнка поставить в их истории крупную жирную точку. «Почему ты до сих пор здесь? Почему не бросишь меня как…?» — мысль прервалась на половине. У Коннора попросту перехватило дыхание. И нет, не потому что от услышанного Хэнк выглядел злым, взбешённым или угрюмым. Ни одна из этих эмоций не озаряла его поникшее лицо. Коннор хотел бы сказать, что Хэнк растерялся, но Коннор был бы не прав. Потому что Хэнк не растерялся. Хэнк был окончательно разбит. Разбит настолько, что даже его холодная невозмутимость, привыкшая скрывать под собой все негативные эмоции, не смогла подавить пагубные чувства печали и у Хэнка — впервые при Конноре — заблестели намокшие глаза. — Прости… — тут же выпалил Коннор, мигом сменяя весь изломанный гнев на переполненное малодушием раскаяние. — Хэнк, забудь всё, что я только что о тебе сказал. Ты ведь сам знаешь, я никогда не… — Блядь, ну какой же ты… какой же ты всё-таки недалёкий, — сбивчиво прорычал Хэнк, вытирая с покрасневших глаз лишнюю влагу. — Ты действительно думаешь, что я припёрся сюда исключительно по зову полицейского долга? Да если бы и это и вправду было так, я бы уже давно тебя — идиота — схватил за шкирку и поволок прямиком в психушку, а не пытался выяснять отношения под этим ссаным дождём! И если бы твоё текущее состояние меня вообще никак не касалось, я бы до сих пор сидел у себя в квартире и глушил вчерашнюю обиду дешёвым пойлом, а не устраивал ахуительный бег с препятствиями наперегонки со смертью. — Чего? Серьёзно что ли? Интересно, и с чего бы ты вдруг решил взяться выяснять со мной отношения? — Коннор настороженно сгорбился. Столкнувшись с ужасающими последствиями небрежно брошенных ругательств, более он не желал прибегать к помощи цапающих за живое крайностей, а вся его последующая обида изливалась исключительно в рамках общепринятых выражений. — Какая по счёту рюмка заставила тебя вспомнить о моём никчёмном существовании и прийти в тот самый момент, когда ты мне нахуй оказался не нужен? — Просто… — Хэнк понизил голос до сиплого полу-шёпота, отчего вся его скопившаяся неуверенность достигла своей пиковой точки. — Просто потому что ты мне не безразличен…       Уловив, с каким нескрываемым колебанием была высказана вся заключительная реплика, Коннор не сумел сдержать при себе надменного смешка. Он и до этого не особо-то пытался утаить внутри все непоследовательные эмоции, какими бы фальшивыми те не были, однако на этот раз желание подвергнуть слова Хэнка скепсису попросту оказалось сильнее его самообладания. Это ведь всё равно, что выслушивать в свой адрес аргументы, касательные стабильности очередной финансовой пирамиды и при этом не попытаться закатить глаза к потолку как минимум несколько раз. Сомнительные заверения не должны оставаться без осуждения, ровно как не должны и приниматься за чистую монету, иначе какой вообще был смысл в том, чтобы строить из себя заядлого циника? Вот Коннор, например, не горел желанием сменять гнев на милость, какими бы многообещающими признаниями не бросался его непутёвый собеседник, а значит не видел никакой нужды в том, чтобы выражать свои реакции в хоть сколько-нибудь мягкой манере. Даже наоборот, сделав оценивающий прищур чуть более ядовитым, он вызывающе вскинул брови и со свистящими в голосе нотками прошептал: — Повтори? — Я сказал, что ты мне не безразличен! Доволен? — ещё громче ответил Хэнк, пытаясь смотреть куда угодно, но только не на Коннора. — И мне никогда не было на тебя наплевать.       Было видно, с каким нескрываемым трудом Хэнку приходится говорить все эти проникновенные слова, конкретную причину чего Коннору, увы, понять было не дано. С одной стороны, существовала вероятность целенаправленного обмана. Попытки предотвратить разгар неминуемого конфликта и желания подлизаться к человеку на грани стресса, сказав ему то, что тот хочет услышать в конкретной ситуации. То есть Хэнк мог врать, желая тем самым задобрить загнанного в угол Коннора и заставить его добровольно отказаться от своих убеждений. С другой же стороны, возможно, Хэнк ещё не привык и попросту боялся выражать такие необычные чувства вслух. Потому что небезосновательно полагал, что каждое высказанное слово может быть воспринято неправильно или вовсе впоследствии быть поднятым на смех. (Чем Коннор очень любил заниматься и мог отнестись к таким опасениям с пониманием). Он уже проворачивал такие штучки и не чурался пускать в ход тяжёлую артиллерию, упоминая и личную жизнь, и пристрастия, и свершённые ошибки. В любом случае, причина могла быть только одна, и именно благодаря ей Хэнк пытался ступать крайне осторожно, тщательно подбирая наперёд каждое сказанное слово. — Ты хоть подумал, что станет со мной, если ты вдруг умрёшь? Я ведь… — Хэнк потерянно растормошил пальцами влажные пряди своих светлых волос. — Я даже не знаю, как бы я узнал эту новость. Как бы отреагировал. Чёрт возьми, ты это специально? Совсем с ума меня решил свести? — Ладно, хватит. Я не хочу и дальше слушать всё это сопливое нытьё. Сделай одолжение, вернись-ка обратно к своему дешёвому пойлу из супермаркета, а я уж как-нибудь разберусь своими силами, — шлёпнув ладонью по одной из образовавшихся под задницей луж, Коннор колюче добавил: — Спасибо, что навестил, до свидания.       На этом вся эта избитая тема была в одностороннем порядке оборвана. Не желая больше играться в обиженную миром истеричку, Коннор мигом потерял к Хэнку всякий былой интерес и медленно попытался подняться на ноги. Попытка же закончилась на том, что так и не успела начаться. «Что за херь?» — мысленно возмутился он, понимая, что не особо-то и может заставить свои колени согнуться. Более того, те словно налились тяжёлым свинцом и вызывали настолько неприятные ощущения, как если бы Коннора по пояс закатали в бетон. «О Господи, только не говорите, что это… — хотелось начать ругаться и ныть одновременно. — Что это стрессовый паралич». Крайне редкий, но крайне неприятный недуг, характеризуемый функциональной слабостью конечностей в результате эмоционального воздействия. Коннор не мог быть уверен в этом до конца, но с учётом того, что никаких серьёзных повреждений он не получал, вероятно, организм просто-напросто всё ещё находится в ахуе после таких невероятных экспериментов с гравитацией. Ничего необычного, всего лишь тот факт, что при сильном стрессе организм активирует систему «бей или беги», когда выделяются гормоны, такие как адреналин. Однако если стресс слишком интенсивный или продолжительный, эта система может «перегореть», приводя к обратному эффекту — мышечной слабости или онемению. Проблема, явно, не долговечная, но далеко уйти не получится до тех пор, пока нервная система не поймёт, что опасность миновала и не придёт в норму.       «Ахуеть, спасибо, папаша». И смех, и грех. В теории, Коннор, конечно, мог бы доползти до края крыши на руках, но это было бы настолько постыдно с точки зрения кинематографичных сцен, что о красивой смерти тут и речи идти не могло. Можно, конечно, ещё попытаться проделать весь этот недолгий путь на полноватом попце, но ёбанный ты в рот! Коннор не какая-то собака с глистами, чтобы тереться своей пятой точкой о твёрдые поверхности. «Я гордый волк! Я хищник! Я не буду так посредственно унижаться!» — уверенно заявил про себя он и, сложив руки на груди, стал задумчиво подыскивать решение для возникшей проблемы. Хэнк, к слову, тоже. Когда же их глаза пересеклись, Коннору внезапно пришла в голову идея, что, возможно, все эти морализаторские разговоры о важном ещё не закончились и что его впереди поджидает вторая волна пиздежа на тему: «Ты не понимаешь, как ты мне важен». Потому что Коннор бы не поверил. На деле, он вообще поначалу планировал оборвать все эти тщетные потуги очередным наставлением сходить нахуй, но когда заметил, что выражение лица Хэнка с каждым мгновением становится всё более и более сосредоточенным, то все его инициативы сошли на нет. Кроме того, от последующих сказанных слов его и вовсе кинуло в дрожь. — То есть ты считаешь, что проблему можно решить только смертью одного из нас? — Вопрос оказался риторическим. Не дожидаясь очередного враждебно настроенного высказывания, Хэнк лишь скучающе вскинул брови, после чего нехотя закивал. — Хорошо, я тебя понял.       «Понял? В каком смысле понял? Почему я слышу в твоём голосе очевидный эвфемизм?» Коннор удивлённо захлопал глазами. То есть, по сути, на первый взгляд Хэнк не сказал ничего неправильного. Проблема могла быть разрешена только скоропостижной смертью, чем Коннор, вроде как, и планировал заняться накануне этого пасмурного дня. «Хорошо, мы вроде как с этим разобрались», — думал добавить он и даже довольно улыбнулся, когда Хэнк медленно поднялся на ноги. Правда, счастье продлилось недолго, ибо когда Коннор всё-таки заметил, что его верный товарищ отчего-то направился не в сторону ведущей на лестничной пролёт двери, у него пошатнулось в глазах. «Постой, ты же не…» Нет, всё верно! Хэнк действительно решил последовать всем озвученным советам свинтить куда подальше, вот только направился он не к выходу, а в сторону того самого бордюра, на котором пятью минутами ранее красовался заёбанный Коннор. Расслабленно и неспеша преодолел трёхметровое расстояние до цели и в некой игривой манере даже запрыгнул на неё, после чего медленно сделал один небольшой шажок вперёд, оказавшись прямо перед крутым краем. — Хэнк, подожди! — В сорвавшемся на крик голосе Коннора не осталось и намёка на пассивно-агрессивные нотки. Плюнув на попытки вернуть отяжелевшие ноги к жизни, он беспомощно дёрнулся к Хэнку на одних лишь руках. — Что ты делаешь? Хватит, это уже не смешно! — А я разве пытаюсь тебя рассмешить? — Совершенно спокойно ответил ему Хэнк, разворачиваясь к краю спиной и запихивая руки в карманы. — Судя по тому, что я от тебя услышал, исход, в котором мы оба живы, тебя совершенно не устраивает. Если да, то в таком случае я просто выбираю наиболее благоприятную альтернативу. — Так нельзя! — сильнее запротестовал Коннор, не чураясь пачкать светлую рубашку в мокрой вязкой грязи. — Ты не такой человек. Что за глупое представление? Ты бы никогда так не поступил! — Почему? У нас с тобой вроде не было чётких правил. — Хэнк говорил слишком размеренно. Настолько, что несмотря на высказанные сомнения, Коннор стал переживать ещё больше, беспокоясь, что своими некрасивыми словами только больше довёл того до отчаяния. — Ты молодой, у тебя ещё вся жизнь впереди. Чего не скажешь обо мне… — О тебе? Что «о тебе»? Хэнк, хватит, не дури мне голову. — Коннор не хотел слушать дальше. Коннор не собирался слушать дальше. Коннор был твёрдо уверен в том, что весь этот фарс не стоит всех прилагаемых усилий, однако его всё-равно продолжало колотить от ужаса. — Твоя жизнь — это твоя жизнь. И она никоим образом не может быть обменена на мою. В этом просто нет смысла! — Коннор, позволь мне задать тебе вопрос, который ты сам когда-то у меня спрашивал. — Голос Хэнка внезапно стал твёрже. От былого ехидства не осталась и следа. — Какая цена у человеческой жизни? — Что? Причём тут это? Я не понимаю, к чему ты- — Я тебе уже говорил, Коннор, что я всегда считал каждую жизнь бесценной. Но знаешь что? Ты действительно открыл мне глаза на некоторые вещи. — Шаркнув подошвой по шершавой поверхности, Хэнк самоуверенно кивнул головой. — Любая жизнь бесценна только тогда, когда речь идёт о ней как о самостоятельной единице. Но когда мы говорим о двух и более жизнях, то всегда приходится сравнивать, потому что чья-то из них обязательно будет ценнее. Так устроено не только наше общество, но и вся наша жизнь. — Хэнк, я утрировал! — попытался смягчить тему Коннор, возвращаясь к своему излюбленному методу брать слова назад. — Ты неправильно меня понял. Я лишь хотел доказать тебе, что начальство недостаточно ценит твой труд. Только и всего! Я не хотел принижать тебя или давать какую-либо оценку твоему существованию. — Хорошо, вот тебе банальный пример с моей работы. — Пожав плечами, Хэнк сложил вместе средний и указательный палец, после чего жестом изобразил пистолет и нацелил его прямиком в сторону Коннора. — Словивший передоз наркоман тридцати пяти лет взял в заложники мать с пятилетним ребёнком. По имеющимся данным, в наличии у него «Рейвен» двадцать пятого калибра и около трёх-четырёх патронов. Твоя обязанность — спасти сразу обоих заложников, но в случае, если что-то пойдёт не так, кому следует отдать приоритет в обеспечении безопасности? — В каком смысле? — Коннор невинно покачал головой. — Что ты имеешь ввиду? Никому не надо… — Кому надо отдать приоритет, Коннор? — Хэнк продолжал угрожающе принижать взглядом — Выбирай. Чем ты будешь руководствоваться? Кем готов будешь пожертвовать? Чья жизнь будет казаться тебе наиболее ценной? — Они обе ценные! Их нельзя вот так просто взять и… — Но договорить не позволили вновь. — Выбирай! — устрашающе рыкнул Хэнк, аккомпанируя окатившему небосвод громовому раскату. — Или ты думаешь, мне не приходится этим заниматься? Каждый ёбанный раз, когда я приезжаю на вызов с присутствием заложников. Я отдаю приоритеты, Коннор. И это не потому что я такая бессердечная тварь, которая рассчитывает на плохое или хочет кого-то принизить. А потому, что это часть моей работы по спасению людей. И, поверь, любое промедление и любое малодушие может привести к тому, что погибнут оба. Ты этого хочешь, Коннор? Хочешь, чтобы погибли мать с ребёнком? Или, быть может, ты перестанешь строить из себя целку и всё-таки дашь мне один, сука, ёбанный ответ? — Я не… — Коннор боялся мысли, к которой так усердно подталкивал его Хэнк, ибо он понимал, что не сможет её переспорить. И что в конечном счёте он окажется не прав во всём, что так усердно доказывал себе на протяжении их всего минувшего разговора. Хотелось ругаться, хотелось лгать и хотелось очередной раз начать вести себя по-детски, однако ситуация не располагала к таким жалким попыткам отойти от поставленной темы, так что Коннор сделал очередной шажок на пути к малоприятной истине. — Ребёнок. Я бы выбрал ребёнка. — Почему ребёнка? — Хэнк уже и не скрывал тех агрессивно-осуждающих ноток в своём голосе. Его импровизированное оружие также не собиралось опускать своё нацеленное в Коннора дуло вниз. — Потому что… потому что так, наверное, хотела бы мать? И потому что… — «Коннор, не говори этого! Хэнк хочет услышать от тебя эти слова, не ведись на его провокации!» — запротестовала логика, однако Коннор не сумел поддаться на её замечания. — Потому что ребёнок только-только начал жить. И у него… у него ещё всё впереди. Это ты хотел от меня услышать? Теперь-то доволен? — Вполне, — Хэнк вновь вернул своему голосу былой спокойной тон. Перестав изображать из своей руки заряженное оружие, он медленно запихнул её обратно в карман и, оглянувшись назад, малость оступился. Одна из его пяток угрожающе миновала край. — Хэнк, подожди! — Сомнения ушли прочь. Коннор больше не считал происходящее одним крупным блефом. — Пожалуйста, не надо! Я ведь… я так хотел избежать такого исхода. Прошу тебя, отойди от края! Твоя же жизнь куда ценнее моей! — Разве? Минует пятый десяток моего тяжёлого и скучного бытия. А ведь у меня до сих пор нет ни семьи, ни друзей и не осталось даже собственной крыши над головой. — Невзирая на всю серьёзность поднятой темы, Хэнк пробежался глазами по затянутому облаками небосводу и печально усмехнулся. — И как ты там говорил? Что моя бездарная жизнь не имеет смысла? Ну… если оно и правда так, в таком случае я согласен обменять её на твою. Знаешь, а ведь звучит более чем выгодно, не находишь? Кому будет дело до смерти тупого, старого, мерзкого и больного шизофреника? Если я умру, никто ведь и плакать не станет. Никто не придёт на мою могилу и никто не принесёт к её изголовью хотя бы букета подвявших цветов. А вот по тебе, Коннор, будут. Потому что ты важен. Важен, в отличие от меня. Как минимум для своих родителей, которые ещё живы. — Хэнк, пожалуйста… — взмолился Коннор, чувствуя, что вот-вот сорвётся. Что не выдержит всех этих ужасных признаний и окончательно потеряет самообладание, вернувшись прямиком к демонстрациям несдержанных истерик. — Я устал, Коннор. Я так от всего устал, ты не поверишь. И знаешь, что ещё хуже? Я не вижу возможности это всё как-то изменить. — Тряхнув намокшей головой, Хэнк убрал с лица упавшие на него пряди, отчего его тёмные синие глаза стали казаться ещё холоднее. — Я борюсь за существование так, как это не делает никто другой. Я пашу сразу на двух работах, но я понимаю, что это не сделает мою жизнь лучше. Ничего уже не сделает, Коннор. Я выжал из своей жизни всё, что только мог, чего не скажешь о тебе. И я просто хочу, чтобы у тебя ещё был такой шанс. Чтобы моя жизнь никак не омрачала твою. — Хэнк, не говори глупостей! Ты не омрачаешь, правда… ты ведь понимаешь, что я… — Дыхалки не хватило. Коннор, который и до этого вбирал в себя как можно меньше воздуха, принялся надрывисто кашлять. Тем самым он лишь позволил Хэнку довести свою мысль до конца. — Коннор… — отразившаяся в бесцветных глазах тоска приобрела тот же мерклый оттенок, что и затянутое облаками небо. — Я просто хочу вернуться домой.       «Домой? В каком смысле «домой»? — не понял Коннор, пытаясь напрячь свои мозги. Домой — это обратно в квартиру? В отстроенный дом? Или домой — это в Монтану, откуда Хэнк был родом? Но ни один из этих слов не казался ему верным. Домой — это туда, куда мог вернуться Коннор, но уже никогда не сможет вернуться Хэнк. К родным и близким, где его ждут и любят. И в этом Хэнк действительно был прав. Такого дома у него уже не осталось. — Честно, я очень хотел бы вернуть время вспять. Исправить все наши с тобой ошибки и дать себе второй шанс. Вернуться хотя бы на неделю назад и обговорить с тобой все тревожащие темы, а не избегать их, как поступают подростки. Быть может хотя бы тогда у нас были бы с тобой шансы на благополучный исход? Хотя… чего от меня ждать, правда? Прости за то, что назвал тебя своей ответственностью, тут я и правда сглупил, ибо как человек, чья жизнь не стоит и цента, может нести её за другую? Ты был прав, Коннор, я ни на что не гожу-… — НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ ТАКИЕ СЛОВА О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРОГО Я ЛЮБЛЮ БОЛЬШЕ ВСЕГО НА ЭТОМ БЛЯДСКОМ СВЕТЕ!       Истошный крик Коннора перекрыл собой неумолчный шум дождя. Он сорвался. Первый раз в своей жизни. Пытаясь сглотнуть подступившие к глотке слёзы, сделал ещё одну никчёмную попытку подползти к Хэнку поближе и поражённо склонил перед ним голову, пытаясь не показать весь происходящий у него на лице пиздец. А именно что полное и пагубное отчаяние, от которого краснели глаза, сбивалась дыхалка и сводило спазмами челюсть. Казалось бы, вот-вот ещё немного и случится самый настоящий истерический припадок, от которого захочется сходить с ума, биться в конвульсиях и орать во всё горло. Но Коннор держался. Ко всему прочему, он даже принялся прикусывать внутренние стороны щёк, дабы хоть как-то привести в чувства давшую от стресса сбой менталку и перестать испытывать все возможности своих надорванных нервов. Помогало, правда, слабо, ровно как и безуспешные попытки досчитать до десяти и перенаправить весь льющийся поток мыслей в нужное русло. «Успокойся, успокойся, успокойся», — приказывал он сам себе, чувствуя, как сжавшееся от паники сердце отбивает странный, чуть ли не предсмертный ритм.       Всё, что перечислил Хэнк — это были слова Коннора. Все до единого. Не более того. Однако Коннор на деле так не думал. Никогда не думал. И никогда бы никого за такое не простил — ни Хэнка, ни уж тем более себя. И всё потому что жизнь Хэнка имела смысл. Более того, она была важна настолько, что даже Коннор, который всегда считал себя значимее других людей, готов был окончательно прервать своё существование только ради того, чтобы Хэнку жилось проще. Чтобы им обоим было проще. Да если бы потребовалось, Коннор готов был целый день обсыпать Хэнка всеми возможными комплиментами, не прерываясь при этом на сон или еду. Он ценил этого мужчину. Он любил этого мужчину. Он уважал этого мужчину. И тот факт, что ему пришлось выдавить из себя весь сказанный понос — это всего лишь глупость. Глупость, из-за которой Коннор сразу же пожалел, но готов был идти даже против Хэнка, когда тот начинал описывать себя настолько унизительными словами. — Ты слышал меня? — повторил он, хватая ртом воздух. — Не вздумай больше так отзываться о себе! Никогда! Хэнк Андерсон — это герой! Мой герой! И если он внезапно погибнет, я уж тем более не смогу двигаться дальше. Никогда не смогу. Потому что я люблю его! Всем своим ёбанным сердцем люблю. И мне плевать, кем ты себя возомнил. Ты не имеешь права так про него говорить! Не имеешь права принижать его заслуги! Понял меня? Не имеешь! Не имеешь, не имеешь, не имеешь, не имеешь…       Нельзя. Так было нельзя. Всё это не по сценарию. Коннор слишком много пиздел, но пиздел для дела. Он считал Хэнка уёбком, но Хэнк уёбком не был. Он считал Хэнка свиньёй, но свиньёй Хэнк не был. Он считал Хэнка эгоистичным гандоном, но эгоистичным гандоном Хэнк не был. Не был никогда! Единственным смыслом всех этих слов, метафор и сравнений было желание заставить Хэнка испытать неприязнь. Заставить возненавидеть Коннора и в кой-то веки оставить его одного, дабы не портить свою жизнь такими пагубными отношениями. «Я не нужен тебе. Я ужасный человек. Я омерзительный человек. Я жалкий человек», — хотелось выть во всё горло, в попытках донести до Хэнка истину настолько прямолинейными путями. Но Хэнк был не согласен. Хэнк вообще оказался настолько своеобразным и неспособным играть по сценарию человеком, что стал переписывать под себя правила Конноровской пьесы. Рвать листы, зачёркивать целые абзацы и менять сюжетные твисты. И если изначально вся эта история походила на «Бедную Лизу», то теперь она приобрела куда более извращённые оттенки и превратилась в ужасную карикатуру на «Ромео и Джульетту». На историю, к концу которой Коннор хотел прийти в самую последнюю очередь. — Я тебя понял, Хэнк. Я понял, что ты пытаешься сказать. Пожалуйста, спустись вниз. — Дрожь в голосе стала практически нескрываемой. — Я ведь… я не смогу без тебя жить. Прошу тебя… Умоляю. Пожалуйста, Хэнк. Спускайся.       Тем временем шипящий от ужаса дождь, казалось, стал немного потише. Коннор боялся, что все его уговоры могут оказаться бессмысленны, но, благо, Хэнк решил его больше не мучить. Добившись желаемого, он спрыгнув обратно вниз, медленно подошёл поближе и вновь приземлился на колени, при этом не чураясь испачкаться в грязи. — А теперь ты наконец понял? Понял, что я буду испытывать, если тебя внезапно не станет? — спокойно произнёс Хэнк, осторожно касаясь скулы Коннора мокрой рукой. — Не знаю, что ты там себе навыдумывал, но, поверь, весть о твоей смерти как минимум привела бы меня к долгому и затяжному алкоголизму. Ты этого хочешь, Кон? Хочешь, чтобы я окончательно спился? — Нет, — пробубнил Коннор голосом обиженного на строгую мать ребёнка. — Тогда, прошу тебя, перестань устраивать сцену и позволь нам начать всё сначала. — Холодные шершавые пальцы двинулись чуть выше и Хэнк медленно погладил Коннора по щеке. — Слышишь? Не хочешь посмотреть на меня? — Нет, не хочу, — машинально повторил Коннор всё таким же задетым голосом, пусть и от непрошенных касаний не отказался. — Ну что ты как маленький? — У меня от слёз покраснели глаза. И лицо опухло. И… и губы все искусаны. А ещё сопли из носа текут. — Причины звучали сомнительно и скорее как-то по-ребячески, но Коннор ничего не выдумывал. В тот самым момент он действительно считал свой внешний вид крайне непривлекательным для планирующегося примирения. Вот дал бы ему Хэнк хотя бы десять минут на то, чтобы дать себе успокоиться и позволить подступившей к лицу крови рассосаться, вот тогда был бы совсем другой разговор. А сейчас-то что? Сейчас Коннор походил скорее на озлобленную на весь мир помидорку, нежели на самого себя по будням. — Глупости какие. Или ты думаешь, что полицейского могут напугать какие-то там слёзы или сопли? Я полагал, ты обо мне куда лучшего мнения. — И вновь очередная провокация. Очевидная, но оттого не менее цепкая, что смогла таким незатейливым образом заставить Коннора попасться на крючок. Ничего не ответив, он лишь вытер с глаз ненужную влагу и, шумно потянув носом, резво понял голову. Мол, вот он я, Хэнк, смотри. Вот та самая «бабская» натура моей личности, что смогла перегнуть палку и довести меня до нервного срыва. Да, я такой же падкий на эмоции человек. Давай, смейся надо мной. Давай, тыкай в меня пальцем. — Ну и? — прозвеневшая в воздухе тишина колыхнула самооценку. — Будут ещё какие комментарии? — Да, — коротко ответил Хэнк, сжимая своей правой рукой худое Конноровское плечо. Чуть опустив глаза к полу, он с некоторой таинственной хрипотцой добавил: — Слёзы тебе совсем не к лицу. Напомни, чтобы я почаще заставлял тебя улыбаться.       «Меня?» — только и хотел переспросить Коннор, но решил не казаться ещё большим дурачком. Он видел, с каким взглядом Хэнк на него посмотрел. Он видел, каких сил ему стоит также сбавлять обороты происходящего и выстраивать весь тот сожённый мост с самого основания. Досочка за досочкой, медленно и аккуратно, но зато с такой завидной инициативой, что Коннор не мог не ответить взаимностью. Ему казалось, что если уж Хэнк прилагает настолько нечеловеческие усилия, то стоит пойти ему навстречу и подзакопать былое скотство где-нибудь на задворках памяти. Защитная реакция больше не имела место быть, так что Коннор лишь ещё больше взял себя в руки и, сделав один глубокий вздох, перехватил своей рукой запястье Хэнка. Скорее лишь для того, чтобы продемонстрировать свои позитивные намерения на воссоединение, однако стоило ему только самому прикоснуться к чужой конечности, как Хэнк еле-заметно дёрнулся.       Жест крайне противоречивый. Кто-то мог расценить его как отвращение, а кто-то как страх, мысль о котором заставила Коннора вновь преисполниться неуверенностью. Правда, на крайне непродолжительный срок, ибо проделанное вздрагивание не имело никакого отношения к Коннору. Даже наоборот, оно продемонстрировало всё то напряжение, с каким Хэнку приходилось сидеть и спокойно улыбаться. Потому что и улыбка его была совершенно неискренней. Она лишь тёмной ширмой занавешивала весь тот внутренний конфликт, который распирал Хэнка на части, но который тот так старательно пытался подавить, вновь отдавая предпочтения чужим трудностями. И когда, в попытках скрыть свою неуместную реакцию на соприкосновения, Хэнк взялся нервно бегать глазами, его тут же контратаковали такими логичными, но такими неожиданными в данный момент происходящего словами. — Прости меня, пожалуйста… — Коннор осторожно наклонился вперёд. — За всё плохое, что я когда-либо тебе сделал. Мне так стыдно. Ты ничего из этого не заслуживал. — Что ты сейчас сказал? — Воцарившееся удивление на лице Хэнка не дало соврать: он явно ожидал услышать всё что угодно, за исключением такого искреннего признания. — Я сказал, что мне стыдно. Хэнк, я наговорил тебе столько плохих вещей, но я правда так не считаю. И ты должен это понимать. — Осторожно опустив голову, Коннор с особой нежностью заглянул в пару голубых глаз. — И я прошу прощения не только за сегодняшнюю выходку, а вообще. За все те гадости с момента нашей первой встречи в баре. За каждое дурное слово и за каждый выплеснутый в тебя стакан с виски. — Правда? Ты не… — Хэнк смущённо поджал губы. В его суровом взгляде промелькнула тень недоверия. — Ты сейчас не издеваешься? Правда так думаешь? — Правда, — Коннор уверенно кивнул. — Я ценю твою жизнь больше любой другой жизни в этом мире. Ты мне дорог и ты мне важен. И, пожалуйста, если я вдруг снова опущусь до таких низких провокаций — не стесняйся пускать в ход кулаки. Врежь мне, да посильнее. Потому что никто… слышишь меня? Никто не имеет права говорить о тебе все эти гадости. Даже я.       И то была чистая правда. Коннор всегда считал своё мнение значимым, но Коннор не мог не признать, что когда речь касалась негативного отношения к Хэнку, то оно не значило ничего. Буквально не весило ни единого грамма и не могло как-либо принижать или дискредитировать столь замечательного человека. Иными словами, Коннор считал Хэнка настолько невероятной личностью, что готов был осуждать себя даже за нарочитые попытки облить того грязью. Во благо или же нет. Все оскорбления, насмешки и унижения — это ужасное и постыдное прошлое, о котором Коннор отныне хотел как можно скорее забыть. Всё, хватит с него травли. Он пытался положить её конец куда более радикальным методом, но раз уж Хэнк не готов дать ему так скоро умереть, то пусть теперь готовится к тому, что Коннор будет максимально вмешиваться в его жизнь. Станет самой настоящей занозой в заднице, но занозой такой, какая сможет предотвратить опасности и не даст приземлиться на всё ещё окрашенную лавку проблем. «Я пойду ради тебя на всё», — хотел даже добавить он, но промолчал, когда ему показалось, что как раз-таки Хэнк собирается добавить что-то в ответ. Правда, в моменте он явно передумал. И просто обнял Коннора, прижимая его к себе и пряча глаза в его плече. — Хэнк?.. — Коннор затаил дыхание. Последующий вопрос заставил его неловко податься назад. — Ты что… плачешь? — Нет… — хрипло ответил Хэнк, при этом не собираясь отстраняться от Коннора. — Всё хорошо, — Коннор с улыбкой обнял его в ответ. — Ты имеешь на это полное право.       В тот самый момент Коннор не видел его лица. Однако он, будучи человеком думающим, прекрасно понимал, что Хэнк не хочет, чтобы его видели в такой момент. Чтобы он, будучи человеком, что представляет из себя гору мускул, внезапно позволил кому-то увидеть себя в таком виде. Так что Коннор готов был просидеть в этих объятиях столько, сколько того требовала ситуация, пока Хэнку просто не станет лучше. Задумываясь обо всём случившемся, до него постепенно начало доходить, что жертвой в этой ситуации был далеко не он. Вернее сказать, был не полностью он. Страшно представить, сколько мыслей пережил Хэнк до момента, пока оказался здесь. Сколько ему приходилось накапливать. Коннору было тяжело. Но Хэнку было ни капли не легче. И поэтому сейчас он выпускает все эти эмоции. И поэтому с такой силой прижимает Коннора к себе, будто бы боясь, что тот снова исчезнет.       Но момент прошёл. В этом в целом и заключалась вся особенность таких вот моментов слабости — они обязательно подходили к концу, ровно как и все прочие жизненные неприятности, которые на первый взгляд казались неисправимыми. Хэнку требовалось немного времени на себя и Хэнк его получил, но когда потребность в изливании души окончательно исчезла, то он лишь медленно отстранился назад. Вытерев чуть покрасневшие от слёз глаза, кинул в сторону Коннора последний растерянный взгляд и, бодро кивнув в сторону единственной ведущей на лестничную площадку двери, угрюмо пробормотал: — Пойдём отсюда. Дождь заканчиваться не собирается, а я не хочу, чтобы ты заболел, — шатко поднявшись на ноги, Хэнк упрямо закатал рукава на промокшей до нитки кофте. — А? А, да… — Коннор понимающе закивал головой, пусть и не видел причины в такой чрезмерной заботе о своём здоровье. — Да, конечно. Пойдём.       Правда, далеко уйти у него всё равно бы не получилось. Вернув доброжелательные отношения с Хэнком на былой допустимый уровень, Коннор как-то слишком подвыпал из реальности и даже самую малость подзабыл, что на данный момент оказался несколько ограничен в передвижении. Отяжелевшие ноги всё также отказывались приниматься за возложенные на них обязанности и безвольно возлегали рядом, не чураясь компании слякоти и образовавшихся поблизости луж. «Два бесполезных куска мяса. Простудить меня хотите?» — Коннор недовольно потормошил одно из окаменевших колен. В теории, он, конечно же, мог попытаться доползти до ближайшей двери на руках, а там уж с комфортом доехать до своего этажа на весьма вместительном лифте, вот только навряд ли и без того позабывшиеся от физических нагрузок локти скажут ему за это спасибо. «Сперва позорная двухметровка по направлению к планирующему сигануть вниз Хэнку, теперь обратный путь до выхода. Что дальше? Может ещё рубашку снять, чтобы жизнь уж точно мёдом не казалась? Коннор, одумайся! Одумайся пока не поздно!»       И Коннор одумался. Благо, он был не настолько глупым и оторванным от реальности человеком, чтобы продолжать испытывать своё изможденное тело на прочность. Оттого даже собирался было попросить дать ему ещё немного времени вернуть былую чувствительность столь важным конечностям, однако Хэнк — что совсем не удивительно — нашёл свой собственной выход из ситуации. Да, логичный, хотя при всём при этом ни разу не обязательный. А именно что поднял Коннора на руки, после чего осторожно подхватил его под колени и, отыскав подходящую точку опоры в двух местах, размеренным шагом медленно побрёл к двери. Сперва с довольно отчуждённым и безэмоциональным выражением лица, но когда заметил, как Коннор поражённо заёрзал, то только тихонечко посмеялся. «Зачем? Куда? Не надо!» — и куча прочих возражений, так и погасших где-то на стадии планирования. Коннор возмутился, но Коннор был совершенно не против таких неожиданных мер. Более того, столь внезапная близость казалась ему совсем не чуждой и навевала пусть и давние, но всё же приятные и дорогие сердцу воспоминания. — Ты приятно пахнешь, — еле-слышно прошептал Коннор, прижимаясь носом к чужой обнажённой шее. Тех самых успокаивающих ноток дешёвого хвойного одеколона и мятного шампуня больше не было, зато вместо них отчётливо прослеживался запах терпкого пота, перемешанного с мягкой дождевой водой. И, чёрт побери, Коннору этот аромат нравился. — Что-то мне это напоминает, — лукаво усмехнулся Хэнк, правда довершать мысль конкретикой не стал.

***

      Обратное путешествие вниз — с холодной обливаемой дождём крыши прямиком на третий этаж жилого дома — пусть и отняло значительную часть и без того драгоценного времени, но зато пролетело в разы проще и спокойнее, чем устраиваемые четвертью часа ранее марафоны с препятствиями — даже с такой нелёгкой и вредной ношей как Коннор. Видимо, решив добить шаткое достоинство своего спасителя окончательно, тот совсем перестал витать в облаках и так невовремя обратил своё излишне пристальное внимание на образовавшуюся возле своей входной двери вмятину. «Это что, кровь?» — нерешительно ойкнул паренёк, ответом на что послужило лишь многозначительное пристыженное молчание. «Да, кровь. Моя кровь. А чё такого?» Видит Бог, Хэнку не хотелось делиться подробностями своих тревожных загонов, иначе существовала крайне высокая вероятность, что его действия могут быть трактованы с неверной подоплёкой. (Мало ли, вдруг некто — не будем тыкать пальцами и бросаться именами — крайне впечатлительный посчитает его сумасшедшим). А сумасшедшим Хэнк казаться не хотел — хотя бы во время воцарившегося в его жизни перемирия. Посему он лишь прибегнул к поистине умному решению оставить данную тему нетронутой и скрасил воцарившуюся паузу громким хрипловатым покашливанием, после чего безразлично отпихнул в сторону свои мокрые кроссовки и, доковыляв до ближайшего измятого дивана, осторожно водрузил Коннора сверху. — Тебе срочно нужно согреться, а то вымок до ниточки. Подожди немного, я наберу тебе ванну. — Оглянувшись по сторонам, Хэнк почесал затылок и также настойчиво добавил: — И помогу прибраться. Только посмотри, какой бардак ты здесь устроил. — Зачем? Хэнк, не надо ничего здесь трогать! Я потом обязательно сам всё уберу, — поспешил в свою очередь заверить его Коннор, но был удостоен лишь категоричным покачиванием головы. — Тебе же самому будет приятно, если здесь станет немного чище, — бесстрастно сообщил Хэнк, поднимая с пола разломанный надвое пульт и попутно выискивая глазами хотя бы нечто отдалённо напоминающее собой совок и веник. — Хаос в квартире — хаос в голове. Всё предельно просто.       Судя же по недоумённому выражению лица, Коннор озвученной истины не постиг, однако отреагировал на неё лишь одним вынужденным кивком головы. В его уставших от былых кошмаров глазах так и читалось вымученное: «Мне абсолютно насрать, что ты там себе напридумывал, но если хочешь навести порядок и заодно повыпендриваться заученными цитатами нахуй никому не упавших философов, то валяй — отвлекать не стану». (Что он, кстати, на удивление и не делал). Лишь послушно сдержал при себе несколько язвительных комментариев и, откинувшись на одну из декоративных кожаных подушек, взялся молча наблюдать за происходящим. По началу с некой опаской, будто переживал, что Хэнк сможет откопать среди всего этого вселенского бардака что-то настолько личное, что тому явно было противопоказано откапывать. Что-то тайное, что могло принадлежать только узкому кругу людей и ни в коем случае не должно было попадаться в чужие руки, иначе существовала высокая вероятность вызвать апокалипсис.       Впрочем, все переживания также быстро сошли на нет, когда Коннор обратил внимание на то, в каком измученном состоянии пребывает его верный товарищ. И ведь что верно, то верно: Хэнк действительно находился далеко не в самой лучшей кондиции для того, чтобы браться выискивать скелеты в чужих громоздких шкафах. Всё, на что у него хватало в данный момент сил — это лишь машинально поднимать с пола перемешанные друг с другом предметы быта и сортировать их по более-менее приемлемым категориям. Все книги — на полку, все документы — в кучку, а весь мусор — в пакет. В будущем Коннор сам наверняка разберётся, что и куда переставить, а пока что стоило не пытаться изобретать колесо и довериться собственным соображениям. «Да и какая разница, где будет в первое время находиться та или иная вещь? Главное, чтобы не мозолила глаза, — спокойно подумал про себя Хэнк, вслушиваясь в доносящееся из ванны журчание набирающейся воды. — Сил на то, чтобы протереть повсюду пыль, у меня, конечно, не хватит, а вот выкинуть весь ненужный хлам — пожалуйста». Да и хлама-то, глядишь, с последнего визита поприбавилось, иначе как ещё назвать разбитую рамку с фотографией или раскиданную по всей квартире мозаику?       «Вау, уборка вместо диалога. Очень креативно. Нет, чтобы сесть рядом с Коннором, закинуть ему руку за плечо, немного приобнять и побеседовать. Ты как дитя, Хэнк, честное слово» — пожурил его голос разума, однако Сам Хэнк оставил его слова без внимания. У них с Коннором и без того случился достаточно близкий и в каком-то — ничуть не пошлом смысле — интимный момент прямо на крыше этого дома. Они оба были на своём пике и оба слишком устали от излишних проявлений эмоций. Хватит пока что щепетильных тем, стоило дать себе передохнуть от напряжённых разговоров. Занимаясь уборкой, Хэнк демонстрировал своё желание помочь разобраться с накопившимися проблемами, но при этом делал это не столь навязчиво, как если бы пытался растормошить сбитого с толку приятеля очередными смущающими откровениями. Время ещё придёт — у них теперь его предостаточно, а вот доказать свою значимость не словом, а делом — вот поступок настоящего мужчины. Пусть и поступок, связанный с оказанием услуг клининга.       Возомнив из себя благородного самаритянина, так бескорыстно помогающему близкому другу навести порядок в его просторной сычевальне, Хэнк улыбнулся своим мыслям. Образ верного и открытого к взаимовыручке альтруиста малость поприбавил его нраву стойкости, отчего он даже преисполнился самоуверенностью и не сразу отложил очередную папку с документами, которую столь удачно откопал среди горы упаковок из-под готовой еды. Поначалу не придал содержанию никакого значения и неспеша покрутил её в руках, на всякий случай проверяя, не заляпалась ли она где протёкшим оливковым маслом. Ответ — нет, не заляпалась, зато Хэнк приоткрыл для себя иной угол обзора и так невовремя обратил внимание на выбитый жирным шрифтом заголовок. «Реестр долговых обязательств и нерешённых финансовых вопросов перед организацией». Сперва на неё, а после на приписанные красной ручкой примечание: «Всех ликвидированных в процессе взыскания лиц просьба помечать соответствующим маркером. Ответственный за ликвидацию — Эдвард Кирт Коннор Стерн».       «Ликвидированных?» — рассеянная улыбка исчезла с лица Хэнка. В каком смысле «ликвидированных»? Речь о тех, кто с долгами расплатился? Тогда откуда такое некрасивое слово, будто их пустили на мясо? Разве не будет более корректно сказать «погасивших задолженность» или «урегулировавших финансовые обязательства»? Да и если уж пытаться задавать правильные вопросы, то причём здесь вообще Коннор? «Нет, он у меня, конечно, умный малый и наверняка способен заниматься сразу несколькими делами, но с каких пор программисты вообще отвечают за возврат задолженностей? Этим вроде как занимаются финансовые эксперты, разве нет?»       Да, всё так. Хэнк пусть и был слишком уставшим для ненужных размышлений, однако не настолько, чтобы не сопоставить такие простые факты. Единственное, что никак не давало ему покоя — это зачёркнутое рядом с Коннором имя, которое он при всём желании не мог нормально прочитать. Как минимум первое слово точно, а вот выглядывающая из-под неровных замазок фамилия вызывала в нём неприятные ассоциации. «Я ведь где-то его уже видел», — думал Хэнк, но на ум не приходило ничего путного. И как бы сильно он не пытался обмозговать увиденное, сил на продолжительные логические цепочки не оставалось и приходилось выстраивать пусть и хрупкие, но какие-никакие связи. «Ответственный за ликвидацию — Какой-то Пирк. Какой-то Кирк. Какой-то Кирт. Кирт. Кто-то Кирт. Джеймс Кирт. Нет, не так. Даглас Кирт. Дэвид Кирт. Джон. Джейкоб. Эдисон. Эдисон Кирт? Эдвард Кирт… Эдвард Кирт. Эдвард Кирт — это… это… Эдвард Кирт — это…       «Эдвард Кирт является подозреваемым в совершении ряда тяжких преступлений, включая, но не ограничиваясь, умышленным убийством, содействием в распространении наркотических веществ, похищением людей и выдвижением угроз в адрес граждан. Данный индивид, по имеющейся информации, активно участвует в организованной преступной деятельности, что подразумевает наличие четкой иерархии и структуры, характерной для мафиозных группировок. Его действия представляют собой серьезную угрозу общественной безопасности, в связи с чем настоятельно рекомендуется инициировать его задержание и арест с целью предотвращения дальнейших преступных деяний». — Эдвард Кирт же… — попытался вслух закончить мысль Хэнк, но тут же был отвлечён внезапно раздавшимся позади него обращением. — Всё в порядке? — Коннор настороженно понизил голос. — Ты внезапно побледнел. Тебе плохо? — Я… — Хэнк тут же упустил всю цепочку мыслей. То самое снисхождение, что почти заставило его прийти к очевидной истине, оказалось вытолкнуто из головы голосом Коннора, который с опаской покосился на папку в его руках. — Пожалуйста, убери его куда-нибудь подальше, — прошептал парень, выдавливая непонятно откуда взявшиеся приторно-ласковые нотки. — Это очень важный документ. Меня сильно отчитают на работе, если с ним внезапно что-нибудь случится или если он потеряется. — Да? Хорошо, прости, я не хотел лезть не в своё дело. — Почувствовав, как по спине пробежала горстка до удивительного приятных мурашек, Хэнк водрузил папку на стопку прочей рабочей бюрократии. «Что это со мной?» — не понял он, подлавливая себя на мысли, что дружелюбный тон Коннора его чересчур радует, как радовал бы нашкодившую собаку спокойный тембр хозяина. «Как собаку, которую планируют усыпить», — поправил его голос интуиции, но Хэнк лишь отмахнулся от неё рукой. Кому какое дело до каких-то там ассоциаций? Главное — это то, что они с Коннором помирились. Главное — это то, что Коннор больше на него не сердится. А если так, то зачем обращать внимание на какие-то там мелочи? Если Хэнк не может вспомнить Кирта сразу, то это значит, что его личность не так уж и важна. Значит это кто-то, кого Хэнку и не следует помнить — в особенности в таком уставшем состоянии. Захочет вспомнить — вспомнит обязательно попозже, а пока до этого ему не должно быть абсолютно никакого дела. Эдвард Кирт не важен. Важен лишь Коннор.       Хэнк снова улыбнулся. Правда, теперь как-то по-дурацки. В каком-то плане он чувствовал, что игнорирует что-то очень важное, но всё же никак не мог взять над собой контроль, а потому поспешил избавиться ото всех навязчивых мыслей и вновь взяться за уборку. Впоследствии, правда, не нашёл ничего настолько же тревожащего, но неприятный осадок у него всё равно остался. Спрашивалось, есть ли что-то, что Коннор от него скрывает? Если есть, то насколько этот секрет может быть ужасен? А если и ужасен, то должен ли Хэнк иметь к нему хоть какое-то отношение? Секреты ведь на то и секреты, что о них могут знать всего один или несколько человек. Иной же вопрос заключался в том, насколько содержимое данного секрета безопасно. Простыми словами, есть ли в нём что-то, что нарушает закон и вредит другим людям? Вот Хэнку казалось, что такое вполне может быть. Уверенности никакой не было, зато интуиция подсказывала неладное, из-за чего все последующие десять минут он проходил как на иголках — до того момента, пока Коннор не решился вновь подать голос и не заставил Хэнка переключить своё внимание с раскинувшегося на обеденном столе пятна на себя. — Хэнк, спасибо, — тихо прошептал он, стаскивая со своих ног всё ещё мокрые кроссовки. — Да ерунда, это всего лишь небольшой бардак. — Не глядя бросил Хэнк, перебирая в руках небольшую кипу из разного рода тетрадок. — Дел на какую-то пару часов. Если хочешь, я могу попробовать починить сломанную мебель. У тебя нет шуруповёрта? Или хотя бы отвёртки какой? Желательно три на два, но и любая другая тоже сгодится… — Да… нет… Я-я вообще не про уборку. То есть и за неё, конечно, спасибо, но я имел ввиду другое. — Дождавшись, когда Хэнк вновь обратит на него внимание, Коннор неловко опустил голову. — Я хотел поблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделал. Не только сегодня, но вообще, начиная с нашей первой встречи. И… и за то, что терпел все мои выходки. Да даже в том самом баре. Помнишь? Я ведь поставил тебя в такое неловкое положение. Мне очень стыдно, правда. Не стоило выносить наш личный сор из избы, из-за которого все наверняка над нами смеялись. — Не переживай, я как-то уже и забыл об этом. — Всё также спокойно соврал Хэнк и в попытках хоть как-то разбавить напряжённую атмосферу, с лёгкими нотками юмора добавил. — Только, пожалуйста, в следующий раз предупреждай, когда решишься меня поцеловать, хорошо? Хотя бы ради приличия… — Ах, по поводу этого… — Робость Коннора внезапно сменилась обречённостью. — Пожалуйста, давай забудем обо всём, что случилось прошлым вечером.       Пришло время замолчать теперь и Хэнку. Сжав в руках футляр из-под наручных часов, он чуть растерянно посмотрел себе под ноги и попытался как-то выразить на лице определённость. «Давай, действуй» — скомандовала ему решительность, принуждая выкинуть из головы всё, что хоть как-нибудь походило на сомнение. Одна из непрошенных тем вновь дала о себе знать, однако теперь Хэнк более не собирался обходить её стороной или пытаться сделать вид, будто ничего и не было. Хватит бегать вокруг трудностей, пришла пора наконец-то проявить в себе мужественность и, громко хлопнув кулаком по столу, разрешить ситуацию так, как она должна была быть разрешена ещё неделей ранее. «Помни об этом, твой отец хотел видеть в тебе такого сильного мужчину, каким он хотел быть» — говорилось в одной из услышанных на досуге песен и Хэнк целиком и полностью поддерживал эту мысль. Да, они с Коннором оба оказались жертвами обстоятельств. Но Хэнк старше. Хэнк опытнее. И именно Хэнк должен разрешить проблему так, как может разрешить её такой волевой человек как он. — Коннор, насчёт этого… — начал было Хэнк, однако сам Коннор, услышавший в прозвучавших словах некоторое сомнение, принял его за подводку к негативному выводу. Не дав Хэнку закончить мысль, он опасливо замахал перед собой руками и с нервной улыбкой добавил: — Ты всё не так понял! — его ярая нервозность вновь затуманила собой здравый смысл. — Я лишь немного запутался. Дурак был, сам понимаешь. Гормоны сыграли, моча в голову шибанула. Я это… бр-бр-бр… чокнулся! Да-а-а… говорила мне мама, надо меньше пить. Не послушал её, представляешь? А теперь всё! Точно бросаю! — Коннор, погоди… — Хэнку не нравилось, в какое русло завернула вся эта ситуация. Он-то планировал вернуться к действительно важным вопросам, а не в который раз пускать всё на самотёк. Впрочем, Коннор был иного мнения. — А знаешь, я тут подумал. Ты ведь мне тоже как отец! — поспешил добавить тот, униженно пряча погасший взгляд. — И люблю я тебя как отца. Да, я… я об этом на крыше и говорил. Так что, может быть, мы… ну, это… Ну как-нибудь, не знаю… сходим вместе посмотреть бейсбольный матч? Или поесть бургеры… правда, бургеры я терпеть не могу, но зато могу просто составить тебе компанию. О, о, или это… Давай как-нибудь научишь меня стрелять, а? В каком-нибудь тире. Уверен, у тебя это отлично получа- — Коннор, хватит! — перебил его Хэнк, наконец давая волю уже своему мнению. — Перестань нести чушь! Ты хоть себя-то слышишь? Я не хочу быть тебе никаким отцом. И сына в тебе не вижу тоже. Это же вообще бред, как после всего, что между нами случилось, до такого вообще можно было дойти? — Чего? — Озадаченно приоткрыв рот, Коннор тихонько икнул. — Но ведь тогда в баре… Ты мне сам говорил, что я тебе как… — Да, я говорил! И я сожалею о том, что это сказал! Если хочешь, ты можешь брать с меня пример и считать меня значимой фигурой, но родителем я быть не хочу. И никогда не хотел. — Договорив реплику до конца, Хэнк внезапно смутился. Заявлять о чём-то подобном, находясь на другом конце достаточно объёмной гостиной — это уж слишком неуважительно, так что он плюнул на свои попытки довести уборку до конца и медленно подошёл к Коннору поближе. Под конец, малость покраснев, с решимостью добавил: — И если ты хочешь состоять со мной в таких отношениях, то я не буду возражать. Но… если ты всё же хочешь чего-то большего, то мы… мы… можем попробовать. — Попробовать? Ты это о чём? — казалось, от шока Коннор окончательно потерял дар речи. — Я не обещаю, что у нас всё получится. Честно говоря, я вообще не уверен, что выйдет что-то путное, но я готов попытаться перейти с тобой на более серьёзные отношения. Ты ведь понимаешь, о чём я, да? Свидания, поцелуйчики и прочее… Боже, как же тупо это звучит. — Заметив, что Коннор собирается вновь что-то сказать, Хэнк сразу же его перебил. — И нет, я принял это решение ещё до того, как узнал, что ты будешь прыгать. Я сам этого хочу. Правда. Я, собственно, именно с этими мыслями к тебе сюда и приехал. Но последнее слово будет за тобой, поэтому, пожалуйста, не тяни с ответом. Знал бы ты, как глупо я себя чувствую.       И Хэнк правда чувствовал себя крайне неловко. Признаваться кому-то в любви, прибегая к таким необычным характеристикам романтических отношений — это так тупо. Но Хэнк иначе не мог — таким уж он был человеком. Он сделал свой важный шаг и выплеснул всё, что накопилось у него на душе за последнее время, а теперь оставалось дождаться решения со стороны Коннора. Если тот внезапно посчитает, что хватит с него неприятностей и заблаговременно откажется от предложенного, то Хэнк примет такой ответ с пониманием и облегчением. Но если же Коннор всё-таки согласится, то Хэнк сделает всё, чтобы у них получилось нечто серьёзное. Опыт в пусть и неудачных, но достаточно долгих отношениях у него за плечами всё же имелся, а значит и шансы на успех были немалыми. Со свиданиями и поцелуйчиками он, конечно, пока что перегнул, но как минимум на непринуждённое общение и взаимные комплименты был полностью согласен. И даже Коннор, что за сегодня уже успел увидеть Хэнка в совершенно новом свете явно не ожидал такой реакции. Молча хлопая глазами, он что-то обдумал, но после лишь по-доброму хмыкнул. — Ты прав, — прошептал он, игриво хлопая глазами. — Ты и правда очень глупо выглядишь. — Это значит… — Хэнк малость стушевался. — Это значит «нет»?.. — Это значит, что я не вижу гарантий. На словах можно сказать многое, а ты возьми и докажи это делом. — После этих слов Коннор гордо вскинул голову и протянул вперёд правую руку. — Давай же, я жду. — Ах, вот ты о чём… это, конечно, немного странно, но я тебя понял. — Аккуратно взяв Коннора за запястье, Хэнк наскоро наклонился вперёд и осторожно чмокнул его в щёку. Немного погодя, разогнулся обратно, на что получил реакцию в виде до необычного покрасневшего лица. — Ты… ты дурак! — крикнул ему Коннор, прижимая к одаренному вниманием месту ладонь. — Я имел ввиду рукопожатие! Руку мне пожать надо было! Ты что вытворяешь? — Ой, я немного не так тебя понял… — признав ошибку, Хэнк тут же освободил его запястье и вместо этого схватился за чуть дрожащую ладонь. — Так? Нормально, да? — Господи, какой же ты… — Коннор попытался скрыть так и наплывающую на лицо улыбку. — Какой же ты у меня всё-таки тугой. Напомни мне научить тебя понимать намёки, а то такими темпами мы далеко не уедем.       «Хорошо, напомню», — отшутился про себя Хэнк, сжимая ладонь Коннора ещё крепче. Какой же тонкой и слабой она казалось ему в тот момент. Складывалось ощущения, что сожми он руку чуть крепче, то и вовсе мог бы сломать Коннору несколько пальцев. Хотя не выглядело, что сам Коннор был хоть сколько-нибудь против такой силы. Его пусть и каменное, но при этом явно тёплое выражение лица заставляло Хэнка наполниться уверенностью и пообещать себе, что теперь-то всё у них будет хорошо. Должно быть хорошо. Конечно, никто не гарантировал спокойных и размеренных отношений. Никто не обещал отсутствия ссор и недопониманий, ровно как никто не ограничивал от вероятности обвинить друг в друга в очередных противоречивых ситуациях. И всё же Хэнк хотел дать им шанс. Раньше он полагал, что у них вообще нет никакого светлого будущего, однако теперь, отринув всевозможные проблемные вопросы, был целиком и полностью уверен, что даже у чего-то подобного есть ростки светлого будущего. А значит Хэнк сделает всё от себя зависящее, чтобы дать им наконец взрасти.       Довершением явно затянувшемуся рукопожатию послужил прерывистый мелодичный писк, раздавшийся откуда-то со стороны всё ещё неприбранной прихожей. «Это что, микроволновка?» — озадаченно предположил Хэнк, но чуть погодя всё же допёр, что это всего-навсего умный датчик для ванной, что так своеобразно оповещает о её готовности искупать в себе человека. Эту же догадку подтвердил и сам Коннор, что в ответ на услышанный сигнал призыва принялся медленно расстёгивать пуговицы на измазанной в грязи рубашке. «Надо же, сколько всяких приблуд напридумывали. Интересно, сколько такая фиговина стоит?» — Хэнк решил лишний раз не прицениваться. Не то, чтобы он в принципе хотел приобрести себе домой настолько забавное устройство, но некое подобие спортивного интереса всё же заставило его набросать в голове парочку не самых обнадёживающих вариантов. «Ну долларов там двести-триста… и то не самые продвинутые модели». Звучало пугающе, да ещё и настолько, что под конец Хэнк и вовсе надумывал обратиться с этим вопросом к непосредственному владельцу этой самой хреновины. Впрочем, сам владелец оказался озабочен делами несколько иного рода. — Слушай, а может… — неловко пробубнил Хэнк, глядя на то, с каким чрезмерным усердием Коннор расстёгивал ремень на своих потрёпанных штанах. — Может тебе помочь раздеться? Или ты сам? — Я сам! — резво сообщил ему Коннор, звучно щёлкая язычком металлической пряжки. Бросив на Хэнка чуть претенциозный взгляд, он лишь грубо цыкнул: — Отвернись.       «Ну и ну, и с каких пор мы стали такими стеснительными?» — Хэнк язвительно подвёл глаза к потолку. Тем не менее, просьбу он выполнил безоговорочно и молча повернулся к Коннору спиной. Честно сфокусировал свой взгляд на валяющемся возле серванта торшере и стоял так до тех самых пор, пока не перестал вслушиваться в шуршание скидываемой на пол одежды. «Надеюсь, трусы он хотя бы оставил», — та самая мысль, что оказалось позабыта сразу же, стоило только дать себе вновь обратить на Коннора внимание и осторожно поднять его на руки. Нет, не оставил. И Хэнк не был уверен в том, как он в целом должен чувствовать себя в такой ситуации. Не то, чтобы ему внезапно стало от этого как-то стыдно или дискомфортно, просто… «Просто между нами образовался такой большой разрыв», — подумал он, медленно ступая в сторону ванной комнаты. Пожалуй, даже слишком большой.       Казалось бы, ещё неделю назад они чуть было не переспали в маленькой комнате отеля, в которой вполне успели разглядеть друг у друга все те места, какие не принято показывать на публике, а вот сегодня… сегодня между ними будто вновь образовались мили. И пусть они вроде как и пришли к общему согласию, но навеянной неловкости пока что не избежать. Хэнк пытался отшучиваться, но шутки ситуацию спасали посредственно, а Коннор как придерживался былого хладнокровия, так и продолжал придерживаться его дальше. Былое недоверие по отношению к Хэнку давало о себе знать, ибо где была гарантия того, что он вновь не решится вот так внезапно свалить посреди… каких-либо важных дел? Где гарантия, что после того, как Коннор очередной раз позволит ему оказаться настолько близко, Хэнк опять не хлопнет входной дверью? «Я-то в этом уверен, а вот он… — Хэнк бегло пробежался по чужому животу глазами. — Ему ещё нужно время». Как минимум на то, чтобы вновь проявить к Хэнку доверие, а как максимум… как максимум перестать воспринимать чужое внимание не в буквальном смысле. — Мои глаза выше, — строго заметил Коннор, прикрывая причинное место рукой. — Тебя тактичности не учили? — Во-первых, я смотрел только на твой живот. А во-вторых… ты так возмущаешься, как будто я там что-то не видел, — проницательно заметил Хэнк, в ответ на что получил бодрый щелбан в висок. Коннор, как и предполагалось, юмора не оценил, но зато его бледное лицо вновь на мгновение залила алая краска. И держалась она так до момента, пока Хэнк не погрузил его в воду.       На самом деле, если уж и озабочиваться вопросами чистоты, то Хэнку тоже не мешало бы помыться или как минимум постирать промокшую и измазанную в грязи одежду, однако он решил отложить этот вопрос на потом. Дав Коннору немного времени посидеть в одиночестве, вернулся обратно к уборке квартиры. На этот раз увлекаться не стал и всего лишь навсего собрал воедино всю найденную на полу одежду. Аккуратно сложил её в пакет и оставил себе небольшое напоминание о том, что не мешало бы потом закинуть её в стиральную машину. «Честное слово, бегаю за ним, будто его мать», — покачал головой Хэнк, но чихвостить себя не решился. Да, пусть будет как мать. Зато Коннор чувствует себя нужным. Не он ли так переживал по причине того, что Хэнк его ненавидит? Ну так Хэнк находится здесь далеко не по той причине, что Коннор ему безразличен. Хэнк проявляет заботу и делает это настолько ненавязчиво, насколько только умеет. А в доказательство своим мыслям спустя десять минут уборки он услышал чуть охрипший голос, что позвал его к себе. — Можешь посидеть со мной? — попросил Коннор, прижимая колени к груди. — Мне всегда становится спокойней, когда ты рядом. — Правда? — Хэнка такие откровения немного смутили. И всё же он послушно приземлился около ванны. — Ладно, только недолго.       Но «недолго» перетекло в «продолжительно». Коннор ничего не говорил и лишь молча смотрел вперёд, порой прерываясь на то, чтоб шмыгнуть сопливым носом. Время текло медленно и Хэнк не был уверен в том, что он должен что-то сказать. Коннор хотел, чтобы он был рядом, но Коннор не просил разговора. Коннор просто хотел чувствовать себя нужным, что Хэнк ему и давал, пусть и сам находил такие процессии несколько странными.       Хэнк утомлённо потёр глаза. Пробежавшись большим пальцем по колючей — из-за длительно упущенной возможности взяться за бритву — правой щеке, он неспеша повернул голову в сторону и наспех окинул Коннора бодрым изучающим взглядом. Осмотрел несколько царапин и родинок. Оценил даже украшенную сотнями мурашек худощавую спину и обратил особое внимание на то, с каким трепетом тот обнимает себя за озябшие от сквозняка плечи. Всё в лучших традициях бессмысленных самоистязаний: сидит, хрипит и терпит. Впивается тонкими пальцами в нежную бледную кожу и стучит от холода передними зубами, но зато упрямо — во всей своей самодовольной натуре — пялится вперёд. «Какой кошмар». Зрелище, мягко говоря, не самое замысловатое, но Хэнк и не привык выискивать скрытые аллюзии в чужих душевных страданиях. Он человек крайне и крайне простой, а потому имеет полное право поддаться грубому соблазну прервать свои наблюдения глубоким зевком, после чего тактично обратить взор на нечто менее несчастное (например, на запотевшее настенное зеркало) и как бы невзначай прошептать: — Может… добавим горячей воды? — Мне уже совсем не холодно, — безразлично ответил ему Коннор, не забыв довершить сказанное громким шмыганьем сопливого носа. — У тебя губы посинели… — И то было мягко сказано. Зачастую такие пастельные оттенки пользовались популярностью исключительно у утопленников. — Это от геро… — Коннор внезапно перебил себя вымученным кашлем, — …ресса. Я хотел сказать, это от стресса. — В таком случае завязывал бы ты со своими стрессами, — Хэнк ободряюще склонил голову. Несмотря на всю серьёзность озвученной темы, он попытался перевести диалог в более позитивное русло и, не постеснявшись перекопать все задворки своей избирательной памяти, в особо дурашливом тоне добавил: — Знаешь, как говорят? Если будешь стрессовать, станет попа отвисать. А коль будешь всех счастливей, попа станет лучшей в мире. — Чего? Что за бред? — Коннор задето нахмурился. Однако, несмотря на его крайне недружелюбный вид, уголки посиневших губ слегка дёрнулись вверх. — И рифма просто ужасная. Сам придумал или подсказал кто? — Мне так бабушка в детстве говорила. — И то была чистая правда. Эстер Кристина Андерсон имела в своём репертуаре много пусть и глупых, но оттого не менее забавных стишков, призванных скрасить быт своей семьи в самые неожиданные моменты, а также привить внукам некоторые консервативные правила поведения. — У неё и второй такой был: «Если мальчик много плачет, значит перчик не растёт. А у тех, кто много пашет, будет целый огород». — А то, что от работы кони дохнут, твоя бабушка, видимо, рассказать тебе забыла? — Несмотря на всё то пренебрежение, с каким были озвучены все последующие слова, Коннор всё-таки позволил себе вновь развернуться лицом к Хэнка и, зацепившись пальцами за край ванной, с усмешкой прошептать: — Учти, что с такими советами ты себя скорее в могилу загонишь. И я не… я не хочу ставить под сомнение авторитет твоего близкого родственника, но ты ведь сам должен понимать, что… размер огорода от эмоций зависеть не будет. — Да? Ну и ну, какой же я был дурак. — Хэнк театрально накрыл глаза ладонью. — Столько усилий, столько переживаний, и всё ради чего? Я планировал позвать тебя на урожай, но так уж и быть… обойдусь закрутками. — Закрутка.? В каком смысле? — суть шутки до Коннора дошла не сразу. Первые десять секунд он только и делал, что молча хмурил брови и пытался сложить в своей голове два и два — до тех пор, пока в его утомлённом мозгу на заработал нужный механизм. И тогда он покраснел. Сильно покраснел. Покраснел до такой степени, что вскрикнул громкое: «Хэнк!» и окатил последнего ловким ударом руки по водяной глади. — Что за разврат? Что за намёки? Я не для того так старательно на тебя дуюсь, чтобы ты мне тут рассказывал пошлые анекдоты. Да и как не стыдно? После всего, что я пережил, вот так бестактно затрагивать тему непристойностей? Побойся Бога. — Смотрите-ка, кто решил прикинуться невинной монашкой, — стряхнув с лица остатки выплеснутой влаги, Хэнк обиженно (пожалуй, даже слишком обиженно) припомнил нагоревшее на душе: — Я не стану слушать нравоучения от человека, который даже в предсмертной записке рассказывает матери о том, с какими звуками я привык кончать! — Да-да, продолжай оправдываться дальше. А я вот возьму и всем твоим коллегам расскажу, какой ты у меня на самом деле грязный извраще… — Уже было почти рассмеявшийся Коннор нелепо прикусил себе язык. Его лукавое и в то же время оживлённое выражение лица в мгновение ока сменило тот самый ярко бордовый оттенок щёк на куда более бледный и холодной, а тонкие, чуть порозовевшие губы, что уже практически успели расплыться в самой приятной и самой дружелюбной на свете улыбке, в тот же волнующий миг приоткрылись в возмущённом: — Погоди, что ты сейчас сказал? — Я… — За невовремя проявленное красноречие Хэнк чуть было не хлопнул себя по лицу. Предприняв несколько сжатых попыток интерпретировать сказанные ранее слова в несколько более выгодном для себя свете, он не нашёлся ни в одном удобоваримом варианте и выдал самое искреннее и самое провинившееся оправдание, какое только смог придумать в тот ответственный момент. — Блять, я не это имел ввиду…       Но поздно. Поздно вопить «волки», когда всё стадо уже превратилось в сплошное костлявое кладбище. Хэнк ляпнул ерунду не подумав, а теперь, оказавшись на границе между такими далёкими друг от друга материками как деликатность и честность, испытал на себе все минусы излишне длинного языка. Да, он сказал правду, но ведь и правда, порой, могла оказаться ой как не к месту — особенно если речь шла про детали, что как раз таки и не должны были касаться его немаловажной персоны. Однако понял всю серьёзность своего положения Хэнк лишь в тот самый момент, когда влажные ручки Коннора разом вынырнули из воды и резво схватили его за края кофты, после чего несильно тряхнули. Откровенно говоря, без какого-либо наезда или провокации, а скорее в профилактических целях. Так сказать, продемонстрировать всё взбурлившееся негодование и при этом не довести ситуацию до ещё большего накала. Коннор, как ему самому и казалось, разгневанно шикнул, хотя на этом бессмысленном проявлении протеста весь его порыв ярости и завершился. — Ты читал?! — возмутился он, краснея от носа до ушей. — Ты читал то, что там было написано? От начала и до конца? — Ну не то, чтобы читал… — попытался слиться с темы Хэнк, виновато переводя взгляд куда-то в сторону. — Я так… пробежался всего одним глазком. И уже даже не помню, о чём шла речь. Вот честно, вообще ни капельки… кстати, вижу, у тебя новые полотенца. Где купил? Можешь дать адрес магазина? — Не съезжай с темы! — Коннор снова его тряхнул, правда уже в несколько раз сильнее. — И ты врёшь! Ты всё видел. И про компьютер, и про караоке, и про… про кухню! Про кухню тоже видел, да? Да?!       План отступления оказался катастрофически провален. Пришлось идти напролом. Хэнк вынужденно закивал, хотя его уставшее от происходящего лицо вслед не выразило ничего, помимо характерного раздражения. Эмоцию из разряда: «Ой, ну как ты заебал, а?» Да, заебал. Но в хорошем смысле слова. Без жалоб на головные боли или излишнюю зацикленность на безвкусном. По этой причине Хэнк и полагал, что некоторые его высказывания попросту не должны нуждаться в пояснениях, как не нуждаются в них, например, правила поведения на публике. Они, будучи твёрдой негласной истиной, должны приниматься в моменте и обрастать деталями лишь тогда, когда это позволяют непредвиденные обстоятельства. Также и некоторые бурные подробности, призванные занять своё почётное место далеко на задворках памяти. Пустить там свои корни, но если и отражаться в воспоминаниях, то только далёкими и обрывистыми ассоциациями, какие Хэнк будет проводить между собой лишь тогда, когда этого потребуют либо душа, либо крепкий алкоголь. (Второе гораздо предпочтительней). — Да, хорошо, я всё видел. — Заметил он, не прежде, чем Коннор вновь вставил своё важное мнение, поспешно добавил: — Но прежде чем жаловаться, учти, что именно это письмо и подсказало, где тебя искать. Я потому на крышу-то и полез. И вообще скажи спасибо, что моё любопытство смогло подарить тебе второй шанс. — Но ведь… но ведь ты теперь всё знаешь… — продолжал сетовать Коннор, будучи не в силах убрать с лица то отчаянное выражение, что вновь придало его образу обиженный всем миром образ. — Про всё… Господи, там ведь столько всего было написано. Я даже перечислять не хочу! — Да, знаю. Но я ведь всё ещё здесь. — Спокойно заверил его Хэнк, глядя в два потускневших глаза. — Про кухню, правда, было неожиданно… но слушай, все мы не без греха. Знал бы ты, какими вещами я увлекаюсь, перестал бы смотреть на меня как на затхлого старпёра. — Я никогда на тебя так не смотрел, — пробухтел Коннор, бодро шлёпнув Хэнка по таким же порозовевшим щекам. — Но даже если бы и что-то такое подозревал, то ты в любом случае не переплюнул то, чем я увлекался. Между прочим, я втихаря снимал тебя на камеру, когда мы были в караоке-баре. Потому что… мне, вроде как, нравится слушать как ты поёшь. Пожалуй, даже очень нравится… — Правда? — Хэнк безразлично пожал плечами. — А я вот наслаждался моментом, когда ты в том же караоке-клубе решился на меня залезть. Один-один, получается? — Нет. Потому что я ещё заплатил проститутке, чтобы она прикидывалась моей девушкой. — Видимо, решив, что такая внезапная информация должна показаться Хэнку обескураживающей, Коннор трагично прикрыл глаза. — Да, ты всё правильно понял. Мы с Кэсси не встречаемся. Я просто пытался заставить тебя ревновать. — Ну, во-первых, она не проститутка, а эскортница, — Хэнк же в свою очередь забавно подмигнул. — Во-вторых, она сама мне обо всём уже рассказала. Да, представь, с тех самых пор Кэс крайне тебя недолюбливает. К тому же, я в каком-то смысле оказался даже рад такому положению вещей. А значит я ничуть не лучше тебя. — Хэнк! — отчаянные признания Коннора наконец достигли своего апогея. — Я проплакал тогда всю ночь. Я клянусь. Когда ты ушёл, я ревел как баба. До такой степени, что под утро во мне вообще не осталось жидкости. Так что перед тем, как возразить мне, подумай о том, что… — Коннор! В ту ночь я мастурбировал на тебя в душе! И если бы ты знал, как ты выглядел в тот момент в моих фантазиях, ты бы больше никогда не спорил со мной на тему того, кто из нас более ненормальный в плане проявления чувств! — заметив, как Коннор открыл рот в попытках впихнуть ещё несколько возражений, Хэнк звучно шлёпнул ладонью по водной глади и, окатив их обоих брызгами прозрачных капель, довершил сказанное: — И хватит об этом говорить! Не заставляй меня больше смущаться, я ненавижу это ощущение.       Всё верно. Несмотря на случившиеся между ними трудности, Хэнк действительно был ещё здесь. И он будет находиться здесь до тех самых пор, пока ситуация не потребует обратного. В противовес всем обременяющим чувствам усталости, голода или выгорания, он действительно был всё ещё здесь. А это значит, что ничего из перечисленного ранее не кажется ему отталкивающим. И Коннор это осознал. Разжав взмокшие от влаги края кофты, он медленно спрятал пальцы обратно под водяную гладь. А после искренне улыбнулся. Улыбнулся не так, как улыбался до этого, — с небольшой издёвкой или чувством стыда — а признательно и растроганно, что он тут же попытался скрыть, однако Хэнк осторожно подцепил пальцами его подбородок и попытался заглянуть тому в глаза. И нет, он не планировал превращать этот момент в очередное проявление интимной близости и даже не думал лезть целоваться — настолько это было бы неуместно. Лишь самую малость набрался смелости и, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд на чужих искусанных губах, влюблённо прошептал: — Ну вот, наконец я вновь вижу эту прекрасную эмоцию на твоём лице. Честно, кажется, что прошло так много времени с тех самых пор, как ты так улыбался в последний раз. — Я и не думал, что ты обращаешь внимание на мои улыбки, — смущённо пробубнил Коннор, отвечая на знаки внимания взаимным шёпотом. — На каждую, — решительно заверил его Хэнк. — Поверь мне, Коннор, я обращаю внимание на каждую.       Казалось, что они могли просидеть так целую вечность, хотя прошло всего десять или пятнадцать секунд, прежде чем трогательные моменты подошли к концу. Хэнк стал первым, кто отстранился назад, правда сделал он это скорее из-за желания поскорее вытащить Коннора из холодной воды, из-за которой бьющий его тело озноб уже стал практически нескрываемым. — Я принесу тебе одежду, — сказал он, окидывая глазами покрытую мурашками спину. — У тебя же осталось хоть что-то чистое? — Да, под кухонным столом вроде была домашняя футболка, — Коннор уверенно закивал головой. — А штаны можешь достать с кондиционера. Я их там оставил, когда у меня треснула вешалка. — А… что-то из шкафа? Что-то проутюженное и лежащее на своём месте? — Вопрос вполне себе адекватный. Хэнку не особо хотелось рыскать по чужой квартире в поиске чистой одежды, ровно как не хотелось доставать ту из не предназначенных для преображения в гардероб вещей. — Наверное, я уже не помню, что там осталось, — безразлично отметил Коннор, пожимая плечами. — Типа, глянуть, конечно, можно, но я не уверен в своих предположениях.       Хэнк только повёл носом. «Ну и что ты предлагаешь мне делать? Отдать тебе свою одежду?» Звучало, как разумный вариант, если бы кофта Хэнка также не была насквозь пропитана влагой. Да и делиться своими шмотками также не было никакого желания, ибо переодеваться было всё равно не во что. Впрочем, никто этого от него и не просил. Всё, что требовалось Хэнку в данный момент — это поднять свой зад и пойти посмотреть, не осталось ли чего в шкафу, однако он настолько не хотел как-либо взаимодействовать с такими предметами интерьера, что его и силком не удалось бы затащить. Неприятная ситуация с всплывшими невесть откуда-то воспоминаниями о вычитанном в документе имени давала о себе знать и Хэнк просто-напросто боялся в очередной раз наткнуться на что-то неизвестное, что может его как минимум расстроить. По этой причине он очевидно замешкался и по этой же причине Коннор вальяжно закатил глаза, после чего слегка пошевелил коленями и бесцеремонно выдал: — Ну и кто из нас маленький ребёнок? Честное слово, ведёшь себя как хрен знает кто. Двинься, сам отыщу.       И Коннор действительно пошёл искать сам. Покачиваясь из стороны в сторону, быстро поднялся на ноги и, перешагнув ванную стенку, неспеша побрёл в сторону выхода. Вот так просто и бесцеремонно, будто это не он получасом ранее ползал на животе, будучи не в силах заставить себя принять вертикальное положение. — Коннор, погоди! — Беспокоясь о том, что опять увидел то, что ему пока не следовало видеть, Хэнк машинально прикрыл глаза руками. Рано. Ему ещё слишком рано разглядывать его в таких ракурсах. Когда-нибудь, возможно, пора наступит вновь, а пока следовало вспомнить про высказанные ранее правила о тактичности и добровольно огородить себя ото всего, что может оказаться не к месту.       Так и получилось. Вслушиваясь в чужие шаги и дожидаясь момента, пока они окончательно не смолкнут, Хэнк просидел в ванной ещё около трёх минут. Когда же Коннор перестал подавать признаки активности, он наскоро поднялся и поплёлся вслед за ним, попутно разглядывая в каждый встречающийся по пути угол. Встретил Коннора уже в спальне, где тот, судя по всему, нахлабучил на себя первую попавшуюся под руки футболку и, не разменявшись на поиск штанов, ограничился одними лишь хлопковыми трусами. Во всём этом комплекте бухнулся на кровать и, закинув ногу на ногу, молча рылся у себя в телефоне. «И что мне теперь делать?» — подумал Хэнк, посчитав своё присутствие на данный момент лишним. Коннор жив, здоров, чист и спокоен. Вероятно, планирует лечь спать, а значит Хэнку не стоило смущать его своим дальнейшим присутствием и, возможно, направиться домой. — Ты голодный? — спросил он напоследок, уже собираясь было уходить. Да и вопрос, если честно, был только ради галочки. Готовить Хэнк не собирался уж точно, поэтому, если бы Коннор ответил положительно, пришлось бы перебороть свою усталость и хотя бы потратиться на доставку еды. — Ты меня уже достаточно смутил. — Благо, Коннор освободил его от обязательств тратить свои кровные на курьеров. Чуть подвинувшись в сторону, он ритмично похлопал по освободившемся рядом с собой месту и ободряюще сказал: — Поди-ка сюда, хочу тебе кое что показать. Давай, давай, не стой столбом. Есть важная тема.       «Хватит с меня уже на сегодня тем», — Хэнк послушно побрёл к кровати. Казалось, что на минувшем разговоре в ванной можно было пока прекратить терзать друг друга сомнительными темами. Ну помирились, разобрались, пора идти по домам, а остальные вопросы подождут иного раза. Кроме того, благодаря разрешившимся трудностями, Хэнк внезапно вспомнил о том, что у него, помимо психологических проблем, есть проблемы и физические. А именно кошмарный и затянувшийся недосып, который в кой-то веки решил, что уж теперь-то Хэнку может быть позволено провести ночь в спокойствии и не вскакивать каждые полчаса от нервных реакций. Оттого хотелось плюнуть на все прочие детали и, махнув рукой, поехать обратно домой, договорившись с Коннором о продолжении разговора после. «Я просто хочу поспать, малыш. Давай, как-нибудь в другой раз», — думал было сказать Хэнк, но вместо этого лишь покорно приземлился рядом и, протерев слипающиеся от усталости глаза, безынициативно бросил: — Чего такое? — Скажи мне, что ты видишь? — Придвинувшись ближе, Коннор протянул ему свой телефон, после чего провёл пальцем вниз и перешёл во вкладку вызовов. — Я… — пытаясь избавиться от блеклой пелены перед глазами, Хэнк слегка прищурился. Он внимательно посмотрел на экран, однако причины для претензий так и не подметил. — Ну-у-у… Список исходящих звонков? — Молодец, а ещё что? — не унимался Коннор, продолжая чуть ли не тыкать Хэнку телефоном в лицо. — А ещё… — суть возмущений наконец стала ясна. — Ещё сто… тридцать пять непринятых. Подожди, это всё мне? — Какой ты догадливый, — саркастично подметил Коннор, нарочито наивно хлопая карими глазами. — Действительно, и кому я мог столько звонить? Может кому-то, кто очевидно специально меня игнорировал? Кому-то, кто уверял меня, что столько дней не может поставить на зарядку телефон? Кому-то, кто думает, что поверю во весь этот бред?       И действительно, наезд был справедливый. Хэнк ведь столько рассказывал о том, как не пытался никого игнорировать и как не хотел портить отношения, а тут, оказывается, он оставил без ответа сто тридцать пять пропущенных вызовов от Коннора. Оставил не по своей вине, но ведь не скажешь ему, что дорогущий подарок был впоследствии сломан напрочь? Стыдно как-то, а ещё крайне некрасиво и неуважительно. Следовательно пришлось бы опять замалчивать обстоятельства и включать свою любимую шарманку о том, что не всегда есть возможность поставить телефон на зарядку. «И всё же так продолжаться больше не может», — Хэнк подавленно опустил глаза. Он пусть и был недотёпой, но далеко не полнейшим тупицей, чтобы Коннор продолжал верить в такие избитые сказки. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, а значит чем быстрее Хэнк сознается в ужасном поступке, тем быстрее столкнётся с последствиями и тем быстрее перестанет держать на сердце этот груз. — Коннор, послушай. Ты меня прости, но на самом деле… — Хэнк тяжело вздохнул. — Я его сломал. — Сломал? — переспросил Коннор, очевидно не понимая сути. — Кого сломал? — Телефон, который ты мне тогда подарил. Прости, я не специально. Так уж вышло, что он сначала упал, а потом его пнули и… там такая некрасивая история вышла! — умолчав о ключевом недуге, который и привёл к поломке устройства, Хэнк покачал головой. — Я не хотел тебе говорить, чтобы ты на меня не сердился, но, наверное, лучше тебе всё узнать… мне жаль, правда.       Хэнк полагал, что Коннор рассердится. И Хэнк оказался прав. Услышав всю эту до невероятного глупую историю, лицо сидящего перед глазами парнишки внезапно выразило крайнее недоумение, после чего изобразило такую неподдельную злость, что даже умудрилось слегка покраснеть. Правда не от смущения, а скорее от гнева, что положил начало череде дальнейших реакций. Первым делом Коннор недовольно нахмурился, что не могло не казаться обоснованным, однако чуть погодя он схватил первое, что попалось под руку. Этим самым «чем-то» оказалась огромная пуховая подушка, которая совершила элегантный пируэт и, пролетев некоторое расстояние по воздуху, со всем дюжей силой зарядила прямо по плечу Хэнка. Казалось бы, времени на предотвращение атаки хватало с головой, но плавящийся от недосыпа разум слишком потерял бдительность и как-то не сразу сообразил, что такая мягкая и созданная для комфорта вещица в принципе способна превратиться в импровизированное оружие. Хэнк недобрые намерения почувствовал сразу, но вовремя среагировать на них не успел и запущенная по инерции постельная принадлежность смогла заставить его валенком шмякнуться на спину. — Какой же ты всё-таки придурок! — рявкнул Коннор, наваливаясь сверху и вдавливая подушку в чужую грудь. — Подлец! Мерзавец! Придушу! Ты хоть представляешь, сколько я нервов истратил за это время? Сколько всего навыдумывал? — Коннор, послушай, я всё верну, — попытался оправдаться Хэнк, осторожно перехватывая Коннора за запястья. — Честно, у меня скоро зарплата и я постараюсь отдать хотя бы половину… или нет, погоди. Четверть, хорошо? Я верну тебе пока четверть. Дай мне два месяца и я полностью выплачу долг за телефон. — Кого? Какой ещё долг? Что ты несёшь, ненормальный? — не переставал возмущаться Коннор, правда злости в нём поубавилось. — Это был подарок, а не договор купли-продажи. Я хуй клал на эти деньги. То есть… ты обо мне подумал? Блядь, да я же буквально решил, что ты со мной общаться не хочешь. Что считаешь меня обузой. — Я же тебе ещё тогда в баре сказал, что это не так. — По правде говоря, Хэнк и подумать не мог, что его могли настолько неправильно понять. — И что я готов общаться с тобой в любое время. — В баре ты много чего мне говорил, да только не всё было правдой, — уже спокойно добавил Коннор, откладывая подушку в сторону. — И вообще, поступать так очень некрасиво. Неужели мои чувства для тебя куда дешевле телефона? Неужели ты думаешь, что лучше продолжать меня игнорировать, нежели признаться в такой мелочи?       Хэнк лишь отрицательно покачал головой. И правда, он вновь не подумал о главном. А именно о том, как может воспринять такой разрыв связи Коннор. Вернее, Хэнк ошибочно полагал, что тот также не хочет находиться в его компании и что желание созвониться вновь приведёт только к большим неприятностям. «Удали мой номер с телефона» — так ведь Коннор тогда сказал? Так. Но Хэнк не удалил. Хэнк попросту случайно разъебал то, на что люди привыкли брать необдуманные кредиты под бешенные проценты. И всё же приятно было узнать, что все его наваждения оказались напрасными и что на деле Коннор сам планировал возобновить их прерванное общение, пусть и не заявлял об этом напрямую. «Сто тридцать пять пропущенных. Немного пугает такое число, но его решимость всё же меня вдохновляет». Хэнк слабо усмехнулся. Верно, он действительно всё слишком напутал. Подтверждая данный факт, Коннор даже устало грохнулся рядом, после чего смущённо поднял глаза и обиженно заявил: — Хэнк, я тебе ещё сто таких куплю. Тысячу. Можешь ломать хоть каждый день, — немного погодя, он неуверенно протянул руку и чуть коснулся своими пальцами ладони Хэнка. — Просто пожалуйста, не игнорируй меня больше. Никогда.       Хэнк ободряюще кивнул. Несмотря на отяжелевшее из-за усталости тело, он медленно завершил то, к чему стремился Коннор на протяжении всего этого времени и тихонько взял его за руку, переплетая их пальцы в замок. Сделал это вроде бы и ненавязчиво, едва ли отрывая предплечье от кровати, однако даже такого скромного жеста оказалось более чем достаточно, чтобы Коннора охватила лёгкая паника. Не привыкнув к романтике от слова совсем, тот окончательно растерялся от настолько взаимных проявлений чувств, что не нашёлся в нужной эмоции и самую малость подзавис. Как итог, пришлось возвращать его к реальности уже словами. — Хорошо, я тебе обещаю. Я больше никогда не буду тебя игнорировать. Однако, если ты не против, я хочу попросить кое-что замен. — На секунду голос Хэнка лишился того мягкого тона и приобрёл самый суровый из возможных оттенков. — Больше никаких наркотиков. Отныне я беру твоё здоровье в свои руки и требую, чтобы ты прекратил накачивать своё тело всякими ужасными веществами. Понятно? Если увижу нечто подобное ещё раз — насильно посажу под арест. — У-у-у, Хэнк, а ты в курсе, что это считается моральным насилием? За такие вещи тебя в интернете по головке бы не погладили, — усмехнулся в ответ Коннор, хотя буквально через мгновение вернулся обратно к сути вопроса. — Конечно, как скажешь. Я полностью вверяю тебе всё своё тело. Под персональную ответственность. Годится?       «Ага, не забудь только подписать документ, заверить его у нотариуса и поставить печать» — думал было добавить Хэнк, но решил воздержаться от очередной неуместной шутки. Да и к тому же было видно, что Коннор хотел добавить что-то ещё, но то ли у него не хватило сил, то ли исчезло само желание, однако он лишь молча кивнул головой и, моментом о чём-то призадумавшись, подполз ближе, после чего уткнулся Хэнку лицом в плечо. Ничего внятного не сказал, а лишь умиротворённо пропыхтел набор каких-то бессвязных звуков. Вроде бы и полная белиберда, а вроде Хэнк и без того его прекрасно понял, отчего его тусклый мутный взгляд на секунду озарился лучиками одобрения. Впервые за последние несколько лет в нём вновь засиял тот самый огонёк привязанности, который, как ему казалось ранее, однажды уже бесповоротно потух.

***

      Спустя десять минут молчания в комнате стало так тихо и спокойно, что Коннор ненароком начал засыпать. В процессе своих долгих сумбурных размышлений о случившемся, он поймал себя на мысли, что, оглядываясь назад, его не особо-то и тревожит весь тот минувший кошмар, который иначе, чем словом «пиздец», уже не назовёшь. То есть да, бесспорно, попытка суицида — это тяжёлый и отчаянный шаг, к которому приходят далеко не от безделья или повседневных проблем с рутиной. Казалось, что несостоявшийся прыжок должен был привести за собой кучу волнений и потребностей, способных пойти на спад только на приёмах у квалифицированного психотерапевта. «К которому я, конечно же, запишусь, однако…» — Коннор легонько потёрся носом о чужое плечо. Однако одного лишь присутствия Хэнка рядом оказалось настолько достаточно, что девяносто процентов тревог оказались попросту развеяны по ветру. Оттого и складывалось впечатление, будто близость этого невероятного мужчины способна спасти его от любых невзгод. И от одиночества, и от депрессии, и от адреналиновой зависимости вместе взятых. До тех пор, пока Хэнк рядом. До тех пор, пока Хэнк жив. — Слушай, а по поводу психотерапевта, — еле-слышно пробубнил Коннор, приподнимая свой корпус над кроватью. — Может, ты хочешь сходить со мной? Понимаю, что это слишком внезапно, но качественная терапия ещё никому не приносила вреда. Возможно, сможешь разгрести некоторые из своих проблем. Что скажешь?       Но Хэнк не сказал ничего. Просто потому что вот уже как пятью минутами ранее окончательно и крепко заснул. Взглянув на эту умилительную картину, Коннор ласково улыбнулся. «Надо дать тебе поспать, да?» — подумал он, рассматривая чужие мешки под глазами. И действительно, Хэнк казался очень и очень уставшим. Проблемы в его режиме дня и раньше вызывали у Коннора вопросы, а тут и невооружённым глазом было видно, что Хэнк просто-напросто довёл себя до своего лимита. Разговоры и договорённости подождут, а вот бесценное время на сон уже нет. И это даже не какое-то подобие шутки, а самый настоящий факт, ибо выяснять отношения в таком состоянии — это всё равно что добровольно рыть себе могилу. Но Коннор не настолько эгоистичная тварь, чтобы испытывать здоровье Хэнка на прочность во благо удовлетворения своего любопытства, так что он решил отложить все волнующие его темы на потом. И наплевать на грязь, на влажную одежду и на недавно принятый душ. Всё это — не более чем мелочи, которые не могли послужить причиной попытки пробудить Хэнка ото сна. Более того, Коннор даже не решился в этот раз лезть куда не просят, а просто подтолкнул подушку чуть поближе и, укрыв Хэнка пледом, позволил тому занять собой большую часть кровати.       В комнате воцарилась полнейшая тишина, нарушаемая лишь тихим сопением спящего мужчины. Коннор малость замер, наслаждаясь воцарившейся атмосферой спокойствия и безмятежности, однако в моменте, когда он сам чуть было на начал потихоньку отрубаться, помещение огласила бодрая мелодия телефонного звонка. Задорная и навязчивая, она довела покоящийся на тумбе мобильник до вибрирующих конвульсий и оповестила всех присутствующих о входящем вызове. «Твою мать, ну кто там ещё наяривает? Вас никто не звал, идите нахуй», — мысленно выругался Коннор, не желая реагировать на активные попытки призвать его к ответу. Впрочем, когда раздражающие звуки уже перешли Рубикон и смогли доебать и Хэнка, который начал беспокойно ворочаться во сне, пришлось мигом схватить телефон в руки и взяться в панике сбрасывать звонок. Сбившись с толку, Коннор прижал ладонь к динамику, после чего стал тревожно искать пальцем кнопку блокировки. Увы, неаккуратное движение по экрану привело к совершенно иным последствием, так что прежде, чем окончательно заглушить мелодичную трель, Коннор случайно ответил на вызов. — Слушаю, — неохотно бросил он, прижимая телефон к уху. — Алло… Алло? Коннор, это ты? — тут же раздался с того конца обеспокоенный голос, перекрикивающий даже играющую где-то на фоне музыку. — Господи, как же я рад, что ты наконец ответил. С тобой всё хорошо? — Здравствуйте, дядюшка Бёркман, — Коннор восторга не оценил. Проверив, не разбудил ли раздавшийся крик спящего рядом Хэнка, он осудительно прошептал. — Пожалуйста, давайте потише. Не нужно так кричать. — Да, да, прости старика, — поспешил извиниться Том, хотя даже сквозь трубку можно было понять, с какими силами ему приходится понижать громкость своего голоса. — Я просто волновался за тебя. Хотел узнать, всё ли в порядке. Ничего не болит? Я звонил тебе этой ночью, но ты не взял трубку. — Я просто был в больнице. Телефон пришлось на время отдать, поэтому ответить не смог. — Коннор лгал, но лгал на благо. Навряд ли Бёркман обрадуется, узнав, что в тот момент Коннору просто было тошно слышать его низкий трескучий голос. — Теперь мне уже лучше. Но спасибо, что так беспокоились. — Я рад. Правда рад. — Бёркман облегчённо запыхтел. — Столько всего произошло. Я даже не знал, что думать. Ты ведь… ты ведь всего на пару лет младше моего старшего сына. Считай, для меня ты сам как родной ребёнок.       Коннор молча хмыкнул. На самом деле, с учётом всего случившегося прошлым вечером представления, ему было более чем неловко перед названным дядюшкой. Подумать только, учудил такую малоприятную сцену, да ещё и устроил любимому заведению полноценную анти-рекламу. Хоть видео на Ютуб выкладывай, честно слово: «Обдолбанный нарколыга припёрся в бар, засосал бармена, расплакался, обблевался и чуть не сдох от передоза. Ржач, прикол, смотреть всем!» После такого остаётся разве что залечь на дно, сделать пластическую операцию лица и больше никогда не упоминать о случившемся. Забыть как о страшном сне и всякий раз, как в тебя начинают тыкать пальцами, косить под дурачка. Тем не менее, Коннору всё равно было совестно. Он не хотел оставлять о себе неприятные впечатления, пусть изначально и вообще планировал унести весь стыд с собой в могилу. Однако план оказался провальным, а значит пришло время взяться нести ответственность за свои ошибки и вымаливать прощения не только перед центральной фигурой своего тяжёлого состояния, но и перед всеми побочными персонажами, готовыми отнестись к его словам благосклонно. — Прошу, извините меня за вчерашнее, — тихо пробормотал Коннор, поворачиваясь к другой стороне кровати. — Я не хотел вам тогда грубить. И вообще не хотел, чтобы в вашем заведении произошёл весь тот конфликт. Сами понимаете, я просто немного переволновался и вот… — Да не бери в голову, я всё прекрасно понимаю, — Том громко хохотнул. — Плевал я, что думает толпа каких-то гостей. Твоё здоровье для меня важнее. Посетители приходят и уходят, а ты будешь всегда мне дорог.       Коннор смущённо улыбнулся. И всё же дядюшка Бёркман был хорошим мужиком. Несмотря на постоянные скандалы и почти три десятка покинувших должность барменов, он никогда не пытался запретить Коннору посещать своё заведение и даже никогда не просил его вести себя иначе. Конечно, причиной такого позволительного отношения мог послужить банальный страх перед последствиями в лице влиятельного Стерна-старшего, но ведь даже в таком случае Том Бёркман мог найти определённые возможности для устранения проблемы. Если так подумать, ещё при первых признаках грядущих с Коннором неприятностей он мог хотя бы попытаться с ним поговорить или, в противном случае, ввести определённые правила, среди которых значился бы запрет на любой непрофессиональный контакт с персоналом, караемый крупными штрафами. Как минимум, самостоятельно позвонить отцу и сказать: «Твой сын рушит мой бизнес и унижает человеческое достоинство. Роберт, мы ведь с тобой так давно знакомы. Сделай что-нибудь, проведи с ним беседу. Как минимум из уважения к нашей дружбе». И отец бы наверняка провёл. И Коннор бы наверняка прислушался. — К слову, Коннор… перебей меня, если я вдруг давлю на больное. — Бёркман сделал некоторую таинственную паузу, после чего громко зачавкал губами. — А ты, случаем, не знаешь, где сейчас Хэнк? Он не пришёл на работу и я вот думаю, куда он мог подеваться? — Интересно, почему вы решили спросить об этом меня? — беспристрастно полюбопытствовал Коннор, считая, что по-хорошему такие вопросы вообще не следует спрашивать у того, кого Хэнк в открытую довёл до паники. — Да и разве он не сказал, что увольняется? — Я просто предположил. Так-то я сам пытался ему позвонить и также писал смс-ки, потому что хотел уточнить лично, действительно ли он собирается уходить с работы. Да только, сам понимаешь, трубки он не берёт. Вот я и подумал, вдруг ты в курсе, где он сейчас находится. Но если нет, то нет, я всё прекрасно понимаю. — Да тут ваш Хэнк, не переживайте, — уверенно хмыкнул Коннор, осторожно погладив Хэнка по спине самыми кончиками пальцев. — Лежит рядом. — Коннор… — внезапно в голосе Бёркмана послышалось явное опасение. Его тёплый, малость счастливый голос начал звучать куда настороженней и грубее. — В каком смысле «лежит рядом»? Только не говори, что ты его… — Нет, нет, что вы? — поспешил перебить его Коннор, не собираясь даже дослушивать эту поганую мысль до конца. — Он просто спит. Слышали? Просто. Спит. Но будить его не стану. Как выспится — наберёт сам, а пока дайте человеку отдохнуть. Вы сами видели его состояние. Судя по всему, это будет его первый полноценный сон за последнее время, поэтому я ни под каким предлогом не стану его тревожить. — Хорошо, я понял. Вопросов больше нет. Но как проснётся, передай, что я буду ждать его на смене. Если вдруг действительно захочет уволиться — держать не стану, но пусть делает это по закону. — Том о чём-то призадумался, однако немного погодя вновь вернул голосу былую позитивную интонацию. — Правда, я более чем уверен, что он попросту вспылил из-за случившегося. А на горячую голову можно наговорить много глупых вещей. К тому же, как я понял, вы с ним помирились. Как думаешь, вдруг он поменяет своё решение? — Может и поменяет. Я обязательно ему передам. — На этом желание продолжать разговор подошло к концу. — Давайте пока что попрощаемся, хорошо? До свидания, дядюшка Бёркман. Спасибо за ваш звонок.       Отложив телефон обратно на тумбочку, Коннор аккуратно поправил на Хэнке плед. Несмотря на то, что на часах было всего лишь десять с половиной утра, он вновь откинулся на мягкую мятую подушку и, осмотрев крохотные синяки на своём левом предплечье, невесело усмехнулся. «Говоришь, готов взять моё здоровье в свои руки? А кто возьмёт в них твоё, если не секрет?» И это ещё мягко сказано. Хэнк не без причины считал, что он тщательно контролирует ситуацию и что каждая из их насущных проблем строится исключительно на трудностях в коммуникации. Однако Коннор, будучи не самым законопослушным гражданином, видел картину иначе. И даже несмотря на то, какую немаловажную роль он сыграл в произошедшем спасении, истина заключалась в совершенно ином. Хэнк хотел опекать и Хэнк хотел заботиться, на что Коннор дал ему своё полное согласие, умолчав лишь об одном маленьком нюансе — Хэнк, в свою очередь, требовал куда больше внимания и опеки, ибо помимо всякого рода вредных привычек его могли загубить иного рода неприятности. И имя им — детройтский мафиозный синдикат. — Но не волнуйся, Хэнк. Я тебя защищу. Я обещаю, — осторожно погладив Хэнка по щеке костяшкой указательного пальца, Коннор влюблённо прошептал: — А пока что, мой герой, я желаю тебе сладких снов. Ты заслужил наконец-то нормально выспаться.       Дикий уличный кот по кличке «Ливень» наконец-то перестал угрожающе шипеть. Детройт вдохнул свежий, пусть и всё ещё пахнущий сточными водами воздух. Десятки, а то и сотни тысяч крохотных разноцветных зонтиков постепенно попрятались обратно в свои узкие коконы и жители промышленного мегаполиса пуще прежнего заспешили по своим важным делам. Перепрыгивая через наляпистые лужицы, всё ещё тусклые, но уже пробивающиеся солнечные лучи начали проскальзывать между суровыми высотками и, отражаясь в мерцающих на свету окнах, одаривать город своим вниманием. Раскаты грома становились всё тише, ветер периодически менял своё игривое настроение, а грозные грозовые тучки тёмными овечками убегали куда-то вдаль — вслед за своим невидимым пастухом. Непогода будто бы сказала своё финальное «прощай» и, собрав с собой все нажитые за время правления вещи, перебралась в далёкие тёплые страны. Пусть и ненадолго. Пусть всего лишь на какие-то несколько дней. Зато на всё это время, благодаря своему вынужденному отсутствию, она дала шанс погасшим надеждам вновь зажечь в себе яркую искру.       Дождь наконец-то закончился.