Ранние Рассветы

Ненавижу рассветы за то, что они снимают с меня все маски. Ньюарк мирно спит, как и моя семья, пока я тихо захожу в ванную почти в семь утра. Раскладной ножик, которым я угрожаю детям в школе, переходит в другое приспособление: мою аптечку первой помощи. На нем отблескивает гравировка: «уничтожить весь мир». Я усмехаюсь, невольно думая, что для меня уничтожение мира значит самоубийство. Только таким способом какой-то старшеклассник способен расправиться с необъятным миром вокруг. Может, именно по той причине, насколько ироничной я нахожу эту фразу, мой выбор упал на эти слова. Ирония в том, что я использую этот нож совсем не по предназначению — нужно было бы вскрыть себе вены или перерезать артерию на шее. Вместо этого, я выбираю растягивать удовольствие от самоуничтожения, исполасывая им свою кожу. Осталась всего лишь одна ступенька до исполнения желания ножа. Солнце ярко освещает мое предплечье, и я невольно смотрю на его успокаивающий свет, пробирающийся через форточку. Кровь не хлещет водопадом, но алые капли блестят в лучах рассвета, и я не могу оторвать глаз. Какой-то порез, который становится смыслом моей жизни на несколько минут. Яркая вспышка света, и на моем запястье уже зияет несколько ран, которые хотят разойтись по разным берегам. Я никогда не режу слишком глубоко — этот способ самоубийства не слишком романтичный, и меня легко спасти. Рукава свитера с надписью «Протест» опускаются, когда я слышу, как моя мать заходит в комнату к моему младшему брату, Майки, и говорит ему «Доброе утро». Складной ножик отправляется в карман спальных штанов, а я набираю зубную пасту, когда она наконец стучит. — Джерард, ты там? — ее голос звучит сонно и мягко. — Да, мам. Двери открываются, и в комнату заходит женщина, которую я вижу каждое утро, ее особенная, утренняя, сторона — светлые волосы, за которыми она ухаживает, как только может, сейчас немного растрепаны, и легкий бирюзовый халат смотрится как нельзя по-домашнему. В такой ее версии я снова чувствую себя беспомощным Джерардом, который существовал до начала старшей школы. Солнце почти полностью восходит над горизонтом, и все мои маски возвращаются на места. — У тебя все хорошо в школе? Вопрос с подвохом. Обычно это спрашивают у детей, чтобы узнать, нет ли у них плохих оценок. Она закладывает волосы за уши, когда умывается и делает вид, что это стандартный вопрос, но я знаю — ей важно услышать ответ. Что я никого не побил, например. — Конечно, — я усмехаюсь, смывая зубную пасту со щетки. — Только в пятницу я выбил все дерьмо из зубрил, а вчера просто охренительно нажрался на вечеринке. Моли Бога, чтобы мои противники остались в живых. Она ничего не отвечает. Вера Донны Уэй давно сломлена ее непутевым сыном Джерардом, напишите об этом в местной газете на первой строке. Дверь закрывается, оставляя разбитую мать в ванной, где еще несколько минут назад я совершал признания самому себе в том, что я не такой мудак, каким оказываюсь в окружении людей. Я хлопаю еще одной дверью, ведущей уже на улицу, когда слышу обеспокоенные ноты в голосе матери, звучащие позади: «Джерард, а как же завтрак?». Я полностью сыт собственной ничтожностью.

***

Мне бы никогда не хотелось, чтобы Майки учился со мной в одной школе и видел меня таким. Я издеваюсь и избиваю тех людей, которые могли бы быть его друзьями, — а может и вовсе им самим. Я отдалился от него прежде, чем смог сделать больно своими желчными словами, которые не могут не вылетать из моего рта. По крайней мере, мне хочется так думать, потому что он заслуживает лучшего старшего брата: на которого можно положиться, которому он мог бы рассказать больше, чем друзьям или родителям, который бы вытягивал его из передряг. Почему-то на месте этого кого-то есть только я. В столовой девушки расступаются перед нами и вдохновенно смотрят, как Джерард Уэй и Каин Реддл проходят к своему столу в центре. Мне никогда не понять, почему им хочется связаться с теми, у кого худшая репутация в школе. Чем хуже — тем сильнее их притягивает. — Они, блять, даже не предупредили меня, — гневно протягивает Каин, объясняя про родителей. — Представляешь, они сказали, что хотели проверить, сдержу ли я свое слово. Сэм понимающе кивает, обнимая свою новую спутницу. — Тебя это заботит? — я ковыряюсь в картофеле фри, делая вид, что мне просто неебически интересно слушать. — Блять, конечно! — он разводит руками в стороны, будто это так очевидно. — Они всех нахуй выгнали, и теперь все думают, что я какой-то придурок, который слушает своих дорогих родителей. — Разве это не правда? Все молчат, пока я запихиваю жирный ланч в себя. Меня тошнит от этого общества. — Иди на хуй, — произноситься прежде, чем Каин выворачивает содержимое своего подноса на стол и показушно уходит. — ПМС, — умозаключает Сэм, гладя свою избранницу по щеке. — Как тебя зовут? — я обращаюсь к девушке, не желая вспоминать такого же отбитого мудилу. — Кара, — она растягивает ярко-красные губы в улыбке. — Что ж, Кара, и как давно ты стала шлюхой? — играться с пассиями Сэма становится все интересней, когда ты видишь новую почти каждую неделю. — Тогда же, когда ты стал таким конченым, — ядовито бросается она, смахивая с себя руку моего друга. — Мы уходим. — Нет, малышка, я остаюсь, — улыбается ей Сэм. — Позвони мне вечером. Таким образом раздражающие факторы испаряются из поля моего зрения, а обиженная Кара уходит за столик к своим не таким уж и красивым подругам; по ее жестам и мимике легко можно понять, что она жалуется им на то, как же хуево я с ней поступил. В расчет то, что она встречается с Сэмом ради того, чтобы стать популярной и интересной, она не берет. И будто не видит, что и мой друг встречается с ней только из-за секса. — Эй, Джер, — вытягивает меня на землю Сэм, — почему ты сегодня такой добрый? Утро не задалось? — Меня будто нахуй переехало автобусом, не выспался. — И почему же я не попал под раздачу? — Я ведь сегодня добрый. — Ладно, брат, мне нужно разобраться с тем, что ты наговорил моей шлюхе, не буду смущать твое гордое одиночество, — мы стукаемся кулаками и Сэм подходит к столу своей подружки, включая выражение лица обольстителя. Я наконец могу насладиться тишиной, хотя бы в пределах личного пространства одного стола. — Зачем ты так с ней обошелся? — надежда гаснет, когда унылое лицо Айеро появляется передо мной и его задница садится на стул Каина. — Кажется, я не разрешал тебе садиться здесь. — Мне пересесть на другой стул? — Тебе съебаться из моего пространства, — меня уже на самом деле начинало раздражать то, что я не могу остаться один. — Если ты хочешь оказаться избитым, продолжай сидеть, я посмотрю, как долго потом ты вообще не будешь появляться в школе. — К чему все это, Джерард? — невыносимая интонация и взгляд. То, что я ненавижу — искренность, которую я не могу покорить. — Я же вижу, что ты не тот, кем хочешь казаться. — Ты меня, блять, не знаешь. Что бы я не говорил, это не меняло его доброго выражения лица. — Я уверен, что вижу тебя насквозь. Давай прогуляемся вечером? — Ты сошел с ума? — я прищурил глаза, словно мой мозг пытается увидеть подвох. Все три года до выпускного класса я не встречал такого наглого обращения к себе. И я не знаю, как на это реагировать. Никто прежде не ломал эту стену между теми, кого мы бьем и нами. Кроме, конечно, ебаного панка Фрэнка Айеро, который держит нейтралитет во всем и не может быть не добрым. — Так что, я заеду в десять? — с вызовом спрашивает он. Этот парень берет меня на слабо. — Заезжай, — мои губы неконтролируемо произносят то, что мой разум отрицает. Фрэнк искренне улыбается, а я, блять, совершенно не понимаю, нахуя этот панк решил со мной заговорить вновь. Ненавижу это чувство — тупость, будто я чего-то очевидного не понимаю. — Не боишься, что я изобью тебя? — если ему можно брать меня на слабо, то и мне тоже позволительно. — Ты этого не сделаешь. Увидимся. Я провожаю взглядом этого странного парня, когда звенит звонок и все стулья царапают плитку одновременно. Разобраться в себе на уроке Химии — то, что мне сейчас нужно, как кислород.

***

Этот идиот струсил. Странно, но по прошествии нескольких часов после школы я обнаружил себя на мыслях о том, что мне интересно все-таки спросить у него, что его двигает общаться со мной и пригласить на прогулку ночью перед занятиями. Но Фрэнк не только нагло обошелся со мной в столовой, но и нагло решил, что может наговорить мне всякого и ничего не получить за это. Идиот. Часы показывали немного за одиннадцать. Комнату прохлаждал октябрьский, еще не совсем холодный, ночной ветер, когда я услышал, как машина не проезжает мимо, а паркуется на нашей гостевой парковке. Подойдя к окну, я понял, что не ошибся — из автомобиля вылезли короткие красные волосы Айеро. — Привет, Джерард! — он помахал мне рукой, заметив в окне. — Я немного опоздал, но я надеюсь, ты не против? — Я уже забыл о нашей встрече. Жди. Дверца машины закрылась, а я по-быстрому откопал немного шмали, сигареты и закинул все это в карманы куртки. — Сын, ты куда? — из-за громкого топота отец отвернулся от экрана зомбирующего телевизора. — Мы с другом покатаемся немного по городу, — не встретив спокойного взгляда, я решил добавить: — бить никого я не буду. Отец кивнул, указывая на выход, и повернулся обратно к прямой трансляции какого-то происшествия по CNN. Не должно быть нормально то, что меня отпускают из дому в любое время дня и ночи, если я скажу, что никому не причиню вреда. Но родители знают, я все равно выберусь на улицу. И знают, что мои слова далеко не всегда являются правдой. Наверное, легче слепо надеяться на то, что сын не сделает ничего плохого. Хотя надежды на меня в этом доме не осталось. — Привет, — смазанно бросаю я Фрэнку, усаживаясь за пассажирское сиденье. — Ты правда забыл? — он поднимает голову с руля, смотря мне точно в глаза, от чего мой взгляд невольно рассредотачивается по салону. Лишь бы не в глаза. — Я должен помнить каждого наглого панка? — Ты можешь хотя бы однажды ответить мне не вопросом на вопрос? — Ты сам на это подписался со своим странным предложением, — мне было неловко. Фрэнк начал выезжать с парковки, внимательно смотря в зеркало и держа руку на коробке передач. Мы ехали очень долго, мне уже начало было казаться, что мы вскоре окажемся в Нью-Йорке. И мы практически не разговаривали; тишина эта была совсем не та, которой я добивался на ланче. Сейчас мне было морозно в этом личном пространстве, где только тихо играл диск Нирваны на старой магнитоле. Мне хотелось сказать: «Фрэнк, из-за тебя я здесь, так что поговори со мной», но моя гордость бы этого не позволила. — Мы приехали, — из мыслей про самоуничтожение меня вырвали его слова. — И… где мы? Я вышел из машины, чтобы оглядеться. Мы приехали к обрыву, с которого можно было увидеть, какие горят города Нью Джерси, и какие спят. Я подошел ближе к краю, чтобы оценить ситуацию — пропасть позволила бы мне упасть и разбиться насмерть. Этот способ уничтожения мира, то есть себя, был мне тоже не по душе, но в крайнем случае, все лучше, чем продолжение страданий. — Отойди, давай сядем, — Айеро оттянул меня за локоть, приглашая сесть на капот. Невольно я усмехнулся осознанию того, что мог бы любоваться невероятным видом с этой точки сразу на несколько мерцающих городов, но вместо этого просчитал, какого было бы здесь убить себя. — Теперь ты не будешь вести себя, как мудак? — Что я могу сделать с тем, кем я являюсь? — осторожно говорю я в ответ. Меланхолия меня сломила. — Завтра, или когда-нибудь мы снова встретимся в школе, или где-то в центре этого захолустья, и я скажу тебе, что ты — ничтожество. — Почему сейчас ты этого не говоришь? — у Айеро было такое сложное выражение лица, что мне на секунду даже показалось, что это волнует его. — Ты — ничтожество. Так легче? — В этом я могу узнать Джерарда Уэя, о котором слышал уже с октября девятого класса. Знаешь, мои родители говорили мне тогда ни в коем случае не общаться с тобой. — И в выпускном классе ты решил сломать все, что они построили? — Я ведь вижу, что ты не такой уж и простой, Уэй, — он слабо смеется, когда я, напротив, напрягаюсь. — Вряд ли я могу поставить тебя на равне с Люком из баскетбольной команды, который с определенной периодичностью избивает меня, но и трех слов связать не может. — Какая нахуй разница, я Люк или не Люк? Суть не меняется — я твой страшный сон, который ты будешь пытаться забыть после школы, — я видел, как начинает слабо гореть вдали рассвет. Почти три часа ночи, еще час, и я остаюсь без оружия. — Нет, ты скорее кто-то, кто пытается казаться тем, кем не является, — и снова взгляд миндальных глаз, который заставляет сделать шаг назад. — Давай теперь я задам вопрос, — говорю я, поджимая ноги. — Почему ты взял и сделал это? — Мне очень хочется верить, что я смогу изменить тебя в лучшую сторону. Чтобы ты не угрожал ножом моим друзьям, например. — Чертов пастор. Расскажи мне про Библию и преданный католицизм, панк-мальчик. — Да, говори, что хочешь, — Фрэнк посмотрел на звезды. — Созвездия на небе завораживают меня каждый раз, но ты не думаешь, что не стоит выводить такие же у себя на запястьях? — Диагноз ясен. Иди нахуй, Айеро. Мне твоя помощь, блять, поперек горла стоит. Джерард Уэй, гроза школы и самый желанный девушками «плохой парень», стыдится части себя и спрыгивает с капота машины какого-то альтруиста. Вы можете не писать об этом в газете, я сам напечатаю эту колонку, выгравирую на своем надгробии. — Тебя подвезти домой?