Ранние Рассветы

Секреты всегда выплывают наружу, как чье-то дерьмо в море. Другого сравнения не найти. Герой, защищающий друзей, Фрэнк-я-хочу-помочь-мудаку-Айеро, который попадает под раздачу ударов злых старшеклассников. Я ему не врезал, как угрожал, здравый смысл подсказал мне, что будет не очень круто очутиться в кабинете школьного консультанта не по причине того, что я снова применил насилие, а потому что какой-то ебаный мальчишка-панк настучал, что — Боже мой — Джерард Уэй не такой, Джерард разрезает себе кожу. Солнце немного больше выдвинулось за горизонт, четыре утра или около того, а я пробираюсь через сосны. Ничья помощь мне не нужна, и тем более подвозить меня. Я, блять, терпеть не могу Фрэнка Айеро за то, что мне приходится находиться здесь на границе ночи и рассвета, а не в своей кровати. Точно не знаю, сколько времени прошло до тех пор, пока я не увидел парня и девушку, которые шли мне навстречу. — Какое дерьмовое лицо, — услышал я рядом. Неужели всему миру нужно испытывать мое терпение? — Повтори, блять, — я автоматически хватаю свой карманный ножик, раскладывая его легким движением кисти. Его девушка отступает немного в сторону, и он закрывает ее от меня своей спиной. — Чувак, да я не про тебя, — поднимая руки в спасительном жесте, беспокойно произносит он. — Может тебе стоит побыть мужиком и научиться отвечать за свои слова? — я подхожу ближе, совершенно не понимая, какого хуя я творю. Девушка вскрикивает, когда мой кулак резко сталкивается с подбородком ее парня. — Остановись! — просит она. Это только раззадоривает меня, и я усмехаюсь, подставляя лицо свету Луны. — Ты не думаешь, что стоит преподать ему урок? Она не говорит, только испуганно машет головой из стороны в сторону. Слишком поздно, девочка. Парень еще не успел опомниться от неожиданной боли и вылетевшего куска зуба, когда я ударом по колену сбил его с ног. — Прекрати, прекрати, прекрати! Ничего вокруг не существовало. Мой тяжелый, измазанный в сырой земле ботинок я поставил ему на лицо, надавливая и немного прокручивая. И это продолжалось до тех пор, пока сквозь стоны я не услышал хруст его носа. Я переставил ногу ему на грудь. — Знай свое место, сука, — плюя ему в лицо и придавливая ногой, бросаю я. — Мудак! — изливаясь истеричными слезами, кричит мне вслед его девушка. — Все так говорят, детка! Страха за то, что они могут обратиться в полицию из-за меня, не было. Невероятный адреналин заполнил всю мою кровь, как только вытеснил агрессию. Стало лучше, даже несмотря на то, что я сломал нос незнакомому парню, который ни в чем не был виноват. И чуть больше, чем через полчаса, я уже сидел в попутке до своего чертового городишки. Начинался настоящий рассвет, когда дальнобойщик увлеченно рассказывал мне про свою семью, работу и любящую жену, которая непременно за ним скучает уже как два месяца. Он будто и не хотел замечать, что я ни черта ему не отвечаю. Его можно понять — иногда я молюсь о том, чтобы у меня был человек, который может хотя бы послушать мою историю; как я стал таким, каким меня видит большинство. Чтобы он не осудил меня, а просто послушал — что-то отвечать совсем не обязательно. Мне даже захотелось стать дальнобойщиком после школы — я ведь тоже смогу подбирать людей с обочины, которые бегут от чего-то, или им нужна помощь, или спешат домой, или мало ли что. Все они выслушали бы мою историю, или оказались бы за бортом. Возможно, мне бы даже посчастливилось найти понимающего меня человека. Но в реальной жизни так не бывает — люди, которые едут, им не интересно все это, как и мне сейчас. В прочем, в моих планах и нет будущего после школы. — Ладно, паренек, спасибо за хорошую компанию, — мужчина широко улыбается. — Я поспешу к жене. — Конечно. Спасибо, что подвезли. Меня всегда поражала доброта. Развернувшись, я видел свой дом. Он без лишних слов подвез меня прямо сюда, хотя ему нужно было еще давно свернуть в противоположную сторону. Если бы он только знал, кого он подвез.

***

Дни монотонно пролетают один за другим, подпуская празднование Хэллоуина все ближе. Субботний вечер, тот вечер, когда ты только проснулся, потому что тебя сломило утреннее похмелье после слишком веселой пятницы. Мама не трогает меня, спасибо ей за это — мне просто нужно немного помечтать, валяясь на кровати. Представляя себя в другом мире, где я был бы таким же добрым, как чертов Фрэнк Айеро. Вы не знаете, как плохо я себя чувствовал, когда столкнулся с его истощенным взглядом из-под ресниц в школьном коридоре. И вы не знаете, каких усилий мне стоило толкнуть его плечом. У меня не было права проявлять слабость на глазах у окружающих. Тогда все отбросы из темных углов столовой посчитали бы, что могут выдохнуть спокойно, как это сделал Айеро — нет, я не могу позволить этому случиться. Мое сердце ранит, потому что после той ночи, когда он отвез меня в действительно красивое место, мне вдруг подумалось: «Черт, его глаза выглядели обеспокоенно». Когда мой разум очистился, и я снова услышал голос рассудка, он рассказал мне, что Фрэнк был единственным человеком, который сквозь все мои плохие поступки видел во мне что-то хорошее, глубоко запечатанное внутри. Он снимал с меня все маски, как это делал со мной рассвет. Наивный Джерард пытался скрываться. Фрэнк мог бы стать моим другом. Четко отбивалось у меня в голове прошедшие несколько недель. Я — ничтожество, и потому при каждой попытке Айеро заговорить со мной, я унижал его словами. Синяки, которые я оставил сам на себе, начинают проходить, окрашиваясь в желто-зеленый. Шрамы от потушенных сигарет немного уменьшаются. Разрезанная кожа остается на месте. Мне хочется вытянуть через эти раны все свои внутренности, чтобы в точности понять, кто я есть на самом деле. Неужели это вовсе не маски я надеваю в обществе, а являюсь самим собой? Вдруг я сделал ошибку, и сейчас моя искренность с самим собой стоит не больше одного цента. Слишком поздно для осознания, что я хуево обошелся с Фрэнком. Я знал это с самого начала, но мной руководят гнев и репутация. Теперь он даже не пытается подойти к моему столику на ланче. Последний раз, он смотрел мне прямо в глаза, и резко развернулся в сторону своих друзей. Теперь и единственный человек, который видел во мне что-то большее, чем мудака, потерял в меня всю надежду. Я никогда не смогу сделать первый шаг на пути к примирению. За это мне сулит наказание.

***

— Джерард, ты не спишь? — Майки входит в мою комнату, когда я выбираю одежду в школу. — Ты что-то хотел? — это звучит холоднее, чем я рисую в своих мыслях. — Просто... поговорить, — младший брат опускает глаза куда-то на трещину в половицах. — Что происходит, Джерард? Мы почти не разговариваем, и я уже боюсь входить в твою комнату. Родители говорят о том, что ты избиваешь кого-то в школе, и много пьешь и... они боятся, что ты принимаешь наркотики. — Мы уже не дети, Майки, — стараясь не смотреть на него, говорю я. — Если тебя послали родители узнать, юзаю ли я — передай им, что я конченый наркоман. — Мне всего лишь нужен старший брат, Джи. От этого прозвища холодок расходится по телу. От интонации его голоса что-то во мне ломается. Я продолжаю лениво перебирать вещи в шкафу, притворяясь невероятно сконцентрированным на этом деле. У меня нет права сближаться с братом, я приношу только боль и разочарование. Пусть лучше он плюнет на мою могилу, чем будет нести это горе до конца времен. — Это не та роль, которую я должен играть. Нарастающая тишина давит. Я честно не хочу говорить такие вещи, но так будет лучше для Майки. — Я думал, ты еще можешь стать настоящим, — сжимая руки в кулаки, тихо говорит брат. Он медленно подходит к двери, чтобы напоследок бросить: «Зря надеялся», и вновь хлопнуть чертовой дверью. Я больше не верю в выражение, что одна дверь закрывается, и открывается вторая. В моем случае, все двери понемногу закрываются, пока не останется лишь одна, где меня будет ждать Смерть. Урок Истории Искусств отдается мне болью под ребрами — Фрэнка перевели на это время, и теперь мне приходилось созерцать его затылок пятьдесят минут. Каин не пришел, потому что уехал нюхать в Нью-Йорк с какими-то типами, имена которых я прежде никогда не слышал; мы снова общаемся. Сэм бегает за новой дамой по всей школе, только извиняется, что бросает меня. Так что у меня есть действительно много времени для мыслей и блаженного одиночества. Такое ли оно блаженное, если мысли в голове крутятся вокруг того, за что я себя ненавижу? Айеро был чистым, настоящим доказательством того, что я делаю это не зря. Лишь один взгляд на меня сквозь цвет свежесваренного кофе, и я читаю все — это все огромная ошибка. Я больше не могу так держаться. Проверяю карманы и стремительно вылетаю из чертового класса под взглядом отвращения учителя, который как раз объяснял отличительные характеристики Ар-Нуво. Пусть лучше застрелится, он превращает искусство в муки сухой, монотонной теории. Школьный туалет. Знаковое место, где можно узнать все и обо всех. «Кэйти Райт ебется с Большим Биллом», «Молли шлюха», «Она отсосала мне в этом туалете», «Да ты гонишь»... И это можно читать целую вечность. Лишь один туалет, казалось, не заботил администрацию — надписи никогда не стирались, здесь могли курить, бить кого-то или трахаться, и всем было похуй. Сейчас мне нужно покурить шмали. Я не мог сломать себя или перебороть это чувство вины — пусть это сделают за меня наркотики. Страшно мне не было, все давным давно не приносит мне страха — зачем бояться, если тебе не страшно умирать? Словно в дежавю, я опускаюсь на грязный пол около умывальников, поджигая заранее скрученный косяк. Индика мягко расходится по телу, совсем легко расслабляя мышцы. Голова немного становится тяжелой, но мысли — мысли исчезают. Когда я докуриваю, я небрежно бросаю окурок в окно, ощущая по телу приятное тепло и туман в сознании. Эта неясность играет со мной злую шутку — во мне вдруг что-то плачет, кричит и просит выпустить его. Я поджимаю колени. Это не прекращается, и я обнаруживаю, что мои джинсы стали влажными на коленях. Ебаные слезы. Я же не словил бледного, это негативный эффект панк-рока. Трясущимися пальцами я нащупываю гравировку «уничтожить весь мир». Я раскладываю нож, поднимаясь к зеркалу. — Только посмотри, в кого ты превратился. Отражение не отвечает мне, и я вдавливаю лезвие в свои щеки. Режу по скулам, переносице, подбородку, лбу. Мне кажется, это спасет мое лицо от выгнивания изнутри. — Бросай нож, — из-за того, что шмаль меня затуманила, я не слышал, как кто-то вошел. Фрэнк, блять, Айеро. Неосознанно я закатываю рукав и режу по не таким уж и давним порезам. И кому я бросаю этот вызов? Фрэнк проносится по комнате, выхватывая из рук мое чудесное спасение. — Какого хуя? Ты хочешь попробовать, насколько твердый у меня кулак? — Слезы в перемешку с кровью, — задумчиво говорит он, убирая волосы с порезанного лба. — Ты ничего не сделаешь мне. Искренне ты причиняешь боль только себе. Он прав. Но как же меня раздражает и обессиливает его отношение ко мне и моему сладкому пристрастию. Глаза начинает щипать вновь, чувства накатывают как из ниоткуда. Фрэнк мягко толкает меня и усаживает на пол рядом с собой. — Зачем ты резал свое лицо? Я не отвечу. — Потому что я — отвратительный, — произношу под взглядом обеспокоенных глаз. Мне страшно вновь отталкивать единственного человека, который поверил в меня. Мне страшно не отталкивать его от той Долины Печали, которая цветет в моих легких. Айеро теряется, достает влажные салфетки из джинсовки и принимается вытирать кровь с моего лица. — О чем ты мечтаешь? Он пытается отвлекать меня от того, что происходит. Я ему бесконечно благодарен, но никогда не смогу произнести этого вслух. Но Фрэнк не знает, что задает не тот вопрос — и индика заставляет меня почувствовать самое сокровенное желание. — Стать следующим Джимом Моррисом. — Мы прямо сейчас едем ко мне домой.