Inside my head

      Очнувшись в своём доме, где почему-то горели все свечи, Бан неверящим взглядом окинул мастерскую, мольберт и… Себя, лежащего на полу. Именно что на «полу», так как в данный момент гравитация для Чана сделала неожиданный кульбит. Он сидит на потолке, видит, как за окном, в котором периодически сверкает молния, идёт дождь. Снизу вверх. Но его тёмно-каштановые, отросшие космы, слипшиеся в некоторых прядках из-за красок, свисают на лоб, противореча действительности, что открывается перед глазами.       Потрёпанный временем и неаккуратным обращением тёмно-серый кардиган с пятнами красного акрила на рукавах (и не только) также не поддавался законам физики и преспокойно свисал с плеч. Парню надоело осматривать свою комнату вверх тормашками, поэтому он для себя решил, что нужно попытаться сделать хоть что-то, чтобы вернуться обратно. Сейчас его даже не смущал факт того, что он видит самого себя параллельно с тем местом, где очнулся.       Когда Бан Чан встал на ноги, то слегка шатался, ведь алкоголь так и не выветрился из головы, от чего было сложнее координироваться с собственными мыслями. Протянуть длинные руки к собственному телу ему помешало кое-что странное — мольберт, рядом с которым лежало тело. С полотна вылезла рука смазанного портрета девушки, оставляя на и без того перепачканной кофте новый след от красок, из-за чего левый рукав стал чуть светлее: рука оставила смазанный бежевый отпечаток ладони, с красными полосами.       Вырвавшись из хватки, а после переведя испуганный взгляд на мольберт, Чан не мог поверить своим глазам: всё было как раньше. Смазанный портрет оставался в неизменном положении, а на периферии зрения стала заметна ещё одна отличительная деталь, а именно — пропажа тела художника. На полу осталась только чёрная лужа, послужившая причиной нелепого и глупого падения. И всё бы ничего, да вот только к моменту судорожного обведения испуганным взглядом всей комнаты, она начала казаться вдвое, а-то и втрое больше.       Скользя глазами по стене с десятками картин и портретов, парень наткнулся на пол, отдалившийся на добрых шесть метров ввысь. И теперь не представлялось возможности как-то до него достать, да и, в принципе, не нужно было уже. Прикрыв усталые глаза на долю секунды, Чану начал мерещиться смех. Много разных голосов. В непонимании поднимая голову вверх, брюнет столкнулся со своими творениями, что насмехались над ним. Все портреты, особенно те, что когда-то Бан уничтожил, выбросил или отказался повесить на стену из-за излишней убогости человека на полотне, смеялись.       Громкий заливистый хохот было слышно даже через ладони, которые парень прижал к голове. Чан зажмурился, мечтая, чтобы это прекратилось, чтобы всё это закончилось, будто и не начиналось. Но нет… Даже спустя минуту непрерывного высмеивания его таланта, люди на картинах не переставали, откровенно говоря, издеваться над художником, что на подсознательном уровне осознавал, что он вовсе не гений, что его картины не идеальны, что он — бездарность, и у него не осталось никого из близких, так как их оттолкнула чрезмерная увлечённость парня рисованием.       Чтобы в далёком прошлом излечить Бан Чана от депрессии, психиатр порекомендовал излить душу на бумаге, если не получается устно. Но в письмо у Чана не получилось, и лишь кисть в его руке вынуждала не вспоминать ужасные подростковые заскоки, при которых страдали не только окружающие Чана люди, а сам парень, оставляя множество засечек на предплечьях. Лишь кисть в руке помогала не думать о столь схожем положении лезвия, что было удержано меж пальцев. И лишь этой самой кистью он мог передать все свои страхи и переживания на холсты. Чтобы не продолжать истязать себя…       Но даже не глядя на всю мрачность девяносто девяти процентов его картин, у него нашлись первые «поклонники», что тут же заказали свои портреты и заплатили. Правда потом думали-гадали, на кой чёрт им приспичило заказать портрет у какого-то ноунейма в парке, а не у профессионального художника? Но было поздно требовать деньги обратно, ведь картина уже висела в доме, вынуждая людей просыпаться по ночам от кошмаров, а Бан и вовсе ушёл с того места, больше не появляясь в этом парке.       Стоило только задуматься, из-за чего весь этот кошмар происходит именно с ним, как за мгновенье всё стихло, будто и не было ничего, словно кто-то услышал его мольбы. Подняв голову, художник встретился взглядом с собственным отражением. Перед парнем материализовалось зеркало на всю стену, что отражало его с заминкой, и все движения отражение повторяло с секундной задержкой. Парень обессиленно упал на колени, отражение повторило, он запустил пальцы в волосы, а отражение перестало повторять, улыбнулось и поднялось с колен.       Сейчас Бан был неподвластен своему телу и, неконтролируя себя, повторял за отражением все движения. Когда Чан в зазеркалье подошёл вплотную к зеркалу, то начал будто проходить сквозь него, но перед глазами не показался, а пропал, но из-за отсутствия контроля над своими действиями, брюнет стал проходить сквозь зеркальную поверхность. Как только он почувствовал, что конечности снова ему подвластны, то сразу обернулся и разглядел в тёмном зеркале не своё отражение, а Чонина.       Парень напрягся, так как понимал, что Чонин пытается ему что-то сказать, но Чан не слышит. Ян подбежал ближе и начал бить руками по стеклу, что разделяло их, и со временем появлялись трещины. Финальный удар, зеркало разбилось, разлетелось на сотни осколков разных размеров, но за ним никого не было, лишь такая же комната. Но отзеркаленная. Очень странно… Чонин — лишь иллюзия? Не может этого быть, Бан Чан просто не хочет в это верить. Он так давно хотел увидеть парня вблизи, что просто отказывается осознавать, что это всё его бредни…       И казалось бы, так он и мучился, если бы не одно «но», а именно комната, что после медленного оборота на триста шестьдесят градусов изменилась и вернулась в прежний вид. К собственному отчаянию, художник всё ещё был на потолке, и не понимал, что нужно сделать, чтобы выбраться из этого кошмара. Он бы и дальше вглядывался в белый бетон, если бы его внимание не привлекло обращение к нему по имени. Голос был до мурашек знакомый, что невольно заставило содрогнуться, а после незамедлительно приподнять голову и устремить взор на обладателя этого звонкого голоска.       — Ты должен поверить, что всё это нереально, — молвил голубоглазый блондин, стоящий на полу в дверном проёме чановой мастерской.       — Откуда ты здесь?.. — всё ещё не веря собственным глазам, тихо произнёс Бан.       — Сейчас это неважно. Просто верь мне, — Чонин звучал достаточно убедительно, но даже так брюнету было почему-то сложно признать недействительность всего этого кошмара, — Пожалуйста.       — Но… Я ведь… Я не понимаю, — на Чана накатывал нервный срыв, ведь что-то очень напрягало его в этот момент. — Ты не Чонин.       — Это так, я не он, но я просто хочу помочь. Верь мне, — у художника не было варианта лучше, кроме как поверить в чужие слова.       — Хорошо. Это всё нереально…       — Да, нереально. Всё лишь в твоей голове.       — Всё в моей голове, — вторил Бан. — Абсолютно всё здесь ненастоящее.       — Верно. А теперь тебе нужно вернуть твой мир в норму. Всё станет как прежде, если ты признаешь свои недостатки и странности, — так как у брюнета не было другого варианта, он начал медленно осознавать все свои косяки из прошлого, намереваясь озвучить.       — Все мои друзья, близкие и родные отвернулись от меня, бросили из-за моей мании к рисованию… Я теперь никому не нужен, так же, как и мои картины… Я — ужасный художник… — с наворачивающимися на глаза слезами вымолвил Бан Чан, вновь возвращая опечаленный взгляд на Яна, что казался не таким, как всегда. Парня очень напрягал фактор другого цвета глаз…       — Этого не достаточно, и… Берегись!.. — резко выкрикнул Чонин, так как заметил, что для брюнета мир перевернулся лишь на девяносто градусов, от чего парня унесло в сторону окна, что теперь являлось для него полом. За спиной треснуло стекло, но вес парня окно выдержало и художник продолжил вспоминать:       — Ч-чтобы успокоиться, я иногда могу выпить… — Бан замялся, видя напряжение в чужих ледяных глазах, а одновременно с тем мир перевернуло ещё на сорок пять градусов.       — Мало. Нужно что-то ещё. О чём ты умолчал? — не унимался блондин.       — Я влюбился в тебя. Следил… Хочу нарисовать твой портрет… — неуверенно закончил Чан, окончательно приземляясь на пол, прямо около своего мольберта.       — Ну наконец-то. Всё, вставай, потом подумаем, где мой портрет будешь рисовать, — Чонин протянул художнику руку, помогая подняться, после чего, не отпуская чановой ладони, повёл из квартиры прочь.       На этаже все двери были заколочены, кроме двери ведущей в квартиру самого Бана. Это очень настораживало, но остановиться и подумать об этом дольше не дал Ян, что упорно вёл Чана к лифту.