capitulo cero / chapter zero

максимально сухой и короткий драббл; что-то вроде эксперимента

Такой…беспомощный. Беззащитный. Обычно надменный и равнодушный, сейчас Кайл плакал от боли, сидя на кровати и стирая кровь с подбородка. Плакал, потому что это было неконтролируемо: едва ли сам Брофловски ощущал горячие слезы на своих пылающих щеках, потому что невыносимая боль, стягивающая его нервные окончания в сплошной напряженный узел, застилала туманное сознание. Всепоглощающая, обжигающая поврежденное лицо и разрывающая его голову изнутри плотным вакуумом: Кайл был воплощением этих страданий, и каждая капля крови на его теле, каждая падающая слеза, с этой кровью перемешивающаяся, каждый его прерывистый вздох и скольжение дрожащих пальцев по перепачканной коже — все кричало о том, как же ему, блять, было больно. Он не мог проронить ни слова, ни хриплого ругательства; не мог ни кричать, ни стонать — ничего. Лишь сидеть, неровно водя руками по пунцовым щекам, растирать кровь по коже, тихо плакать, чуть опустив голову, и ощущать тяжесть своих подрагивающих плеч. Делать все это, неосознанно и ничего не понимая, но сознательно прятать взгляд от Картмана; не потому, что Картман был здесь и Картман видел все это, а потому что Картман был этому причиной. Эрик вновь дотронулся до щеки Брофловски; на этот раз — уже, кажется, в третий, — Кайл позволил ему это сделать. Разгневанному до этого, сейчас ему стало все равно: пусть делает, что хочет, потому что Картман уже натворил столько бед, что на обыкновенное прикосновение Брофловски уже не обратил внимания. Пятнадцать минут назад он надрывал глотку в едких словах ненависти, адресованных Картману; десять или семь минут назад он получил первый удар по носу; минуту назад он беззвучно рыдал, ненавидя себя вместе с сукиным сыном Картманом, который довел его до подобного унижения и позволил Кайлу его проявить; сейчас же он пребывал в угрюмой апатии. Его горло едва царапнуло вновь из-за подкатившего кома, и Кайл неслышно сглотнул, прикрыв глаза. Пододвинувшись чуть ближе, Картман аккуратно приподнял его лицо и осмотрел: из разбитого носа, опускаясь по чуть припухшим губам и подбородку, стекала темно-алая струя, а поперек переносицы зияла небольшая, но оттого не менее болезненная рана. Эрик коснулся волос Брофловски и убрал их назад, обнажая огромную и глубокую, пересекавшую почти весь лоб, царапину, крови из которой, кажется, было больше всего. Три или четыре тонкие вязкие струйки стекали по его лицу; две из них, огибая аккуратную горбинку на носу, бежали наискось и тянулись к правому уголку губ Кайла, а третья, промчавшись по рассеченной брови, затекала Брофловски в левый глаз, из-за чего он зажмурил его и закрыл ладонью. Черт. Кастет был явно лишним. Свернув в ладонях салфетку, Картман прижал ее к левой брови Кайла и, едва касаясь кожи, медленно провел ею, вытирая кровь; невесомая материя мгновенно окрасилась в алый, а неровные капли изуродовали некогда белоснежное полотно. Брофловски прошипел и дернул головой, пытаясь отстраниться, но Эрик держал его лицо крепко. Нахмурившись, он грубо схватил его за подбородок и повернул к себе; Кайл же покорно отвел взгляд, посмотрев куда-то в угол комнаты. Боже, как это было отвратительно и низко: неконтролируемые слезы Кайла, уже подсыхавшие на мягких щеках; сосредоточенный взгляд Эрика с намеком на фальшивую заботу о том, кого он минутами ранее клялся уничтожить; голые колени Брофловски, которыми он упирался Картману в бока, пока он, сидя меж его худых ног, водил испачканной салфеткой вдоль левого виска. Все это было так унизительно, но еще унизительнее было то, что переживал Брофловски прямо сейчас: мрачное и тяжелое бессилие, уязвившее его настолько, что он, обычно не привыкший чувствовать подобные слабости, с удовольствием пресыщался этим тягучим чувством. Его тело, доведенное перед этим до пика напряжения, вмиг расслабилось, едва ли Картман дотронулся до подбородка Кайла снова; на этот раз, чтобы приблизиться к его разбитым, окровавленным губам. Брофловски должен был ударить его вновь или хотя бы досадно вскрикнуть, — как сделал бы обычно — но вместо этого лишь прикрыл глаза и машинально подался вперед. Уже все равно: что бы Картман не задумал, хуже того, что он с такой легкостью разбил лицо Брофловски и растоптал его самоуважение, ничего не будет. Едкое «ублюдок» так и застыло на кончике его прохладного языка, до которого Эрик дотронулся своим и поцеловал. Прижавшись губами к губам Эрика, Кайл накрыл ладонью его руку, которой тот по-прежнему сжимал окровавленную скомканную салфетку у веснушчатой щеки, и слабо провел по ней ногтями: пассивно-агрессивный жест напоследок перед тем, как Брофловски окончательно потеряется во мраке помутившего его несчастный разум отчаяния. Обжигающая ярость, с которой он саданул Картману чуть ранее по щеке и которая продолжала после этого тлеть в его взволнованном сердце, сменилась на…смирение? Смирение? Кайл смирился? Невозможно, но, вероятно, то, чего Брофловски больше всего не ожидал, произошло с ним в тот самый миг, когда Картман целовал его. Накрыв широкими теплыми ладонями колени Кайла, Эрик, раздвинув бледные ноги чуть шире, пододвинул его ближе к себе, и когда своими коленями он едва ли дотронулся до паха Брофловски, то тут же подхватил его под ягодицы и усадил на себя сверху. Тихо простонав (вероятно, из-за неловко скользнувших по нижней губе зубов Эрика), Брофловски отстранился. Кровавая ниточка слюны прервалась меж их губ, и Кайл шумно выдохнул, приоткрыв глаза. Картман был так близко к нему, что он мог рассмотреть его свежую царапину на щеке, бегло оставленную отмахивающимся Кайлом, его подбитую правую скулу и две крохотные родинки на правом виске и еще одну — на подбородке. Он мог рассмотреть его нахмуренные брови и застывшие в ухмылке губы, перепачканные кровью Кайла. Он мог рассмотреть погасшую ненависть в его темных глазах, уже изжившую себя и превратившуюся лишь в остаточную горечь вместе с постепенно сгущающимся желанием, еще вопрошавшем, но уже однозначно заявившем о себе. Он мог смотреть на все это, неожиданно сосредоточившись на одном: Кайл до одури ненавидел и обожал этого мудака — настолько, что нестерпимо хотел его и в то же время желал умереть в эту же секунду, чтобы никогда не видеть это красивое лицо так близко. Эрик провел кончиками пальцев по его щеке, и только тогда Кайл, будто очнувшись от минутного замешательства, мотнул головой. Либо же попытался убедить самого себя в том, что он не настолько сошел с ума, чтобы так легко сдаться Картману, пусть и знал, что он уже давно ему сдался. — Не трогай меня. Кайл произнес это сдавленно и раздраженно, процедив сквозь зубы и приблизившись к Картману. Произнес, швыряя каждый слог ему в лицо и оставаясь невозмутимым, несмотря на то, что испугался странно шевельнувшегося внутри него возбуждения. Произнес по привычке, когда думал совершенно иначе. Схватив Эрика за волосы, он запрокинул его голову и прищурился, подметив в темно-карих глазах те же блеклые похотливые огоньки, которые были и в его взгляде. Кайл был уверен в этом, потому что когда он выплакал всю свою боль, обиду, ненависть и ярость; когда обнажил свое сердце и выпотрошил душу, то ничего, кроме этого, уже не оставалось. Ни гордости, ни слабости, ни сожаления, ни равнодушия; казалось, будто бы даже боль отступила, хотя, вероятно, Брофловски попросту перестал обращать на нее внимание, устремившись к другим вещам. Крохотные капли крови падали с кончика его носа Эрику на губы, и он облизнул их, не сводя глаз с Брофловски. Своими крепкими ладонями он с силой сжимал прохладные бедра Кайла, после чего скользнул ими выше, забираясь под помятую рубашку. — Тогда слезь с меня и проваливай из моего дома. Кайл поцеловал Эрика, пропустив через пальцы тяжелые каштановые пряди; свободной рукой он слабо обхватил массивную шею и провел по ней пальцами, оттягивая ворот черной водолазки вниз. Разум Брофловски, одурманенный первоначальной злобой, изнывал теперь от неизвестно откуда взявшегося влечения, вмиг погубившее в нем все разумное. С каждым нетерпеливым поворотом языка, с каждым прикосновением влажных губ к губам окровавленным, с усилившимся привкусом крови во рту, Кайл терял связь с реальностью; отныне он действовал по импульсу и прислушивался лишь к собственному телу, но никак — к сознанию. Минутная апатия, пришедшая ранее на смену его слезам, превратилась в то необъяснимое, что он явственно ощущал и чего хотел. Вернее, чего хотело его тело. Эгоист. Так сказал про него Картман, когда Кайл отстранился от его губ и провел кончиком языка по шее Эрика. Или он сказал так про самого себя, или…да было неважно это сраное «или». Слово уже соскочило с губ Картмана, и никто из них не вдумывался, что оно таит в себе, потому что они вдвоем были слишком заняты концентрацией на своих чувствах и телах друг друга. Никто из них не помнил, что именно произошло и как это произошло; аффект ослепил мгновенно, едва ли дав лишнюю секунду на размышления. Брофловски зачем-то пришел к Картману, почему-то они начали ругаться и отчего-то Эрик замахнулся на Кайла: события минувших мгновений казались такими далекими, будто произошедшими вовсе не с ними, но, тем не менее, они оставались их главными героями. Интуитивно подстраиваясь под настроения друг друга, они собирались совершить то, о чем до этого лишь стыдливо думали вскользь, воображая как нечто несбыточное и невероятное; сейчас же они воплощали это в жизнь. Признавались себе и заочно друг другу в том, чего стыдились, а стыдились они этого давно: их влекло друг к другу, невыносимо и бесповоротно, и началось это…даже непонятно, с чего и когда это началось. В их ненормальных отношениях было слишком много пробелов и недомолвок. Неловко прикусив кожу на шее Картмана и забравшись пальцами под его свитер, Кайл царапнул его горячую плотную спину, после чего поднялся к его губам, которые Эрик тут же поймал своими. Они поцеловались, продолжая усердно убеждать себя в том, что их взаимная ненависть по-прежнему сильна, чиста и искренна, какой и была всю их жизнь. Картман аккуратно уложил Кайла на спину; его тело, худое и изящное, легко погрузилось в белоснежную воздушную ткань пухового одеяла, а потрепанные темно-рыжие кудри неряшливо легли на огромную подушку. Раздвинув ноги Брофловски, Картман медленно провел ладонями вдоль его бедер и поднялся выше, ведя по животу, по груди и шее, откуда начал расстегивать еще не расстегнутые пуговицы на рубашке Брофловски. Лицо Кайла горело от свежих ран, пока его сердце сгорало от фальшивой ненависти и непонятной любви к тому, кто эти раны ему нанес. Наблюдая за длинными пальцами Эрика, которыми тот спускался по ряду пуговиц, Брофловски ощущал смутное смятение, не понимая, что с ним происходит, а еще больше не понимая того, хочет ли он на самом деле разобраться во всем этом или он уже столько выстрадал, что уже ничего не имело значения и потому не стоило даже толики его внимания? Вероятно, всему виной был адреналин. Аффект. Безумие, исказившее реалии настолько, что Кайл уже давно перестал что-либо осознавать и больше не разделял события вместе с их производными на разумные и неразумные. Он был ослеплен на несколько бесконечностей, за которые успел получить будущие шрамы на лице, и сейчас, когда все кануло в беспросветное и глухое забытье, у него обострились иные чувства, слагавшие свой особый порядок. Чувства, такие же искренние, как его ненависть, но более потайные, тщательно скрытые, постыдные и оттого по-своему ненасытные. Кайл впервые признался себе в том, чего он на самом деле хочет, и усмехнулся, что для этого Картману пришлось хорошенько пройтись по нему кулаками. Да, он признался во всем и решил: к черту все. В эти минуты, когда он устал задыхаться в гневе, а затем захлебываться в злости и рыданиях, он решил, что пошло оно все нахуй. Мысли в задурманенной голове менялись одна за другой; сейчас же Брофловски мимолетно подумал о том, что Картман, одетый во все черное, был похож на пастора. Он открыл глаза, внимательно разглядывая устроившегося меж его ног Эрика, который так же смотрел на Брофловски, скользя ладонями вдоль тонких голеней, обтянутых белыми гольфами. Кайл проследил за движением его теплых плотных пальцев по своим ногам: Эрик медленно поднялся ими по икрам, а затем, добравшись до резинки гольфов под коленями, подцепил одну из них на левой ноге и потащил вниз, не спуская глаз с лица Брофловски. Его губы вновь растянулись в ухмылке, а в глазах, чуть прищуренных, заиграли блеклые отсветы еврейской покорности. Картман выжидал: вернется ли прежняя «злючка-сучка» Кайл, как он обычно называл Брофловски, или он позволит ему… — Я сниму это? Кайл облизнул окровавленные губы и улыбнулся. Вытянув вперед правую ногу, он уткнулся стопой Эрику в плечо и неспешно спустился по его крепкой руке к груди. Закусив губу, он вернулся к мыслям о Картмане-пасторе, вообразив вместо черных джинс и черной шерстяной водолазки, обтягивающей грузное тело, церковное облачение. Черная сутана, облегающая эти широкие плечи, черный пояс и белая — как гольфы Брофловски — колоратка. Господи… Прикрыв глаза, Кайл шумно выдохнул, стараясь запомнить детали своей фантазии — и только тогда он обнаружил для себя, что ему нравится телосложение Эрика. Нравится его высокий рост, его крупное тело, его сильные руки, его красивые пальцы, которыми он сейчас бережно стягивал с правой ноги Кайла перепачканный кровью гольф. Господи, ему все это так нравилось, и даже более того: он все это обожал. С несвойственной ему пылкостью, с невообразимым возбуждением, с невероятными грезами Брофловски обожал то, что по определению должно было вызвать у него отвращение, но нет: увертюра его влюбленности (?) взыграла по фальшивым нотам, потому что с Картманом вечно все было наперекосяк и через задницу. Поражаясь новоявленным чувствам, Кайл снова посмотрел на Картмана. — Почему ты так смотришь на меня? — Я думаю, что тебе бы подошла одежда священника. Эрик рассмеялся: раскатисто и громко, чуть запрокинув голову и несильно сжимая лодыжку Брофловски, только что освобожденную от текстильных излишеств. Скользнув стопой по широкой груди Картмана, Кайл спустился к его животу и паху, после чего провел ею по ширинке его джинс, несильно прижавшись к ней. Картман скинул его ногу с себя и, резко пододвинув Брофловски к себе, навис над ним. — Только одежда, Картман, — прохрипел Кайл, ощутив, как вздрогнуло его сердце, — только одежда. Обхватив шею Картмана и прижав ноги к его бокам, Кайл не решился сказать ему правду: Эрик был его личным пастором. Не тот, кто избавляет от грехов, потому что сам был греховен как дьявол, а тот, кто избавлял его от напускного равнодушия по отношению к картмановской персоне, которого Брофловски придерживался всю жизнь. Тот, кто избавлял его от каких-либо надуманных правил приличия, обнажая истинные желания — и пусть под этим пришлось подписаться кровью. Тот, кто сначала заставил его сердце разразиться скорбным рыданием, а теперь наполнил его ощущением ожидания мечты с запахом прокуренных волос, крови на лице и руках и парфюма Эрика. Тот, кто делал ему больно, но делал это с таким изяществом, что, спустя определенное время, Кайл больше ничего не чувствовал — кроме эйфории. Тот, кто был дрожью его пальцев и коленей: был ею всегда и был ею сейчас, когда Брофловски ощутил мелкие точечные импульсы, тронувшие его конечности. Картман провел ладонью по щеке Кайла, едва дотронувшись до свежей царапины, на которой уже запеклась кровь. Склонившись к шее Брофловски, Эрик бегло поцеловал ее. — Ты красивый, жид, — вдруг прошептал он, скользнув губами по мягкой коже вниз к ключицам. Кайл усмехнулся, наклонив голову и позволяя Картману поцеловать свою шею вновь; он шумно вздохнул, когда Эрик дотронулся до его кожи влажными губами и тихо простонал, когда зубами вцепился в нее. Надо же, он говорит ему такие слова, хотя еще недавно орал, как ненавидит Брофловски; орал так громко, что чуть не сорвал голос, а теперь, хрипя, был готов клясться Кайлу в любви. Его голос был тихим и вкрадчивым, пробирающимся под слой кожи и мышц, проникающий через кости и затрагивающий то потайное и глубинное, что таилось там, сжавшееся ранее в необъяснимой тревоге, но теперь — и отныне — отпустившее Брофловски. Все это отпустило его, потому что он, терзаемый одной-единственной похотью, больше ничего не хотел. Только Картмана, движения рук которого по бедрам Кайла обещали ему избавление от всего того, что так сильно его разозлило, обидело и причинило страдания этим вечером. — Тебя правда так возбуждает, когда тебе разбивают лицо? — Только если ты. Картман отстранился от него в легкой задумчивости. — Когда ты таким стал? Брофловски сам хотел это знать. В бесконечных попытках найти ответ на этот вопрос, волновавший его с тех пор, как он впервые захотел поцеловать Картмана в четырнадцать, он каждый ебаный день желал разгадать то таинственное, что Эрик сформулировал в вопросительное «когда ты таким стал?». Когда он таким стал? Когда Картман появился в его жизни и когда ударил его сегодня! Когда он разбил ему нос, а затем поцеловал в губы: медленно, как и представлял себе Кайл, чтобы дать возможность распробовать свое давнее влечение. Когда он воплотил в жизнь то, чего Брофловски больше всего боялся, но что заставило его на мгновение, пока руки Эрика гладили ему лодыжки и талию, забыть обо всем, что терзало Кайла все эти годы. Дотронувшись до левого колена Брофловски, Картман провел по нему пальцами, отрывая с него уголок пластыря. Затем он поднялся выше, ладонью скользя по бедру и прошелся по коже ногтями, заставляя Кайла закусить губу и в очередной раз подумать о том, что прикосновение пальцев Эрика — серенада одной погибшей еврейской души. Равно как и все то, что было связано с Картманом и что его составляло. Равно как и все, что было здесь — и было оно с привкусом крови. Долгие и жадные поцелуи, соскользнувшие пальцы по губам, поворот языка по шее; казалось, даже кожа Кайла начала отдавать слабым металлическим запахом, который нравился Эрику вперемешку со свежим запахом его помятой белой рубашки и запахом темно-рыжих кудрей. Прежде чем схватить Брофловски и перевернуть его на живот, Эрик еще раз посмотрел на это чудесное лицо, остававшееся по-прежнему невероятным даже с засохшими алыми полосками на веснушчатых щеках и свежими, но уже застывшими струйками крови на носу и подбородке. Чертов Кайл был прекрасен даже с разбитым носом и рассеченным лбом, а его локоны теперь казались почти красными. Потрясенный заманчивой игрой цвета, Эрик тут же одумался и больше ни о чем не переживал. Как и Кайл, удовлетворенно уткнувшийся щекой в подушку, когда Картман ловко, но аккуратно поменял положение его тела на кровати. В эти секунды, когда Кайл, уперевшись ягодицами Эрику в пах, быстро опустился ими по нему, лишняя секунда промедления казалась пыткой. Размеренно-ленивые поглаживания, которыми Эрик желал до этого изучить тело Кайла, сменились резким рывком, с которым Картман нетерпеливо стащил джинсы со своих бедер. Похоть оглушила его без права на возвращение к исходной точке, и прежде, чем Эрик окончательно потеряет сознание от этой одури, ему хотелось вдоволь насладиться Брофловски. — Я не самый нежный партнер, поэтому… Кайл оборвал его фразу громким стоном, и его угасший голос слился с новым, более протяжным и тягучим, когда Картман, проникнув, начал двигаться. Быстро поцеловав его за ухо, Эрик уткнулся носом в мягкие локоны. — Тише. — Боже, К-Картман…— прошептал Кайл и закатил глаза, спиной прижавшись к груди Эрика. Бог его мучений. Бог его переживаний и внутренних стремлений к неизвестному чему-то, что он хотел разделить только с Картманом. Бог его исступления, его злобы, его раздражения и так далее, что он обычно испытывал к Эрику и что теперь не имело никакого значения, даже если завтра они вновь будут драться на школьном дворе. Бог его истинных чувств, которые Брофловски так отчаянно прятал, и которые дарили ему удовольствие, едва ли достижимое в земном измерении. Бог или пастор, неважно, но Картман определенно играл в жизни Кайла значимую роль. Если не решающую — как в жизни верующего играют свою роль молитвы. Эрик поцеловал его в шею и прижался губами к тонкому плечу, накрыв губами ворох крохотных веснушек. Под приглушенное бряканье звеньев цепи на его джинсах, Картман ускорял движения, кусая Брофловски кожу на спине и накрыв ладонью его руку, пальцами которой Кайл сжимал окропленную мелкими алыми пятнами простынь. Слегка выгнувшись, Кайл приподнялся и, повернув голову, коснулся губами подбородка Картмана; с силой обхватив шею Брофловски и подняв кучерявую голову, Эрик наклонился и поцеловал его. Мимолетно, лишь на секунду коснувшись языком прохладного языка Кайла, прежде чем он вновь рухнет лицом в подушку, которой адресует свой прерывистый стон и вздох. Все в Брофловски отвечало зову его изнывающей страсти, с которой шли в унисон учащенные грубые рывки Картмана, скольжение его ногтей по ягодицам, его жаркое дыхание и влажные прикосновения губ к коже Кайла. Все в нем пылало этим вожделением: приоткрытый рот, ответное движение упругих бедер, повернутое в профиль лицо, которое Эрик вдавил в подушку, левая рука, которой он обхватил запястье Картмана и правая, через пальцы которой он пропустил пальцы Эрика и сжал их вместе с белой тканью. Все в нем кричало о его помешательстве, с которым он так легко отдался Картману, а так же всему тому, что окрасило их вечер и, вероятнее всего, всю их дальнейшую жизнь в три цвета: черный, красный, белый. Три цвета этой безобразной любви.