Алёша в Стране Чудес

      Жуля, Жо и Жанна — так зовут трех мопсов Ромкиного брата. Из них троих «мужчина» только Жо, самый упитанный и слюнявый. Мопсы носятся по дому за Ромой, который высматривает, куда приткнуть сумку с вещами. На очередном повороте толстого Жо заносит, и он лежит, пыхтя, дергая лапками и грустно смотря на меня влажными глазами. — Господи! — говорю я и поднимаю его на все конечности. — Что за пиздец! — Знаешь, почему я согласился на временный переезд? — спрашивает Рома, стягивая майку через голову. — У Димы просто охуенный евродуш. И ты сейчас идешь со мной. Мы ведь не закончили. — А мы… — я облизываю вмиг пересохшие губы. — Прямо там?.. — Ты никогда сексом в душе не занимался? Не очкуй, я помогу. У меня уже яйца звенят. Иди первый, мне еще смазку найти надо.       Смазку. Блять. И если до этого, под действием адреналина пару часов назад, когда мы вместе рухнули в кровать, я вообще не задумывался, как это — трахать мужика, то сейчас мне и правда очково. Я же неопытный. Я могу облажаться, да еще и поранить ненароком. У него же там…       Блять! Я, с трудом разобравшись в россыпи неоновых кнопок на панели внутри стеклянной кабинки, жму на значок, обозначающий горячую воду — игольчатый душ, классная штука, оказывается, — и кайфую от ощущения покалывания во всем теле. Ромка, шагнувший следом, ставит на полку найденный тюбик со смазкой и нажимает еще одну кнопку.       Приглушенный свет становится неоново-синим. Я смотрю, как его маленькие ладони скользят по моей груди, как слипаются темные длинные ресницы, как руки в татухах начинают казаться совсем черными. — Классная штука, согласись, — говорит он. — Прям как в фильмах. — Как и ты. — Что? — Ты тоже, как из фильма. В жизни таких не должно быть. Слишком нереально.       Он улыбается. — Мой член тебя не смущает? — спрашивает, упираясь стояком мне в бедро. — Пока он снаружи, а не во мне — нет.       Сверху вода льется медленно, потоками, как водопад, только по периметру, поэтому я могу целовать его шею с открытыми глазами, видеть, как он растягивает себя сам, не забывая дрочить мне другой рукой, а затем поворачивается и разводит ягодицы пальцами.       Отличается, скажу сразу. От вагины отличается тем, что значительно уже, плотнее, чувствительность сильнее в разы, поэтому многие мужики предпочитают тот же анал с телками. Конечно, есть сопротивление, я вижу, как ему неприятно на первых минутах, но это быстро проходит, когда я понимаю, как нужно правильно двигаться. — Бэрхен… Майнэ бэрхен… — Что это значит? — интересуюсь я, впечатывая его грудью в стекло.       Он поворачивает голову, прижимаясь к нему щекой и ладонями, слизывает капли с нижней губы и отвечает: — Медвежонок. Я вырос в Германии… Привык… Когда злюсь или мне… — Хорошо, — заканчиваю за него. — Скажи еще что-нибудь. — Хазэ — зайчонок. Хэрцблат — частичка сердца. Татци — лапуля. — Татци, — хмыкаю я, усаживаясь на пол и помогая ему оседлать себя. — Круто. Но по-русски лучше. Котенок. Зайчик. Мой мальчик.       На каждое слово он реагирует ответным движением, медленным поцелуем, взмахом черных ресниц и дрожащими пальцами у меня на плечах. Я вижу, что ему не больно, ему — хорошо, и он кайфует от самой близости наших тел. — Я отсосу тебе потом, попозже, — говорю я на ухо, ни капли не жалея о словах. — Хочешь? — Безумно, — отвечает он. — Не ожидал, что ты такое скажешь. — Я сам не ожидал. Но с тобой можно.       Конечно, Рому я хотел как женщину — он ведь такой маленький и хрупкий, что не похож на мужика. Но у него есть член. Который мне захотелось вдруг попробовать на вкус, и я знаю, что так или иначе, но до этого мы дойдем, поэтому лучше сказать сразу. Его тело в моих руках дрожит и замирает, когда я с продолжительным стоном кончаю. Мы так и сидим, молча, прижавшись друг к другу, пока он не поднимается.       А потом так же молча курим на балконе, наблюдая, как мерцают огни трассы и мигают звезды. — Майнэ бэрхен, — повторяет он, стряхивая пепел. — Ты огонь, знаешь? — Это я еще не старался, — отзываюсь я, толкая его плечом. — Закажем пиццу? — С моцареллой. И колу не забыть. Я тоже голодный.       Мопсы носятся по дому, Ромка ищет пульт от телека, шатаясь в одной моей рубашке, я сижу, развалившись в кресле, и думаю, что Рома невообразимо хорош в ней — в моей рубашке.       На пару дней я забиваю на учебу и из постели мы почти не вылезаем. Это сумасшествие называется секс-марафон — так мне объяснил Рома, который на время тоже забывает о своем блоге и видео обзорах.       В непроветренной комнате — забыли открыть окно — пахнет сексом и вишневой смазкой. Она густая, маслянистая, немного липкая, она не подходит для анального секса с презервативом, потому что не на водной основе, но мы и не делаем этого в резинке, потому что вчера Рома совал мне в морду свою медкарту со всеми анализами, пройденными в прошлом месяце.       Постельное белье тоже пахнет потом, сексом и смазкой. Рома курит, стряхивая пепел в бокал с остатками вина, лежа на боку и не поправляя сползший до колена разодранный чулок. — Майнэ бэрхен, — улыбается. — Я не могу встать. — А нужно? — спрашиваю я, потягиваясь. — Я хотел водички.       Я, поднявшись, подхватываю на руки его легкое тело, несу на кухню, усаживаю на стул и наливаю в стакан воды. — Спасибо… Блин, а все равно придется одеваться. Я обещал на днюху сходить к бывшему одногруппнику. Пойдешь со мной?       Лучше б не ходил. Вот правда. Потому что на этой проклятой днюхе, пока Рома поздравляет именинника в сторонке, я встречаю своего старого знакомого Игоря. Который, посмотрев сначала в сторону Ромы, а потом на меня, говорит: — Ты с ним? — Да, — отвечаю я. — Проблемы? — Никаких, — фыркает тот, качая бокалом. — Хотел спросить только, не противно ли? С порнозвездой? — Я видел его видео. И это — ерунда. — Все видео? И там, где его по кругу пускают, тоже?       Я ставлю стакан с коктейлем на стол и выдыхаю. — Видел. Только твое мнение на этот счет мне неинтересно. — Ну-ну, — пожимает плечами тот и удаляется.       А я, усевшись на диван в углу, доначу закрытую группу по ссылке с его блога, жду, пока меня примут, и листаю стену вниз.       Трое.       Пятеро.       Камшот и римминг.       Порка. Латекс. Каблуки. — Полгода, говоришь, не было? — спрашиваю я, когда Рома, улыбаясь, подходит ко мне. — Денег мало?       Он смотрит обиженно, отворачивается, морщит нос. — Ты же не знаешь, на что эти деньги, — отвечает негромко, мрачнея. — И не хочу.       Я курю у собственного подъезда в темноте, и мне тоскливо. — Майнэ бэрхен, — произношу я вслух, горько усмехаюсь и закрываю глаза.       Вовчик, склонившись надо мной, щелкает пальцами: — Эй, ты живой?       Я разлепляю глаза с трудом. — Частично. Который час? — Половина четвертого… Может хватит бухать? Там Ромка вчера приходил… — Заткнись. Ничего мне про него не говори. — И то, что он тебе денюжку в конверте передал? Говорит, заработал ты. — Верни ему. Или себе оставь. Как хочешь.       Вовчик, моргая в недоумении, хлопает себя по бедрам: — Ты долбоеб ебаный, Алёш! Объясни хоть, что стряслось! Неделю как конченный себя ведешь.       Я, хоть и сбивчиво, но объясняю, стараясь не дышать перегаром в его сторону. Вова, морща широкий лоб, в итоге достает мой телефон из кармана, лезет в группу и листает видео, не открывая. — Ну ващет все видео залиты не менее пяти месяцев назад. Сборник обновляется два раза в месяц, свежих нет. — Даже если так! Зачем было скрывать это? — А зачем говорить? — резонно замечает он. — Я бы тоже не всем рассказывал после секса, что меня пороли впятером. Он же нравится тебе, чо ты мозги ебешь? Какая разница, что там в прошлом было? — Есть разница, если человек врет в глаза. Ты же знаешь, как я это не переношу.       Вовчик уходит. Мне кажется, что на кухню, но хлопает входная дверь, и обратно он возвращается не меньше, чем через полчаса. — Алёш, ты мудак, — сообщает он, сложив руки на груди. — Он мне фото показывал. У них мать в Германии в аварию попала, операция нужна была на позвоночнике, а денег не было. Вот он и добывал бабки, как умел. Один месяц всего и все, что предлагали. Матушка уже ходить учится заново. — Блять, — я проливаю на себя пиво и жмурюсь от громкого Вовкиного голоса. — А он сказать не мог сам? — А ты спрашивал? — Блять. Вов, я и правда пидар. По жизни.       Я валюсь мордой в аккуратно сложенные у кровати собственные носки. Мне тоскливо. Меня тошнит не только от пива, но и от себя самого.