Алёша в Стране Чудес

— Ты уверен, что оно безопасно в использовании? — Производитель уверяет, что товар сертифицирован. Но я его уже распаковал — придется апробировать.       Мы, склонившись над коробкой, изучаем инопланетный хрен, похожий на щупальце с присосками, совершенно вырвиглазного фиолетового оттенка с розовыми разводами. — Ты сможешь это в себя засунуть? — спрашиваю я, все еще не уверенный в успехе нашего предприятия. — Думаю, смогу, — отвечает он и смотрит на меня немного растерянно. — Хотя, конечно, для меня великоват. А ты чего краснеешь опять? — Знаешь, давно не видел как люди в себя инопланетные члены суют. Отвык малость. — Слушай, ну чо ты язвишь сразу? Я же не за бесплатно тебе предложил в этом участвовать! К концу недели выведу бабки на счет и оплачу твое искалеченное сознание. Я при тебе переоденусь, какая, собственно, разница?       Садится на кровать и натягивает черные латексные чулки. Потом — туфли, кислотно-розовый гибкий корсет, ошейник, тоже розовый. Корсет должен зашнуровать я. — Очень просто: берешь шнурочки и начинаешь затягивать сверху вниз, чтобы края не расходились и не мешали, — объясняет он, упираясь руками в стол и слегка наклоняясь.       Его задницу в красных стрингах я перед собой вижу четче, чем свои руки, которые двигаются на автомате, натягивая шнурки. И когда я тяну на себя оба каждый раз, внахлест, он неизбежно подается назад, отчего мне кажется, что я сейчас его трахаю. — Алёш, ну долго еще? Поясницу уже ломит!       Я вздыхаю: — Заканчиваю.       Инопланетный хер легко присасывается основанием к паркету, и я кошусь на него, как пуганая ворона на сторожа с двустволкой. Мне откровенно страшно на него смотреть, потому что выполнен он на редкость качественно и реалистично. — Держи, — Рома передает мне пульт от страшной хрени. — Нажмешь, когда кивну, будешь сегодня вторым пилотом — первому нужно, чтобы руки были свободны. Там до хуя режимов, но жмякаешь только первые пять. Самая большая кнопка — это финал, когда из него вытекает белая фигня, которая имитирует сперму. Рот на замок — со звуком пишем. Погнали.       Я ожидал, что он ее в себя засунет. Я готовился к этому морально, убеждая себя, что ничего ужасного в анальном сексе, даже с дилдо, нет, что полно на свете людей, которые тащатся по этому и не испытывают дискомфорта в повседневной жизни. Даже читал, что с древних времен шейхи в гаремах предпочитали именно этот вид сношений с женами, и ни одно соитие без этого не обходилось. Читал про римские легионы и суровых мужиков-воинов, любящих друг друга нежно и преданно.       В жопу, да.       Но видеть такое вживую очень странно.       Я держу пульт обеими руками, сидя напротив Ромы, которому в итоге удается сесть на половину щупальца, залив пол под собой смазкой из флакона. Эта ситуевина из разряда — делает он, а стыдно мне.       Музыка на фоне этого действа все же помогает чувствовать себя не совсем дисгармонично в подобной обстановке. Рома двигается, приспосабливаясь, насаживаясь глубже, и, когда движения не вызывают неудобства, кивает. Я, как дрессированный морской котик, выученный подрывать вражеские корабли, жмякаю на кнопку, отчего Рома замирает, жмурится и стягивает стринги ниже, освобождая член и поглаживая его блестящей от смазки рукой.       Когда он открывает помутневшие от желания глаза, они говорят отчетливое — трахни меня. Прямо здесь, на полу, под грохот колонок, из которых льется поток альтернативного мата и металла, возьми меня, отымей, как сам хочешь, а я вылижу тебя и твой член.       Трахни.       Я сглатываю с трудом, он повторяет мое движение, поднимает руку и показывает два пальца — второй режим. Пальцы его затем сжимают порозовевшие соски, которые он обхватывает, сдвинув корсет ниже, светлая прядь липнет к влажным губам, и даже со стороны видно, как кожа на раздвинутых бедрах покрывается мурашками.       На третьем режиме он громко вздыхает. На четвертом начинает стонать, запрокидывая назад голову, а на пятом одними губами, без слов, говорит: иди ко мне.       А я не могу не повиноваться, когда он смотрит с такой мольбой в голубых сегодня глазах, я знаю, что он хочет меня, но в открытую не говорит — боится спугнуть. Только и сам понимает прекрасно, что будь я махровым натуралом, то и не было бы меня с ним сейчас. Не смотрел бы я, как густеет, собираясь между рельефом присосок на резине смазка, как все больше растягивается плоть вокруг, как пальцы касаются поджавшихся яиц. А я сижу, я смотрю, я завожусь. Я хочу, чтобы он стонал не от резинового члена, а от моего, чтобы он впивался ногтями не в свои бедра, а в мои плечи. И я вспоминаю, что прикосновения других мужчин никогда не вызывали во мне отвращения — будь то дружеский шлепок по заду или укусы. Мне всегда нравились любые проявления расположения, физиологические в том числе, но я подумаю об этом потом.       Поцелуй получается внеплановый, но такой сладкий и тягучий, что сам постанываю в процессе, когда Рома, не касаясь меня руками, ласкает языком. Апельсины сводят с ума, заставляя рот наполняться слюной, а внизу молния расходится под напором эрекции, с которой я пока ничего сделать не могу. Он отрывается только чтобы сказать: — Давай на финишную.       И я нажимаю, отстранившись, запоминая выражение его лица во время оргазма.       Встает он сразу после этого, выключает камеру и молча кивает, оперевшись руками о стол и расставляя ноги. Расшнуровывая корсет, я смотрю, как по внутренней стороне бедер обильно стекает белая жидкость, пачкая чулки и вызывая острое желание коснуться в том же месте.       С Ромой что-то странное: он идет в ванную нахмурившись, явно чем-то раздосадованный, но возвращается в привычном хорошем настроении, вытирая мокрые волосы пушистым полотенцем. — Жаль, что ты не согласишься, — говорит нараспев, почти насмешливо, но смотрит сквозь упавшие на лицо пряди внимательно — ждет вопроса.       Я спрашиваю: — На что именно? — На участие в ролевых играх. Было бы интересно надеть на тебя что-то брутальное. Или наоборот милое. — Я согласен.       Рома на миг выпадает из реальности. — Что? — Я согласен, говорю. Только на выходных, завтра и послезавтра у меня пары до вечера. Может, сходим куда-нибудь? Дома сидеть осточертело, а тебе вроде как тоже заняться нечем. — Роллы любишь?       Благо, ближайший суши-бар в квартале от нас, неподалеку от Ромкиной работы. Он тащит меня туда, уверяя, что платит сам, в качестве компенсации за «помощь».       У меня такое чувство, будто мы час назад не соло снимали, а домашнее порно с нами обоими.       Искра проскакивала и раньше, но теперь она конкретно тормозит наши руки, когда они случайно касаются, и подолгу не дает отвести взгляд. Рома видит, что меня начинает потихоньку засасывать в происходящее, что я ловлю драйв от новизны и что я легко склоняюсь к контакту. Мне нужны эти касания, взгляды, чувственность, потому что я всегда был такой — повышенно тактильный, и мне трудно не желать большего.       Видит, хочет, но боится чего-то, хотя сам постоянно пытается начать отношения с какими-то левыми парнями. — Вилку принесите, — бросаю я вслед уходящей с заказом официантке. — Зачем она тебе? — интересуется Рома. — Я палочками медленно ем, потому что не умею. Да и не в средних веках мы, давно столовые приборы придуманы.       Рома, наблюдая как я накалываю на вилку ролл, ест задумчиво, с долей иронии в мелькающей улыбке, а я рад уже тому, что рисовые пельмени не разваливаются в процессе транспортировки до места назначения.       Сидим вполне уютно: в окружении бумажных фонарей, отделенные расписанной ветками и цветами шторкой от зала, с неостывающим чайником, под которым горит чайная свеча. Романтично, блять, но это если не переедать, как я, и не брать после роллов еще и собу, а потом и блины с фруктами и сливочным сыром. Этот самый сыр становится последней каплей, я сползаю вниз по диванчику и осоловело смотрю в потолок. Но Рома умеет взбодрить — его нога трется о мою, и я немного прихожу в себя. — Я не думал, что в тебя столько может поместиться, — говорит он, пытаясь выловить в стакане листик мяты трубочкой. — Я тоже не думал. Ты еще коктейль закажи себе, потому что в ближайшие полчаса я подняться не смогу. — Кошечка или кролик? Полицейский или доктор?       Из-под стола мне не видно, с каким выражением на лице он это произносит. — Выбирай сам, — вздыхаю я.       Удивляюсь — это я сказал? Вау. Да я плохой мальчик, как оказывается.