capitulo cero / chapter zero

      Ему говорили: «Боже, Картман, ты так вкусно готовишь», «Может, тебе начать вести свое кулинарное шоу?» или «Ты, конечно, тот еще урод, но готовишь потрясающе» и так далее. Ему много что говорили, а еще больше — когда дело заходило о стряпне Эрика, и, пожалуй, это была единственная вещь, где все были солидарны в одном: чертов Эрик Картман готовит божественно. Превосходно, потрясающе, «лучше, чем у моей мамы» — синонимы можно подбирать бесконечно, однако суть остается прежней. Попробовать приготовленное Картманом ризотто все равно что взлететь на вершину гастрономического Олимпа, не больше и не меньше. В ответ на похвалу Картман лишь смеялся, но не с привычной издевкой, а более мягко, снисходительно и совсем чуть-чуть с благодарностью, настолько чуждой ему. Грамотный баланс этих составляющих делали тембр его голоса особенно плавным и бархатистым: таким, какой нравился Кайлу, который сейчас, услышав этот особый мягкий смех, сам улыбнулся, слизывая с кончиков пальцев томатный соус. Сидя на кухне Картмана, Брофловски в очередной раз похвалил его феноменальные кулинарные способности — и это было, пожалуй, то самое, ради чего Эрик так старался, хотя он всегда убеждал себя, что он вовсе не старается, а если делает это, то Кайл будет последним человеком, кому выпадет такая честь. Любая попытка Картмана в очередной раз убедить себя в этом вмиг обесценились, едва он увидел адресованную ему улыбку Брофловски, а вместо обыденного раздражения в его темно-зеленых глазах — отголоски восхищения. Восторг. Радость. Кайл был страшно доволен, и Картман улыбнулся шире, протягивая ему третий или четвертый кусок пиццы. — Ты знаешь, я как-то общался с одним итальянцем, так вот он сказал мне, — Брофловски прервался и облизнул губы, забирая из рук Картмана аккуратный треугольный кусочек, — он сказал мне, мол, вот вы, американцы, так дерьмово готовите блюда нашей кухни, а особенно, пиццу. Он просто…ох, черт, Картман. Как у тебя это получается? Эрик внимательно посмотрел на него и подпер щеку кулаком, справляясь с легким волнением, тронувшим Картмана после соприкосновения его пальцев с пальцами Кайла мгновением ранее. Он прищурился, с трудом сдерживая смех. — Я просто подрочил в тесто. — Блять! Кайл поперхнулся и закашлял, а Картман, громко рассмеявшись, — как обычно, довольный своей глупой шуткой — хлопнул ладонью по столу и откинулся на спинку стула. Посмотрев на разгневанного Брофловски, он засмеялся с новой силой, постепенно переходя на хрип, когда легкие, болезненно сжимаясь, расширялись внутри него, а живот начал болеть из-за частых сокращений; все дошло до того, что Эрик сам начал кашлять, проведя ладонью по лицу и смахивая выступившие на глазах слезы. Бесподобно и…Господи, как он любил это чудесное лицо в злобе. — Да задохнись ты уже! — прошипел Кайл, кусая уголок пиццы. — Видел бы ты свою морду… Брофловски оттопырил средний палец и нахмурился, продолжая жевать, пока Картман боролся с желанием податься чуть вперед и, нагнувшись над столом, дотронуться языком до этого красивого тонкого пальца, перепачканного кусочками плавленного сыра и базилика. Дотронуться языком, а затем, притянув лицо Кайла к себе, поцеловать его в губы, пахнущие соусом — и пусть Брофловски оттолкнет его, схватит за волосы, ударит, в очередной раз пожелает ему задохнуться или что он там обычно ему желал: что угодно, пусть, блять, делает что угодно, лишь бы он позволил Эрику хотя бы на долю секунды дотронуться до своих губ. Настроение мгновенно испортилось. Неожиданно стала раздражать любая мелочь, приводившая его до этого в восторг: поворот головы Брофловски и его темно-рыжие кудри; тихое придыхание, с которым он приоткрыл рот и подцепил зубами кусочки сыра со своих пальцев; едва слышный звук, с которым он отпил немного газировки; его испачканные влажные губы. Ко всем этим деталям он вдруг воспылал ненавистью человека, который не обладает тем, чем желает обладать, потому что любая попытка достичь этого заранее обречена на провал. Эрик знал: это невозможно, это не взаимно и ты никогда не приблизишься к нему настолько, насколько тебе этого хочется. Он тебе этого не позволит. Он никому этого не позволяет, а тебе — тем более. Он улыбается тебе сейчас, но он ненавидит тебя, и ты это знаешь. Оставь это. Не обманывай себя. Просто оставь. Разглядывая удовлетворенное выражение лица Кайла, Картман сжал кулаки. Ненависть, ненависть, ненависть, четыреждыблядская ненависть — он жил с ней всю жизнь, он отвечал ею на каждое слово и жест, он пресыщался ею, когда открывал глаза утром и засыпал далеко за полночь. Каждая секунда, прожитая им, была прожита вместе с ней; исключением не стали и эти мгновения, когда он вместе с самим Брофловски возненавидел каждого, кто был ему близок, а так же многих других, которые обязательно появятся в его жизни и займут свое место в его сердце, где не окажется даже сраного темного закутка для Эрика. Для Эрика, которого не будет среди них, этих счастливых уродов, и этот факт разозлил его так сильно, что челюсти свело из-за напряжения, а скрип зубов, казалось, услышал даже Кайл. — Ты какой-то…мрачный сегодня, — сухо отозвался он, накрыв пальцами жестянку с колой, когда Картман возжелал, чтобы Брофловски — протяни руку чуть дальше, прошу тебя — дотронулся до лежащей на столе ладони Эрика. — Тебе показалось, — отмахнулся Эрик, — просто думаю. — О, — Брофловски вскинул брови и усмехнулся, — и как? Херово. Вот как. Картман промолчал, не спуская глаз с Кайла, который, до этого мечтательно-влюбленно смотревший на постепенно уменьшающийся в его руках кусок пиццы, устремил взгляд на лицо Картмана. Что-то не так, и дело не только в неожиданно изменившемся настроении Эрика, но и в самом Кайле, отчего-то ощутившим чувство вины, ошеломившее его не меньше, чем осознание того, что он вообще способен чувствовать к Картману подобные сентиментальности. Прогоняя от себя сгущающиеся тучи взволнованности, он потянулся за следующим куском пиццы. Пятый. Надо же, Кайл, ты никогда не съедал так много за раз. Широкая бледно-желтая полоса света, проникавшая извне через продолговатое кухонное окно, наискось рассекала лицо Брофловски. Заходящее солнце, прощаясь, бросало напоследок свой блеклый луч на его темно-рыжие волосы, маняще поблескивающие в этом теплящимся свечении, а искаженный силуэт сетчатых занавесок скользнул по его коже, чей молочный тон окрасился в нежно-золотистый. Рассматривая крохотные полоски теней, едва пляшущие на его веснушчатых щеках, Картман приложил все усилия к тому, чтобы не сорваться с места и не накрыть их губами, не развернуть к себе это лицо, уже снившееся ему в кошмарах, не натворить тех бед, которыми он бредил, но боялся их реализации. Впервые за вечер (а может, и за целую жизнь — Картман уже потерял счет времени) их взгляды пересеклись, и Эрик подался вперед, уперевшись локтями в стол и опустив подбородок на сжатые кулаки. Глаза Брофловски были его болью и утешением, его смертью и спасением, его ядом и лекарством, и смотреть в них прямо сейчас было так же невыносимо, как находиться рядом с Кайлом ближе и дольше дозволенного. Как мучиться от мнимой возможности дотронуться до него и рассматривать эти тонкие плечи под объемной темно-зеленой толстовкой, по которым Эрик мечтал провести ладонями. Невыносимо. Это было невыносимо. Смотреть на него и знать, что ничего не выйдет, что он пришел просто так, ни на что не намекая и ничего не предполагая, что он ни о чем подобном не думает, и, Господи, Эрик был уверен в этом, продолжая отчаянно убеждать себя в том, что это не-вы-но-си-мо, но при этом наблюдая за поблескивающим кончиком языка Кайла, которым он провел по своим губам. Эрик поежился, ощутив пробежавший по спине холодок; окно оставалось приоткрытым, хотя Картман был уверен, что закрыл его ранее. Резко отъехав на стуле назад и заставив Кайла зажмуриться от оглушившего скрипа проехавших по кафелю ножек стула, он грузно поднялся и лишь тогда осмелился оторвать взгляд от Кайла. В один миг — даже быстрее, чем промчавшаяся секунда — он оказался у раковины и захлопнул окно над ней, после чего, медленно скользнув пальцами по прохладной белоснежной ручке, тяжело выдохнул и обернулся к Брофловски. Прозрачная занавеска, до этого легко покачивающаяся на сквозняке, опустилась вниз, заботливо опустившись Эрику на правое плечо. Вновь установив с Брофловски зрительный контакт, Картман вскользь подумал о том, что, перестань он впредь смотреть на Кайла — и даже на мгновение, прерванное морганием, — то навсегда потеряет его из виду без повторной возможности вновь обратиться к нему, вновь созерцать его рыжие кудри, его заинтересованный взгляд, его испачканные пальцы, каждый из которых хотелось целовать так долго, пока губы не онемеют. Эрик часто думал о таком: бегло, не вдаваясь в детали и не обращая внимания на главное, но, возвращаясь к подобным мыслям позже, когда утихнут разговоры одноклассников, умолкнет телевизор или закончится последний трек в плейлисте, он как будто с разбега нырял в вязкий омут своего страха и отчаяния. Он постоянно жил ощущением необходимости принять решение, которое повлияет на его будущее, и от того, насколько он грамотно его примет, зависит вся его судьба. Судьба, судьба; какая у него судьба? Однажды Кайл сказал, что его судьба — тюрьма, в которой, со слов Брофловски, он «ну уж точно окажется, иначе и быть не может», а Картман думал о том, что, быть может, сам Брофловски был его судьбой? Прижавшись спиной к широкому серебристому холодильнику, Эрик усмехнулся, подумав о том, что Кайл, блять, Брофловски — его судьба; усмехнулся, смотря прямо ему в глаза. Кайл слегка сощурился. Взяв лежащее рядом кухонное полотенце, украшенное по краям какими-то нелепыми рождественскими узорами, он вытер им руки. — Что тебя так рассмешило? — Мысль о том, что ты — моя судьба. Брофловски рассмеялся: неожиданно мягко и так, как никогда не смеялся Эрику. Аккуратно отирая кончики пальцев и продолжая улыбаться, он чуть наклонил голову вбок, продолжая смотреть на Эрика. — Почему ты думаешь об этом? Картман пожал плечами; он оставался сосредоточенным, хотя сердце его вздрогнуло, едва он увидел эти губы, расплывшиеся в чуть смущенной улыбке. Кажется, впервые в жизни он был таким приветливым, и Эрику отчего-то стало жутко некомфортно; не покидало ощущение…как там говорят? Затишье перед бурей? Так вот оно и не покидало, это ощущение размеренного фальшивого ожидания подлинной катастрофы. Апокалипсиса. Низвержения небес. Что может случиться, когда они вдвоем в одной комнате напряженно вглядываются друг в друга и пытаются угадать течение чужих мыслей, попутно думая о своем и…и стараясь найти себя в извечных попытках ответить на вопрос «что ты задумал и зачем ты это делаешь?» Было множество вещей, за которые Эрик любил и ненавидел Брофловски, но все они так или иначе сводились к одному: Кайл шевелил его чувства, что никто и никогда до этого не делал. Сам того не зная, он тревожил внутри Эрика то, к чему он никогда не прислушивался, потому что считал себя бесчувственным; хотя он и правда являлся таковым. За исключением одного. Того самого, одного-единственного, одного на миллион, на миллиард, на сколько вам еще нужно; того самого, который сидел сейчас там, где обычно сидел Картман, сидел и смотрел на него, подперев кулаком щеку и застыв в своем обыденном выжидающем выражении. К слову, выражение лица Брофловски было самым надменным, какое он только видел когда-либо у кого-либо. Легкий прищур, аккуратный задранный нос и ухмылка, играющая не только на губах, но и в глазах, вечно смеющихся, вечно всезнающих, вечно проницательных; в этих чертовых, блять, темно-зеленых глазах с крохотным темным пятном на правой радужке, которое Картман рассмотрел лишь однажды, когда, склонившись к Кайлу, помог ему расстегнуть тугой бегунок молнии на воротнике куртки. Горделивый и самодовольный, Брофловски был первым, кто обвинял Картмана в его заносчивости. Вместе с тем, высокомерие Кайла с лихвой компенсировалось его чуткостью и отзывчивостью, и Эрик искренне недоумевал, как в одной душе может уживаться столько противоположных эмоций. Из крайности в крайность, Кайл, ты постоянно мечешься из крайности в крайность, не попадая ни в одну из них, но в то же время прекрасно справляясь со всем этим так, как умеешь только ты. Умеешь прощать и злорадствовать, умеешь быть чутким и одним словом задевать за живое, умеешь видеть в людях хорошее и попрекать их за самые отъявленные пороки, которые с легкостью находишь. Умеешь и владеешь этим с таким искусным мастерством, с которым, вероятно, создавал тебя Господь, когда… Сложив руки на груди, Картман забрался кончиками пальцев под рукава красной футболки и с силой вцепился ногтями в кожу. Накануне Кайл попросил его научить готовить, а Картман хотел попросить его научить этому эмоциональному балансу, которого Брофловски придерживался всю жизнь и за который его все так любили. Хладнокровная недотрога Кайл, чувствительная к чужим бедам — вот за это его идеализировали, вечно готовые броситься к нему в ноги, и Картман был готов поклясться, что был бы первым, кто припал бы коленями к нему и коснулся бы губами его пальцев. За это же его и-де-а-ли-зи-ро-вал Картман, но не только за это, а так же за многое другое, что он узнал в Брофловски за многие годы их взаимного общения — иначе и не скажешь, потому что это не было дружбой, да и никогда н могло ею быть. То, что происходило между ними, объяснить было невозможно, но Картман определил для себя однозначно: ему не хотелось водить дружбу с Брофловски; ему хотелось любить его и ненавидеть. Да, хотелось любить его и ненавидеть. Улыбаться в ответ на его похвалы и продолжать ловить этот холодный взгляд, отчего-то так волнующий его; хотелось прижаться губами к его плечам, животу, коленям, скользить языком по груди и бедрам и в то же время сжать эту хрупкую шею в ладонях, вцепиться ногтями в эти чудесные, чуть розоватые щеки, вырвать эти шелковистые тяжелые кудри с корнем. Хотелось быть к нему так близко, что можно было бы ощущать легкое касание его светлых длинных ресниц на своих щеках, острый кончик его носа, упирающийся Картману в подбородок, и его губы, теплые, нежные губы, которые он уже столько раз облизал за сегодня. Хотелось видеть его танцующего на своей кухне, отдыхающего на диване в своей гостиной, стонущего и возбужденного в своей постели; хотелось кружить с ним по комнате, напевая что-нибудь под нос, ездить с ним на велосипеде под проливным дождем, как они уже сделали однажды, кажется, год назад или около того. Хотелось выпивать с ним на спор, а затем держать его кудри, пока он, хватаясь дрожащими пальцами за ободок унитаза, блевал туда. Хотелось прижимать его к себе, когда он был расстроен и хотелось швырнуть его в стену, когда он злил его. Хотелось жить с ним настоящим моментом, внимательно изучать каждую его эмоцию; взмах его кудрей в воздухе вслед за повернутой в сторону головой, сдвинутые к переносице брови, широкую улыбку, громкий смех, заносчиво-скептическое хмыкание или яростное «Пошел ты нахуй, Картман!» — неважно, он хотел все это сразу. Хотелось клясться ему в любви и умирать от ненависти к нему, пожирающей изнутри, стучащей в висках, вальсирующей на искореженных нервах Эрика и проникающей в его сознание лишь для того, чтобы переполошить то, что уже давно было переполошено. Черт, Картману так много хотелось, и чем больше он признавался себе в этом, тем крепче кромсал свою кожу ногтями, оставляя на ней бледно-розовые полосы. Поджав губы, он продолжал смотреть на Брофловски, не решаясь высказаться, потому что едва ли он откроет рот, то либо сразу признается ему в чувствах, либо прикажет ему убраться из своего дома — и еще неизвестно, о чем Картман пожалеет больше. Вслед за гневом на Эрика внезапно обрушилась тоска. Подобное он испытал лишь однажды, когда его мать, до этого души не чаявшая в единственном сыне, в один момент перестала уделять ему прежнее внимание, целиком посвятив себя случайным мужчинам. Картман пренебрежительно называл их «партнерами», потому что они были лишь мимолетными спутниками: не друг и не любовник, не бойфренд и не жених. Партнер. Временное утешение, в котором нуждалось разбитое и до жути ранимое сердце его матери. Подобные перемены по-своему повлияли на Картмана, сформировав его представление об определенных вещах, о которых он до этого никогда не задумывался, но отныне имел о них особое трепетное представление. Пожалуй, поэтому он стал таким сентиментальным к своим семнадцати годам, пусть и оставался прежним Картманом-ублюдком, которого ненавидели и тайно уважали за его чрезмерную прямолинейность, грубость и что-то там еще, чем он жил изо дня в день. Сегодня он почувствовал это во второй раз, и повторный удар был гораздо сокрушительнее предыдущего, хотя тогда двенадцатилетнему Эрику казалось, что его жизнь кончена. Тогда он внимательно наблюдал за матерью, которая красила комод в гостиной какой-то нелепой бледно-голубой краской, потому что, впав в депрессию, ей захотелось поменять интерьер дома подстать духу блядского прованса. Сейчас он смотрел на Кайла, переживая то же самое, что переживал пять лет назад, следя за перепачканной рукой матери, неуверенно сжимающей потрепанную широкую кисть. Рассматривая пальцы Брофловски, Картман, как и тогда, снова почувствовал себя человеком со своими изъянами, переживаниями, слабостями и чувствами, и это раздосадовало его так же, как чувство незащищенности, последовавшее вслед. Вспорхнувший симбиоз досады и злобы, переживаемый им сейчас, когда он продолжал царапать свои руки и не сводить глаз с Кайла, поселил в нем крепкое желание швырнуть посуду в пол вместе с проклятиями в адрес того, из-за кого он ощущал выведший его из себя душевный дискомфорт. Или швырнуть ее ему в лицо, рассечь этот бледный лоб под золотистыми кудрями и нежные щеки, а затем смотреть на его слезы, брызнувшие из вечно надменных глаз. Слезы, которыми он будет омывать его раны, никогда не заживающие, бесконечно кровоточащие и, вероятно, те самые, которые будут терзать Эрика до конца его дней. Мизинец на правой руке Брофловски был аккуратно замотан бледно-розовым пластырем. Несмотря на четко взвешенные движения, неосторожность и неряшливость Брофловски являлись такой же его доминантой как темно-рыжие кудри, высокомерие в темно-зеленых глазах, еле западающая «р» и многое другое, на что другие не обращали внимание, но что любил в нем Картман. Провернув свои чувства по кругу ненависти, Эрик вернулся к началу, откуда прокладывали свой путь те самые необъяснимые нежности, которые он испытывал к этому еврейскому совершенству. В этот же момент Брофловски, уставший от тишины и тяжелого взгляда Картмана, которому он уже начинал проигрывать в их спонтанной игре в гляделки, тихо спросил: — Наша договоренность еще в силе? Картман нахмурился, пытаясь вернуть свое привычное самообладание. — Ты уже притащил ко мне свою жопу, так что да, — он попытался улыбнуться, но получился лишь нервный оскал, — надевай фартук и начнем. Накануне Брофловски выразил желание приготовить с Картманом что-нибудь вместе, чем порядком удивил его, но Картман лишь посмеялся, добавив затем «Ну давай попробуем». Из всех восторженных картмановскими блюдами Кайл был самым восторженным и самым преданным: настолько, что, однажды попробовав приготовленный им сэндвич, начал регулярно питаться у него. Часто либо Эрик приносил что-нибудь для Кайла в школу, либо же сам Кайл приходил к нему домой после занятий и они сидели так же, как сегодня, в тишине или под негромкий фон работающего телевизора. Они ели, не переглядываясь друг с другом. В те дни Эрик осмеливался лишь мимолетно осмотреть отдельные детали: торчащий воротник белой футболки из-под светло-серого свитера, бледные пальцы, которыми Кайл беззвучно перестукивал по колену, выглядывающая из-под задницы пятка в белом носке; Брофловски имел эту отвратительную, по мнению Эрика, привычку поджимать под себя ноги. Украдкой он смотрел на его волосы, когда Кайл отворачивался от него, рассматривал крохотные родинки на его шее, рассматривал его плечи. Лишенный возможности дотронуться до всего этого, Картману оставалось лишь смотреть, смотреть, смотреть и запоминать, пытаясь затем мысленно воспроизвести все эти детали и сердиться на то, что в его памяти они все размылись и потускнели. Да, из-за того сэндвича, спонтанно одолженного Эриком, Кайл стал частым гостем в его доме. Пару раз он даже приходил поужинать с Картманом и его матерью, весь вечер одергивая Эрика за то, что он высказывал ей претензии по поводу пересоленного, недосоленного или подгоревшего чего-то там. В свою очередь, частые визиты Брофловски, а так же эти мимолетные нахождения рядом, обострили чувства Эрика и заставили его злиться так, как он никогда не злился, и в то же время…в то же время что? Чувствовать себя беззащитным из-за этой странной любви-нелюбви? Чувствовать себя так, будто он был готов в любой момент схватить Брофловски, не зная, что делать с ним дальше: обнять ли или ударить? Что? Картман был дезориентирован и впервые напуган, потому что после Брофловски он в этом мире больше всего ненавидел путаницу, разобраться в которой означало лишь еще дальше уйти в дебри. Одно радовало: хоть в чем-то Картман превосходил этого вашего Кайла Брофловски, человека без изъяна, творения Господа, искреннего и ответственного, которого обожал всякий, кто лишь взглянет на него. В чем-то он был лучше. В чем-то он заслужил этот одобрительный взгляд и улыбку, в чем-то он заслужил восторженное «вау, Картман» — и больше ему ничего не нужно. Тысяча остальных похвал меркли, едва ли Кайл открывал рот, чтобы попробовать картмановский бешамель и, раскрыв глаза, едва ли не захлебывался в мгновенном желании высказать ему свое восхищение. Картмана бросило в жар: несносный, обжигающий каждую клеточку тела и пылающий изнутри настолько, что, казалось, вот-вот сгоришь без остатка. Пока Брофловски снимал с кухонного крючка у раковины бордовый фартук, пока он продевал через него голову (Боже, как покачнулись его локоны, когда он задел их тонкими черными веревками), пока он завязывал его на талии, отчаянно пряча глаза, Картман думал лишь об одном. Помоги мне найти способ сделать тебя моим, помоги мне найти, помоги мне, помоги мне, помоги, помоги, блять, помоги мне. Он стоял, по-прежнему сложив руки на груди, и едва нашептывал под нос свою спонтанную молитву, надеясь на божественное вмешательство, которое сможет уберечь его от неминуемой гибели. — Ладно, начнем с простого, — глухо отозвался Картман и посмотрел на приблизившегося к нему Кайла, — ты самый большой любитель пиццы, поэтому…— он прервался на миг и прикрыл глаза, ощутив невесомое прикосновение кудрей Брофловски к своей коже, — поэтому порежь пока помидоры. Справишься? Брофловски неуверенно взял нож и повертел его в пальцах. — Думаю, да. Сгорающий до этого, теперь Картман страдал из-за пробившего его озноба. Едва ли он отошел от Кайла, чтобы распределить по противню приготовленное им заранее тесто, как ему стало невыносимо холодно. По высокому грузному телу прошлись крупные леденящие импульсы, и Эрик снова поежился, как уже сделал это десятью минутами ранее, когда подорвался со своего места и закрыл окно, тайно надеясь, что если он обернется, то Кайла уже не будет на его кухне. Но он остался и был рядом с ним сейчас, сосредоточенно разрезающий раскинутые по разделочной доске томаты и думающий о чем-то своем. Эрик же думал, черт, опять он думал о Брофловски, который, по-видимому, был для него центром всего живого в этом мире со своими огненно-рыжими волосами, веснушками на молочной коже и играющими на лице отсветами заходящего солнца. Картман обернулся, проверяя успехи Кайла. — Ну кто так режет! — воскликнул он и, подойдя сзади к Брофловски, продел руки под его локтями; без раздумий Эрик накрыл его холодные пальцы, влажные от томатного сока, — тоньше...надо тоньше. Прижавшись щекой к виску Кайла и направляя его ладонь, занесенную над многострадальным помидором, помятом в неловких руках горе-шефа Брофловски, Эрик подметил легчайшую перемену в его настроении. Шумный вздох выдал с потрохами его волнение, и если бы не врожденное чутье Картмана на подобные мелочи, то он бы даже ничего не заметил. Но Кайл вздохнул, и Картман улыбнулся. Похоже, ему дают шанс: один и единственный, Эрик, шанс, и если ты упустишь его, то никогда больше Брофловски не подпустит тебя к себе ближе, чем сейчас. — Вот вы, жиды… Эрик обнял его сзади и бережно прижал к себе, коснувшись губами бледной шеи. Скользнув ими вдоль верхних позвонков Брофловски, он спустился к линии плеч и слабо прикусил его кожу, пальцами забравшись под бордовый — почти в тон к волосам Кайла — фартук. — …такие криворукие…и... — Хватит… Кайл наклонил голову в бок, позволяя Эрику поцеловать его шею; языком Картман провел вдоль нее и поднялся к небольшой впадинке за левым ухом. —…и...все у вас не слава Богу… Приблизившись к его щеке, Эрик поцеловал ее, такую горячую, мягкую, пахнущую не то сыром, не то еще чем-то, и со следами муки на крохотных веснушках, которые Эрик случайно оставил, когда убирал мешающий ему рыжий локон. — Если ты сейчас же не уберешь свои руки, то я воткну нож тебе в… — Давай. Картман аккуратно запрокинул голову Кайла и наклонился к нему. Бегло дотронувшись до кончика его носа подбородком, он поцеловал его: медленно, лишь только пробуя на вкус свое давнее желание, а вместе с ним возможную реакцию Брофловски, которую было невозможно предугадать. Пальцами, перепачканными в муке и тесте, Картман скользнул по его шее вниз. Кайл провел языком вдоль его и, чуть приподнявшись на носках, прижался губами к его губам. Проведя свободной ладонью по бедру Брофловски, Эрик сосредоточился на спонтанной угрозе Кайла и подумал лишь о том, что так, вероятно, было бы лучше; по крайней мере, если бы Брофловски сейчас вогнал лезвие ему в шею по самую рукоять, то он бы избавился от этой душевной смуты, от которой порядком устал. Устал мучиться и жить этой неопределенностью, устал чувствовать себя обезоруженным, потому что Кайл лишил Эрика главного оружия: его бессердечности и бесстрастия ко всему людскому и прекрасному. Устал любить Кайла, потому что любить его было все равно что без конца бродить непонятно где, не разбирая дороги; и чем дальше он уходил в неизвестное никуда, тем сильнее туманились перспективы, тем быстрее терялась надежда на спасение из этого вечного сумрака, тем крепче стягивались узлы вокруг его шеи. Ну или прижималось холодное лезвие ножа к ней — неважно. Конечно, такая смерть была бы малоприятной, но Картмана это не волновало; от рук Брофловски он принял бы ее в любом обличии, потому что сам Кайл был для него маленькой смертью. Отстранившись от губ Картмана, Брофловски повернулся к нему лицом. Острием ножа он неуклюже уткнулся Эрику под подбородок и закусил губу, встретившись с насмешливо-хладнокровным взглядом Картмана. Давай. Нахмурившись, Кайл прижал лезвие к губам Эрика, и он приоткрыл их, аккуратно проведя вдоль тупой части кончиком языка. Ну же. Где твоя обычная уверенность? Эрик усмехнулся, воображая ту же сцену, какую рисовал себе Брофловски. Отрезать Картману язык, чтобы он не произнес больше ни одного оскорбления. Изуродовать его красивое лицо, чтобы больше никто не засматривался на него. Раскромсать его сухие, чуть шершавые губы, чтобы никто больше не целовал их. Кайл будет любить его даже со шрамами, будет целовать его любого, будет бережно водить пальцами вдоль исполосованных крупных рук и массивного тела. Брофловски ухмыльнулся. Нет. Звучит заманчиво, но не сегодня. Убирая нож в сторону, Кайл задел кожу на губах Картмана, и Эрик, зажмурившись, провел по ним тыльной стороной ладони. На мгновение у Брофловски потемнело в глазах, после чего он, подгоняемый неизвестной страстью и покалывающей болью в затылке, подался вперед. Обхватив Картмана за шею, он резко наклонил его к себе и поцеловал окровавленные губы. Вместе с кровью Эрика Кайл пробовал на язык его отчаяние и искалеченное представление о любви, его скорбь, его ярость, его своеобразную заботу, его похоть — и на каждую из этих составляющих у Брофловски был ответ, ведь он чувствовал то же самое. Хватаясь за плечи Эрика и нетерпеливо размазывая кровь по их подбородкам, Кайл, до этого сторонившийся любого прикосновения Картмана, вмиг отрекся от своего напускного равнодушия к нему и сосредоточился на тех ощущениях, которых боялся так же, как боялся мысли о том, что он может полюбить Картмана. Полюбить Картмана! Это же невозможно! Кайл был уверен, что никто и никогда не решится на столь опрометчивый шаг, став при этом тем, кто первый же его сделал, причем сделал его добровольно и даже не думая ни о чем жалеть. А может, Кайл был уверен в этом, потому что, со свойственной ему щепоткой эгоизма, считал, что Эрика никто не полюбит, потому что Кайл никому этого не позволит? Легко прикусив поврежденную нижнюю губу Картмана и улыбнувшись, когда он провел ладонями по его ягодицам, Кайл снова приоткрыл рот, позволяя Эрику целовать Брофловски ровно столько, сколько он захочет. Как и Картман, Кайл был собственником, ревнивым и беспощадным в своем гневе, и потому, наверное, у них двоих уже давно стерлись все грани между ненавистью и слепым обожанием. Они испытывали друг к другу нечто в равной степени сильно и в равной же степени пытались прятать это друг от друга; Кайл — за ширмой надменности и раздражения, Картман — под ворохом хладнокровия и грубости. Господи, как много они лгали друг другу, как много они упустили, как много теперь придется восполнить; и целой жизни не хватит. Чуть ранее Картман сказал ему, что Кайл его судьба, когда он сам думал о подобном, рассматривая его широкие плечи и слегка взъерошенные каштановые волосы, которые Эрик так часто поправлял. Брофловски прекрасно знал этот жест, за которым скрывалось волнение Картмана, как знал многие другие его жесты. Он знал его всего от и до, знал значение каждого его вздоха, его интонации, его смеха, его улыбок и ухмылок, его взгляда. Знал, о чем он думал, потому что думал о том же самом; он знал о нем больше, чем знал о себе, и потому Брофловски казалось, что Эрик, мать его, Картман ближе к нему, чем даже самые близкие ему люди, пусть он и держал его на расстоянии. — Ты в порядке? — зачем-то спросил Эрик, хотя вовсе не собирался этого делать, но в последний момент почувствовал мнимое утешение в этом вопросе, за которым ему хотелось скрыть так не вовремя проявившийся стыд. — Более чем, — прищурившись, проговорил Кайл. Он пытался высмотреть в глазах Картмана малейший намек на его человечность, которой он тут же смог бы манипулировать, но отныне Картман был непреклонен в своей сдержанности. Привычный Картман, как всегда. Пожалуй, Кайл был единственным, кто увидел его мгновенную слабость, и это приятно подействовало на него. Он почувствовал себя способным повлиять на Картмана, поставить на колени его гордость и ледяное бескомпромиссное неповиновение; почувствовал себя способным на невозможное, способным на то, чтобы искренне полюбить его вместе с тонной его самодовольства. Картман потянул Кайла за собой вниз, опустившись на пол и усадив его на своих коленях. Дернув узелок на талии Брофловски, Эрик поднялся ко второму узелку и, освободив эту красивую бледную шею от черных атласных оков, стащил с Кайла фартук. — Надо же, как ты потолстел на моей еде, — прошептал Картман ему на ухо, сжав пальцы на правом боку, — а то был такой худощавый… — Вовсе нет. Картман усмехнулся, уловив несвойственное для Кайла смущение. Он и сам был смущен, но старался не подавать виду — во второй раз. — Нет — это не потолстел или не был худощавым? Эрик коснулся губами подбородка Брофловски и уже было поднялся к его губам, но отстранился, застыв в ожидании. Он любовался этими мягкими, чуть заалевшими щеками и секундной растерянностью в глазах Брофловски, которую он отчаянно пытался прикрыть напускной злобой. Получилось паршиво. Паршиво, потому что прямо сейчас, когда истинные настроения Брофловски были оголены, он больше не мог скрывать их, и Картман это видел. — Не потолстел, — холодно ответил он, а Картман громко рассмеялся. Ха! Попрощайтесь с худышкой Кайлом, потому что теперь это счастливый обладатель парочки складок на боках, мягких объемных ляжек и живота — и все вместо выпирающих линий ребер, подтянутого тела и худой задницы. Картман был в восторге в первую очередь потому, что Брофловски теперь не был идеальным. Конечно, внешне он мало изменился, но все-таки стал значительно тяжелее и…мягче? Скользнув пальцами под легкую ткань черных шорт, Картман с упоением гладил его бедра, отмечая, как легко теперь кончики пальцев проваливаются в плотную кожу. Как округлилась его задница. Как смягчились углы выпирающих костей таза, которые теперь почти не ощущались — Боже, Кайл, да ты и вправду потолстел! Картману вдруг стало интересно жить в этой никчемной реальности, где все заранее предопределено: вплоть до таких мелочей, как способности Эрика к кулинарным изыскам и беспамятная любовь Кайла к ним, приведшая к небольшим, но существенным изменениям его тела. Стало интересно жить здесь и узнать, что будет дальше в том земном измерении, где существовал Кайл, так быстро набирающий вес. Кайл, которому он всю жизнь завидовал. Кайл, которого он так любил и ненавидел за то, что он такой и-де-аль-ный. Кайл, на которого он пытался быть похожим, но, оставив эти попытки, захотел сделать его похожим на себя; пусть и неосознанно, но все-таки у него это получалось. Черт, Эрик видел таинственные связи событий там, где их по определению быть не могло — именно это его и рассмешило, а Кайла кольнуло едкой злобой. В четвертом классе Эрик сказал, мол, Кайл блюет по шесть раз в день, чтобы выглядеть как модель — и действительно, его тело было достойно глянцевых обложек передовых журналов. Но не сейчас. Сейчас все, что чувствовал к Кайлу Картман; вся его ярость, обида, зависть, ненависть были под кожей Кайла, в каждой его складке и на его животе, в который Эрик бережно тыкнул указательным пальцем, улыбаясь тому, с какой легкостью он углубился. — Потолстел. — Да пошел ты нахуй. Кайл было собрался подняться на ноги, но Эрик с силой схватил его за край толстовки, усаживая обратно. — Ты теперь жиртрест. — Иди нахуй, Картман. — Жирная жопа, Брофловски, вот кто ты, — прошептал ему в губы и ухмыльнулся, — жир-дяй. Картман крепко сжал его ягодицы, и Кайл, неторопливо выдохнув, тут же передумал ударить Эрика по носу, хотя уже напряг кулаки. — Как же я ненавижу тебя. — Я это уже слышал, Кайл. Кайл. Твое имя как лимонад с горьким осадком на губах; как ликер с привкусом крови, с привкусом твоей досады и гнева, с которыми ты вновь целуешь меня, избавившись от первоначальной скованности. Приподнявшись на коленях, Брофловски навис над Картманом и, обняв его за шею, грубо поцеловал его, болезненно ударившись кончиком носа об его. Эрик быстро провел ладонью вдоль его спины, задирая толстовку и прижимая Брофловски крепче к себе. Прервав поцелуй так же резко, как и начав его, Кайл отстранился, смерив Эрика своим фирменным горделивым взглядом. Эгоистичная сволочь. Ты ненавидишь меня? Это я ненавижу тебя! Ненавижу так, что глотку рвет от слов любви, которыми я хочу осыпать тебя прямо сейчас и в дальнейшем. Впрочем, взгляд этот, холодный и не прощающий ни малейшего промаха, тут же смягчился похотливой ухмылкой, полной нескрываемой страсти и взаимного обожания, которые читались в глазах Картмана. Приподняв лицо Эрика за подбородок, Кайл наклонился к нему; черт, его глаза были так близко, что, казалось, смотря в них, Брофловски вглядывался в черноту своих помыслов. Его темные глаза, почти черные при блеклом предвечернем свете, вбирали в себя туман греховных настроений, — его и Эрика — и…как там вы говорите? Глаза — зеркало души? Так вот у Картмана не было никакой души, а вместо нее — лишь бесконечная вереница необъяснимых явлений, неясных ему самому, и потому его темно-карие глаза были такими глубинными, а взгляд таким проницательным. Потому-то они так нравились Брофловски: настолько, что он чувствовал, как начинается кружиться его голова. — У тебя нет души, Картман. — Ты отнял ее у меня, потому что у тебя ее никогда не было. Ответ Эрика прозвучал глухо и отстраненно; он, как и Кайл, уже не понимал, что говорит. Все его внимание было сфокусировано на созвездиях веснушек на щеках Брофловски, по которым он бережно водил кончиками пальцев, чертя невидимые линии, будто пытаясь соединить их в единую картину. Поднявшись чуть выше, по правой скуле к виску и дальше, Эрик дотронулся до его волос, и ладонь его едва дрогнула, когда он намотал на указательный палец один из непослушных бронзовых завитков. Этого ему тоже хотелось — как и многого из того, что он уже определил ранее и что осознал в этот момент. Что еще? Картману хотелось опустить голову ему на грудь, прикрыть глаза и прислушиваться к приглушенному ритму сердца, ощущая размеренный подъем-спуск грудной клетки Кайла. Хотелось переплести собственные пальцы с его и скользить ими вдоль его ладоней и рук, вырисовывая сбивчивые линии на его коже, как он уже сделал это с его щеками. Хотелось дотронуться до небольшой золотой звезды меж его ключиц, а вместе с ней прикоснуться ко всем звездам на небосводе. Думая об этом, Картман медленно провел указательным и средним пальцами по тонкой цепочке на шее Кайла; до звезд он уже дотронулся. — Ты врешь, Эрик, и… — Эрик…— тихо повторил за ним Картман, опустив ладони Кайлу на талию. Это окончательно изувечило его и без того изувеченное сердце. Убрав волосы со лба Картмана, Брофловски коснулся его губами и, спустившись по переносице к кончику носа и ниже, быстро скользнул ими по губам Картмана, слегка приоткрытым и с засохшей кровью, после чего накрыл небольшой белесый шрам на подбородке. Эрик прикрыл глаза, ощущая лишь дуновение от проскользнувших по коже кудрей и их почти неощутимое прикосновение к ней. Пальцами правой руки он провел по бедру Брофловски и, спустившись к его колену, забрался под его черные гольфы, которые Кайл обычно надевал на тренировки и никогда не носил в повседневной жизни. К чему бы это? — Зачем ты надел их? Кайл, несильно прикусив щеку Эрика, отстранился и посмотрел на него. — Для тебя. — Боже. Да, Боже. Знает ведь, этот хитрый, подлый, коварный…знает ведь, как Картман обожает его ноги в гольфах, как не может оторвать от них взгляд, как мимолетно закусывает губу, оглядывая только что переодевшегося в спортивную форму Кайла. — И шорты тоже? — Все для тебя, — прошептал ему на ухо Кайл и бегло поцеловал его, спустившись к шее Эрика. Тяжело выдохнув, Картман что-то бессвязно произнес, запрокинув голову и оголяя шею, которую Брофловски тут же коснулся языком. Его сознание пошатнулось, и Эрик, будто боясь потерять точку опоры, крепко схватился за ягодицы Кайла, вцепившись ногтями в его теплую кожу под тканью шорт. Брофловски, забираясь ладонями под футболку Эрика и жадно хватаясь ногтями за его плотные бока, кусал его пылающую кожу, то прижимаясь к ней влажными губами, то обводя кончиком языка свежие бордовые отметины, пока Эрик метался в путанице своих ощущений, мысленно отправляя молитвы кому угодно, лишь бы чертов Кайл не останавливался. В этот момент он вспомнил, что у него есть фотография Брофловски — единственная с ним, оставшаяся после их поездки в Калифорнию этим летом. Фокус на ней безбожно потерялся вместе с надеждами Картмана когда-либо оправиться от чувств к тому, кто был на ней изображен. Кайл же, смеясь, оказался с краю фотографии, а за его спиной – бескрайний темно-голубой океан, потревоженный лишь редкими волнами, которые, при соприкосновении с землей, тут же взлетали молочной пеной и растворялись на влажном песке. Заходящее солнце рисовало огненные, чуть подрагивающие круги на глади беспокойной воды, окрашивая небо в умиротворенный нежно-розовый, местами переходящий в выцветший голубой, местами — в мягко-фиолетовый. Сидя на полу собственной кухни с сидящим на его коленях Брофловски, Картман, закрыв глаза, отчего-то представил тональность их мизансцены в тех приглушенных тонах далекого летнего вечера, и это по-своему растрогало его. Кайл снова поцеловал его в губы, а Эрик отстранился и посмотрел на него. — Я бы хотел…— начал было он и провел уголком согнутого указательного пальца по щеке Кайла. Брофловски тихо рассмеялся, машинально прижавшись к его руке; он улыбался ему как с той фотографии. — Я бы тоже хотел, — проговорил Кайл, облизнув губы. Он бы тоже хотел, мысленно повторил за ним Эрик и слегка прищурился — жест, копировавший Брофловски. Закусив губу, Картман почему-то вообразил Кайла на троне: бледные руки расслабленно лежат на позолоченных подлокотниках, богато украшенных вычурными узорами, а кончики пальцев отбивают беззвучный ритм по закругленным краям. Он сидит, чуть расставив ноги и прижавшись спиной к обитой бордовым бархатом спинке. Взгляд: как всегда высокомерный, как всегда хладнокровный, как всегда выискивающий в любом его слабости. Губы расплылись в ухмылке, а крохотная ямочка тронула правую щеку, как и сейчас. Темно-рыжие кудри под массивной золотой короной, нижняя часть которой обита белоснежным мехом с черными вкраплениями. Все в нем так и кричит: короля не сдвинуть с трона. Король моих переживаний, вот кто ты. Смастерил себе трон из моих чувств, моих мироощущений, моего восприятия действительности; смастерил и восседаешь на нем, как восседаешь сейчас на моих коленях, задумавший то, о чем я мечтаю уже так долго. Почему ты тянешь? Или почему я не тороплю событий? Почему мы делаем это друг с другом, если хотим поскорее со всем этим разобраться? Накрыв ладонью затылок Брофловски, Эрик приблизил его лицо к своему и поцеловал. Второй рукой он забрался ему под толстовку и, таща ее вверх по спине, на миг оторвался от его губ, чтобы стянуть ее с Кайла, после чего приник к нему вновь: более жадно, более остервенело и так, как будто ему уже нечего было терять. Впрочем, так оно и было. Кайл попытался повторить его движение, но Эрик, схватив тонкие запястья, остановил его. Проведя языком по губам Брофловски, Картман переместил ладони на его поясницу и, плотно прижав их к горячей коже, неторопливо провел ими вдоль подтянутой спины Кайла, запоминая каждый ее изгиб. Затем он вернулся к его талии. — Посмотри, — улыбнулся Картман, сжав меж пальцев небольшую складку на животе. Кайл мгновенно нахмурился и уже было собрался высказать ему очередное недовольство, как вдруг Эрик указательным пальцем коснулся его губ, призывая замолчать. — Поднимись и подай мне коробку со стола, — прошептал он ему и Кайл с трудом поднялся на ватные ноги, покачнувшись и схватившись за плечи Картмана; уже по привычке. Опираясь одной рукой о Картмана, он протянул другую ладонь, показавшуюся Эрику неестественно бледной, и взял небольшую красную коробку. Без слов. Удивительно покорный. Картман был горд собой: впервые в жизни он искренне гордился собой. Ему удалось подчинить себе эту высокомерную выскочку, вечно задиравшую нос и многозначительно хмыкающую. Где же весь твой сарказм теперь, Кайл, когда ты едва можешь удержаться на ногах и, прижимая коробку к груди, растерянно смотришь куда-то в сторону, не решаясь ни шевельнутся, ни промедлить лишнюю секунду? Где все это? Картман обхватил ладонями ягодицы Кайла и, приблизившись к паху, коснулся его губами, после чего поцеловал внутреннюю сторону его левого бедра и слабо прикусил ее; пальцами он спускался по его ляжкам, по коленям и икрам, стягивая с них эти ебаные гольфы и поднимаясь обратно уже по оголенной коже. Брофловски тихо простонал и прикрыл глаза, посмотрев на Картмана сверху вниз. Прежняя самоуверенность, с которой он щедро оставлял засосы на шее Эрика, сменилась нестерпимым желанием подчиняться каждому ему слову, подчиняться их общему на двоих вожделению, подчиняться каждой детали, составляющей это сумасшедшее действо. Подчиняться тому, как Картман быстро стянул с него шорты и тому, как он кончиком указательного пальца, едва касаясь ткани белья, провел им вдоль его члена; как он, задрав голову, улыбнулся и, с силой схватив Кайла за талию, усадил его меж своих ног. Подчиняться всему этому, забыв на время о своей гордости, потому что когда он был настолько искренним с Картманом (и с собой), ей было не место. — Пока не забыл, — прошептал Эрик, забирая коробку из пальцев Брофловски и открывая ее, — я испек их для тебя. — О нет. Эрик взял один из шоколадных кексов и поднес к губам Кайла. — Открой рот. — Картман, нет. — Ты надел для меня шорты с гольфами, и я оценил это, — понизив голос, произнес Картман, — поэтому прояви, блять, уважение и попробуй то, что я сделал для тебя. Кайл приоткрыл рот; меж губ, слегка вытянувшись, прервались тонкие ниточки слюны, и Брофловски тут же надкусил поднесенный к нему кекс. Божественно. Шоколадная начинка, нежная и еще теплая, заполнила его рот и он удовлетворенно простонал, закрыв глаза. Никогда до этого Кайл не пробовал ничего подобного; прожевав, он обхватил запястье Картмана и уже сам поднес десерт к своим губам, надкусывая его более уверенно. Просто, блять, восхитительно. Невероятно. Несмотря на то, что Брофловски был сыт, он с удовольствием съел угощение и даже не успел осознать, как вместо него в его рту оказались пальцы Эрика, по которым он, страшно одурманенный, сбивчиво водил горячим языком и погружал их глубже в глотку. Не спуская глаз с лица Картмана, Кайл сомкнул испачканные в шоколаде губы, скользнул ими вдоль его пальцев до самых костяшек и, поднявшись к кончикам, обвел их языком. Он отстранил руку Картмана от себя и, притянув к себе его лицо, поцеловал. Губы в засохшей крови и губы, пахнущие кексом, с мелкими крошками от него; Картман ощутил нездоровое возбуждение и резко прижал Кайла к себе, желая продлить этот поцелуй на еще одно мгновение. Брофловски навалился на него и уложил на спину; Эрик зажмурился, несильно ударившись затылком о холодный кафель. Блять, быстрее, быстрее, Кайл, давай быстрее, прошу тебя, быстрее задирай мою футболку, быстрее расстегивай мой ремень, быстрее… Лежа на спине и ведя взглядом вдоль тонкой трещины, протянувшейся по белоснежному потолку, Картман ощутил, как Кайл, раздвинув ему ноги, устроился между них и стащил с Эрика его черные джинсы — те самые, в которых, по мнению Кайла, задница Картмана казалась раза в два меньше обычного. Прикрыв лицо ладонью, Картман усмехнулся, удивляясь механизмам собственной памяти, которая в самые ответственные моменты выуживала со дна его подсознания самые нелепые воспоминания или случайные обрывки разговоров, которые он даже никогда и не пытался запомнить. Из-за подобных ментальных манипуляций разворачивающееся вокруг него доходило с запозданием, потому Эрик не сразу осознал прикосновение теплой тонкой ладони Брофловски к своему члену, а когда осознал, то, закусив губу, приоткрыл глаза и попытался посмотреть на Кайла, но картинка перед ним безобразно исказилась. Приподняв голову, он вновь опустил ее на пол и зажмурился — не то от соприкосновения макушки с кафелем, не то от пальцев Кайла, плотно сжатых и быстро скользящих, не то от этого безумного дуэта, необычно взыгравшего на его нервах и лишь усилившего без того невыносимое возбуждение. Вздохнув, Эрик простонал и накрыл ладонью кисть Брофловски, ускоряя его движения. Он ощущал на себе пронзительный взгляд темно-зеленых глаз, подернутых плотным похотливым туманом, но не мог посмотреть на Кайла, потому что, ослепленный своим отвратительным влечением, он не видел ничего перед собой: лишь размытые очертания окружающей обстановки и собственных чувств. То, что до этого казалось таким ясным, было отныне ему непонятно, а что имело смысл, то разом потеряло его: оставшись один на один со своими давними грезами, воплощающимися в этот промежуток времени, Эрик окончательно запутался. Он хотел лишь одного: хотел Кайла, Кайла, Кайла, только Кайла, одного лишь Кайла; хотел его пальцы и руки, хотел его губы, хотел его спину, хотел каждую его веснушку и темно-рыжий локон, хотел его задницу и мягкие плотные ляжки, хотел каждую из его ухмылок, хотел его румянец на щеках, хотел его шею и плечи. Хотел его всего вместе с тем, что таилось в его жидовском сердце, вместе с тем, что роднило его с Эриком и вместе с тем, что…что они переживут этим вечером. Слегка прогнувшись в спине, Картман остановил руку Кайла и, держась за нее, дернул ее на себя. Брофловски навис над ним и тут же прижался к Эрику, скользнув ягодицами по его члену, когда Картман, нервно стянув с него белье, попытался сфокусировать взгляд хоть на чем-нибудь в этой реальности. Не получилось. Придерживая Кайла за бедра, он медленно проник в него — и с этого момента все взыграло по-новому. Эрик сказал ему «тише»; прошептал в приоткрытые губы и нетерпеливо поцеловал, хотя подумал «громче, громче, еще громче, Кайл». Кричи так громко, как только сможешь; кричи, перемешивая сбивчивые стоны с прерывистым жарким дыханием, с именем, отрывисто соскальзывающим с губ, а затем переходи вновь на удовлетворенный крик, прогибаясь и прижимаясь к горячему плотному телу. — Ч-черт… Брофловски приблизился к щеке Картмана, когда Эрик, вцепившись ногтями в его талию, начал постепенно набирать темп. Первоначальные пробные толчки сменились грубыми рывками; обняв Картмана, Кайл быстро сцепился с ним влажными губами и тут же отстранился. Ладонями Брофловски уперся Картману в живот и повел бедрами, опускаясь по его члену ниже и позволяя ему войти до упора. Эрик на миг замедлился, схватив Кайла за поясницу и усаживая его на себе; наконец, чуть прозрев, он смог разглядеть лицо Брофловски, чтобы затем вновь потерять голову. Пунцовые щеки, приоткрытый рот, мелкие капли пота на лбу и то недоступное наслаждение, с которым Кайл закатил глаза — этого стоили все страдания Картмана. Каждое задевшее его слово, каждое оскорбление, каждая струйка крови из разбитого носа, каждая разбитая костяшка — все это стоило того, чтобы видеть Брофловски на себе. Как он и хотел. Каждое его переживание, каждая ночная фантазия, каждый приступ ненависти и ревности стоили, вашу мать, того, чтобы царапать Кайлу бедра, прижиматься к его заднице на миг и тут же отстраняться, яростно хвататься за его живот и ребра, нещадно кромсая бледную кожу. Рассматривать его всего, запоминать каждую веснушку на плечах и руках, целовать каждую его чертову родинку, изучать ладонями каждый сантиметр этого горячего податливого тела. Оно стоило всего этого и даже того, что Картман так бездумно принес в жертву все свое равнодушие, к которому уже вряд ли когда-нибудь вернется, пока будет рядом с Брофловски. Эрик уже не разбирал их стонов, соединившихся в тягучую а капеллу и прерывающихся беглыми поцелуями вперемешку с тяжелыми вздохами. Задрав футболку Картмана, Кайл, улыбнувшись, вел ладонями вдоль его живота и груди. Не счесть, сколько раз он называл Эрика жирным. Но если раньше Картман и вправду страдал ожирением, чем заставлял Брофловски переживать за его здоровье, то теперь…теперь он вырос и окреп, стал высоким и пухлым, а Брофловски без памяти влюбился в его округлое лицо, в его плотные ляжки и руки, широкие плечи, массивные ладони и мягкий живот, за который с таким упоением сейчас цеплялся ногтями. Поднявшись по нему обратно к груди и шее, Кайл сжал ее в ладонях, посмотрев Картману в его туманные бесстыжие глаза. Накрыв пальцами розоватые следы от зубов, оставленные Кайлом ранее на шее Картмана, Брофловски сдавливал его горло, ухмыляясь; теперь же настала очередь Эрика закатывать глаза. Размазывая едва выступившие капли крови по истерзанным бедрам Кайла, он толкнулся сильнее, чем до этого, и схватился за запястья Брофловски. Нахмурившись, он наблюдал за ним: как Брофловски, царапая ему кожу, быстро водил бедрами, поднимаясь и опускаясь. Как сгущающийся вечерний сумрак постепенно скрывал его тело в стылой полутьме; как потрепанные еврейские кудри едва покачивались в воздухе в такт ускоренным, диким движениям. Как он наклонился к Картману и, касаясь кончиком носа пылающих щек Эрика, отпустил его шею, чтобы поцеловать ее. Как он отстранился вновь и переплел свои пальцы с пальцами Картмана, крепко сжав их, а затем несколько раз прошептал его имя, прежде чем они оба погибли на миг в накрывшем с головой оргазме. Если бы Картман был художником, он бы использовал лицо и тело Брофловски как полотно. Веснушки бы он обратил в крохотные золотистые звездочки: наподобие той, которую он носит на шее, только без одного луча. Нарисовал бы ему слезы из золота, потому что пусть он плачет, этот несносный и глупый мальчишка, над вечными сердечными терзаниями Картмана, которые он так легко швырнул к его ногам. Водрузил бы ему на голову корону, чьи бриллианты переливались ослепительным сиянием и перекликались с бриллиантами на его длинных пальцах, которыми бы он сжимал волосы Картмана. Да, Картман обязательно был бы с ним рядом: голова устало опущена на колени Брофловски, руками он обнимает его длинные ноги, скрытые под темно-бордовой мантией, а отрешенный взгляд из-под упавших на лоб каштановых прядей устремлен в пустоту. Именно так он ощущал себя сейчас, сжимая в объятиях запыхавшегося Кайла и лежа вместе с ним на полу кухни. Ты моя боль, моя ненависть, моя любовь, моя судьба, Кайл, и я не устану напоминать тебе это отныне и до конца твоей жизни. — Давай в следующий раз я тебя нарисую? Брофловски рассмеялся и слабо хлопнул его по спине. Делай что хочешь.