Алёша в Стране Чудес

      Возможно, это должен был быть этап в моей жизни, когда я испытываю страдание от своей проклюнувшейся бишности, — нет, скорее голубизны — неприятия своей сути и прочей ебутрясии. Но я рад — наконец мне стало ясно, почему у меня не складывались отношения с девушками. Которые всегда бросали меня с одной и той же претензией — я уделяю им мало внимания.       У меня нет родителей, чтобы я совершал перед ними каминг аут, некому рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом, поэтому я признаюсь единственному другу. — Вов, — говорю я, входя в комнату, где он тягает гирю. — Я гей.       Вовчик опускает гирю, и за время, пока он молча смотрит на меня, я успеваю представить себя с проломленным этим снарядом черепом. — Я знал, что ты пидор, — отвечает он, возобновив тренировку. — Ты ж крышечку на тюбик зубной пасты никогда не накручиваешь. Пидор же! А если серьезно, мне похуй, кто ты там и с кем. Главное, не пытайся меня споить и трахнуть. — Нужен ты мне! — Ну правильно, зачем кому-то вонючий волосатый Вова, когда есть гладенький и смазливый сосед Рома. Да, Алёш? Отрабатываешь борщи натурой?       Вовчик даже не догадывается, насколько прав.       На следующее утро меня будит смс: «Напоминаю, что у вас назначен прием у кардиолога в 18:35, убедительная просьба не опаздывать». Спросонья я не понимаю, почему мне написывает неизвестный доктор, да еще и с Ромкиного номера. Потом до меня доходит, и просыпаюсь уже весь я, включая пятую конечность.       В 18:30 я, свеженький, помытый, побритый — везде, ну к врачу же иду, — звоню в квартиру соседа. — А доктор немного задерживается, — говорит Рома, привалившись бедром к косяку и накручивая на палец светлую прядь. — Но вы проходите.       Воистину Белый Кролик — короткий белый халатик, белые чулки, белые туфли на шпильке. Помада только — красная. Как кровь, что стучит у меня в висках. Глаза сегодня серые. — Камера? — киваю я на мигающую вебку. — Прямая трансляция, — говорит он. — Шучу. Обычная запись… Присаживайтесь. Вы не будете против, если я тоже вас осмотрю? — Осмотрите меня полностью, — Рома, если и удивлен моими актерскими талантами, то виду не подает. — На что жалуетесь? — спрашивает он, пока я, стоя напротив, раздеваюсь догола. — О, да я вижу, жаловаться вам не на что… — Сердце болит, знаете, ужасно болит.       Почему-то я совсем не удивлен появлению в его руках стетоскопа. Холодная железка касается моей груди вместе с его пальцами, а сам он, садясь на мои колени, раздвинув ноги и лицом ко мне, смотрит на меня преувеличенно серьезно. — У вас учащенное сердцебиение, — говорит негромко, почти интимным полушепотом. — Ужасно учащенное, — отвечаю я, прижимая его к своему стояку, облапив задницу под халатом. — Посоветуйте что-нибудь успокоительное, нервы шалят. — Думаю, вам нужно немного расслабиться. К примеру, массаж может помочь.       Мне впервые кто-то дрочит, не смотря на член, больше в глаза, и это, стоит отметить, возбуждает еще сильнее. — Но успокоительное тоже не помешает, — из нагрудного кармана появляется блистер с яркими оранжевыми пилюльками, одну из которых, выдавив, он кладет на язык и проталкивает мне в рот в поцелуе. Судя по вкусу — апельсиновая аскорбинка, ими он и пахнет постоянно.       Руки у меня в этот раз не связаны и не заняты, ими я могу делать все, что хочу: расстегивать пуговки на халате, забираться под него и прижимать к своему распаленному телу его тело, тереться сосками о соски, целовать шею, плечи, теплые мягкие губы с горьковатым привкусом помады и сигарет. Ромка, конечно, плывет сразу — на него действует та же химия, что и на меня, он уже не думает, что нас записывает камера. — Трахни меня, — говорит он сам, а не только его глаза. — Сейчас? — замираю я. — Дааа… Блять, нет, сейчас нельзя, у меня полгода никого не было, не получится. А завтра?.. — Завтра я свободен. И ты обещал, что это мне придется надеть что-то милое. А не тебе.       Рома, отстранившись, смотрит на меня и улыбается. — Ты, Алёш, у нас ящик Пандоры — неизвестно, что достанешь в следующий раз. Обещаю, что это будет круто… Давай, помоги мне кончить!       Знаете, есть такая штука — петтинг называется. Раньше я думал, что этим занимаются в основном подростки, пока Рома, оседлав меня, не принимается тереться своим членом, а я, придерживая его за поясницу, смотрю на уже знакомое выражение на лице, понимая, что до оргазма пара движений и один глубокий влажный поцелуй. Когда конечности становятся ватными, обычно уже ни о чем не думаешь, тело управляется на встроенном автопилоте, мыслей нет никаких — это происходит с тобой, сейчас, в эту минуту, и ты живешь, дышишь, покоряешься инстинктам, становишься животным. Не в плане морали, нет, — животное не знает понятие «будущего», оно существует лишь в минуту, когда делает вдох и выдыхает. Так же, как мы в этот миг. — Я тебя сейчас хочу, — признаюсь я. — Я тоже, — отвечает он.       Я сижу в кресле перед компом, удерживая его на себе, но тело — оно на автопилоте, оно само падает в кровать, и вебка, не видя нас, записывает уже шорохи — я в нетерпении стаскиваю с Ромы халат, стук — Рома, путаясь в подвязках чулок отстегивает пояс, который ему почему-то мешает, и лезет свободной рукой в коробку на полке над кроватью, за резиной и, наверное, смазкой, — и внезапный звонок в дверь. И это настолько несправедливо, что я готов выть от досады. — Фердаммте шайсе! Лек михь ам арш! — рычит Рома, и я делаю себе пометку в уме: спросить, почему он переходит на немецкий, когда злится.       Кое-как застегивает халат, сует ноги в тапки и бежит к двери. Я, уже уверенный, что случилось то, что явно лишит меня на сегодня оргазма, натягиваю штаны и иду следом. — У нас там потоп, а он тут развлекается! — возмущенно пучит глаза Вовчик, увидев меня. — Трубу, блять, прорвало! — И чо ты орешь, как пингвин? — Рома сдувает со лба растрепанную челку, Вовка смотрит на его ноги в чулках и морщится — сексом от нас обоих разит нестерпимо. — Капает или течет?       Оказывается — хлещет. Рома, выловив из потока, что вырывается из-под двери нашей ванной, мои шлепанцы, вручает их мне со словами: — Черпайте воду, Хьюстон, у нас проблемы! Вода горячая! Я к управдому за ключами от подвала — стояк перекрыть, а вы звоните в аварийку!       Убегает. Вовка, хмыкнув, пока молчит, но я знаю, что не пройдет и пяти минут, как его прорвет, как злополучную трубу. — Колись, ты снизу? — спрашивает он, стоит нам остаться наедине. — Нет, — говорю я. — А такое чувство, что снизу! Два в одном урвал — надо пожрать и потрахаться, держи бабу, а как проблемы, течет труба, к примеру, — вот вам мужик. Ебать ты прохаванный, Алёш, не ожидал от тебя!       Вернувшись, Ромка помогает ликвидировать последствия потопа, а потом мы, наблюдая, как к дому подъезжает аварийка, курим втроем на балконе. Мокрые, заебанные и злые. — Дохтур, а меня полечите? — язвит Вовчик, вновь цепляясь взглядом за белые чулки. — С твоим диагнозом — сразу в дурку, — подкуривает вторую сигарету Рома. — Ты сам не мог вентиль перекрыть, пока щель маленькая была? — Молчал бы уже про щель, Айболит хренов! Не сообразил я! — Не сообразил! Теперь вонять будет еще неделю! — Завалитесь оба! — произношу я устало. — Потерпим, выбора нет.       Вовчик уходит, а мы, оставшись с Ромой, обнимаемся, и я смею надеяться на продолжение, когда в кармане его халата начинает вибрировать мобильник. После короткого разговора с братом, Рома сообщает, что тот, уезжая в командировку, просит его присмотреть за своими собачками. — К нему придется переехать на недельку, — резюмирует он. — Ты же со мной?       Я принюхиваюсь к запаху сохнущих на балконе ковриков и говорю: — Конечно я с тобой.