Inside my head

      Обычно проводник очень предсказуем и прячется с душой в каком-то из домов, но не в этот раз. Чонин усердно бежал в сторону мрачной художественной школы, в которой учился Бан Чан. У брюнета могут возникнуть воспоминания о днях, когда у него ещё были друзья. Не исключено, что Чан мог нарочно забыть всё плохое, связанное с людьми, но что-то, что обычно наталкивает людей на мысли о том, из-за чего с ними произошло это самое «что-то», может напомнить, как не стоит поступать в жизни, если тебе будет дан второй шанс.       Дойдя спокойным шагом до парадных дверей в тишине, Бан всё также не мог понять, зачем идти именно в то место, в которое он меньше всего хотел возвращаться? Но проводник молчал, изредка оглядываясь, тем самым заражая попутчика паранойей. Проходя мимо нескольких черных силуэтов, художнику было интересно, можно ли их коснуться? Но не решился их тронуть, вспоминая предостережение Чонина.       Параллельно с размышлениями парня, голубоглазый обводил помещение взглядом, намереваясь найти карту, так как не был уверен в точном расположении всех кабинетов. Но в один прекрасный момент, когда показалась перед взором искомая карта, Ян подумал, будь у него человеческое сердце, то оно обязательно выскочило бы из груди. Чан без предупреждения схватил блондина за ладонь своей холодной рукой, а проводник и не воспротивился, ведь знал, что в реальности у Бана не было шанса подержать за руку источник вдохновения.       — Всё в порядке? — решил поинтересоваться проводник, так как осознавал, что этот парень, черт возьми, попал в Лимб, на грани смерти, где его ещё и хотят убить жнецы!.. Не день, а сказка.       — Теперь да, — уголки губ брюнета чуть приподнялись, а усталые веки опустились.       Кивнув на приемлемый ответ, Чонин продолжил путь к карте, не отпуская чановой руки, что была холодной и в Лимбе, и в реальности. Как только они дошли, Ян принялся разглядывать планировку здания, а Чан оглядываться, пытаясь не думать о прошлом. Очень много травмирующих событий произошло именно в этой школе, из-за чего некогда подросток чуть не покончил жизнь самоубийством…

***

      В год, когда Бану должно было исполниться семнадцать, его отчим избил маму парня до полусмерти. Мужчине запретили приближаться к пострадавшей и заставили выплатить штраф… Никакой справедливости, по отношению к миссис Бан не последовало. Отчим выплатил проклятый штраф, но толку с этого было мало, ведь денег на лечение всё равно не хватало. Мучаясь несколько дней, борясь с несовместимыми с жизнью ранениями, женщина покинула мир живых, а родному отцу Чана дали возможность забрать горюющего подростка в другую страну.       Так Бан Чан и попал в Корею, где жил со своим отцом, что пытался всячески помочь сыну, но всё было тщетно: Чан неустанно истязал себя, пуская кровь из рук в ванной. Однажды мужчина застал за этим деянием сына и сказал, что парень на следующий же день пойдёт к психиатру. Врач попросил брюнета выплеснуть чувства на бумагу, описать, что его так терзает, ведь Бан не желал делиться этим устно.       “— Я не смогу это написать, — в тот день ответил парень и заметил, что психиатр протягивает ему листы бумаги с карандашами и красками.       — Тогда нарисуй, — глядя на мужчину с недоверием, Бан начал рисовать, используя в работе очень много чёрной и красной красок, что подтвердило догадки терапевта о не самом лучшем диагнозе”.       Психиатр поставил неутешительный диагноз «психоз», от которого мог пострадать не только Чан, но и окружающие его люди. Из-за этого Баном-старшим было принято решение возобновить обучение в художественной школе, хоть и в другой стране. Все окружающие его одногодки считали его странным, ведь парень чаще всего молчал и с беспристрастным лицом выполнял задания, рисуя всё в максимально тёмных тонах.       Над ним начали подшучивать, потому что брюнет казался им идеальной жертвой для самоутверждения. Естественно, не все занимались столь ужасными действиями, но были такие, что не упускали шанса как-то подстебнуть его. И это продолжалось на протяжении полугода, пока в одно прекрасное утро, главный издёвщик не пришёл в школу, в основную аудиторию, где висел его портрет. Выглядел он просто до отвратности реалистично, что парня тогда чуть не стошнило.       Лицо было изуродовано, с него свисали части кожи и плоти, были вырваны зубы, что лежали на ткани под бюстом. По дырявой коже ползали черви и личинки, не было одного глаза, а из пустой глазницы торчал нож. Внизу была подпись Бан Чана, что сидел на своём месте, ожидая действий от обидчика. Но парень струсил и убежал жаловаться, а Чан тем временем любовался полотном, понимая, что если бы он не нарисовал это, то увидел бы в реальности, просто убив обидчика.       Через несколько дней парня исключили, но отца не устраивало то, что его сына отказываются обучать лишь из-за ставшего известным диагноза. Чана перевели в другую школу, где он доучился последнюю пару месяцев без происшествий, заканчивая и поступая в художественный университет, в котором провёл относительно спокойные четыре года. От отца он съехал через пару лет, когда тот вновь женился, ведь не желал видеть новую «маму» рядом.

***

      — Слушай, может, уйдём отсюда? Мне здесь не нравится, — тихо обратился Чан, поглядывая на черные силуэты, которых было всё больше по направлению к тому самому классу.       — Нельзя, ты должен осознать все свои ошибки, чтобы больше их не допустить, — проводник также с опаской осматривал тени, что начали вращать головой, будто бы осматриваясь в поисках пока ещё живой души.       Неохотно соглашаясь со словами Яна, Бан шёл позади, с нарастающим чувством дискомфорта глядя на открывающиеся двери, из которых выходили ещё силуэты. Парню было до дрожи в коленях страшно, потому как теперь эти тени следовали за ними, вплоть до дверей, что закрыл Чонин. Они оказались в том самом классе, где висел портрет того обидчика, моргающий одним глазом, что позже обратил своё внимание на художника.       — Прошу, давай уйдём отсюда… Мне правда страшно сейчас… — вырвалось у брюнета, когда карий глаз с красными отблесками встретился с ним взглядом.       — А рисовать этот кошмар было не страшно? — слегка возмущённо надавил на Чана проводник, добиваясь раскаяния.       — Я не должен был рисовать его в таком виде!.. Я виноват, мне очень жаль!.. Прошу, давай уже уйдём скорее, — Бан обернулся на двери со стеклянными окнами, что уже были разбиты черными руками теней, становящихся всё опаснее.       — Ты молодец, смотри! — Ян похлопал Чана по плечу, а тот заметил, что парень на полотне видоизменяется, становясь похожим на себя из прошлого. — Запомни, каким бы ни был ужасным человек в характере, никто не заслуживает таких страданий. Даже его портрет.       — Это, конечно, хорошо, но ты видишь вообще, что они прорываются?! — уже кричит художник, ведь одно из людских очертаний пробралось в класс, практически касаясь чановой души.       — Вот теперь бежим! — схватив парня за руку, голубоглазый побежал к другой двери, ведущей в коридор, так как до неё ещё не успели добраться силуэты.       Едва добегая до лестничного пролёта, парни проскакивают мимо нескольких теней, возвращаясь на путь в главный холл. Но пустующий ранее этаж наполнился за считанные минуты десятками черных силуэтов, что без промедления шли в сторону души. Парню было страшно, но не настолько, как он ожидал, ведь рядом был Чонин, держащий его за руку. Да, пусть это не настоящий Ян Чонин, а голубоглазый проводник из выдуманного Чаном мира, но как-никак, а выглядит он точно также, как и реальный источник его вдохновения.       — У меня есть идея! — блондин отпускает чанову ладонь и забегает в пустой класс, откуда выносит стул, после чего кидает в окно с криком: — В сторону!       Гулкий звон стоит в ушах из-за разбившегося рядом на сотни осколков стекла. Оно даже чуть задело парня, и пара осколков полетела в его сторону, оставляя несколько царапин на руках и одну на щеке. Пока тени подходили всё ближе, Чонин взял ещё указку, обмотал в тряпку для вытирания доски и начал выбивать торчащие куски стекла. Через несколько секунд, когда до парней оставалась пара метров, проводник выпрыгивает в окно и подзывает брюнета, что за секунду до нашествия теней выскакивает следом.       — Нам надо обратно в центр города, — произносит Ян, продолжая держать художника за холодную руку, уносясь прочь от чёртовой школы, с которой за ними теперь будет идти толпа черных силуэтов, пока не потеряет след.       — Но там жнецы, — отойдя от шока говорит Чан, попутно стирая кровь от царапин.       — Знаешь, всё же лучше стать жнецом, чем безликим силуэтом, — подытожил голубоглазый, пока направлялся на главную дорогу.       — Стать жнецом?.. А я могу добровольно им стать? — от этих слов Чонин резко затормозил и обернулся дабы взглянуть парню в глаза.       — Зачем тебе это? Ты же умрёшь в реальности, — недоумевал проводник, размышляя, какие аргументы заставят его передумать.       — Я не уверен, что сильно уж хочу жить… Мне незачем и не для кого. А для себя я жить не хочу, потому что постоянно страдаю от чего-то: бессонница, депрессия, алкоголь, творческий кризис, отсутствие родных, друзей и близких… — у Бана понурый взгляд и опустившиеся руки, одну из которых продолжает держать блондин.       — Не хочешь жить для себя, живи для того, кого лишишься, если умрёшь в реальности. Ты никогда не сможешь больше увидеться, поговорить и познакомиться с тем, кого считаешь своим источником вдохновения. Ты навсегда лишишься Ян Чонина, и это будет последний день, когда ты видишь его и говоришь с ним. А ведь я не он. То есть, ты умрёшь бессмысленно и никогда не поговоришь с тем, кто тебе дорог.       На подобранный аргумент у Бана не нашлось слов, поэтому он просто молча пошёл за проводником, размышляя о выборе. Стоит ли возвращаться в мир живых, где единственный смысл жизни в том, кто тебя даже не знает и наверняка считает странным? Бан Чан думает, что рисковать на пустом месте глупо и ещё более бессмысленно, чем его смерть. И художник не знает, что уж хуже: до конца своих дней страдать в реальности, где есть лишь мизерный шанс, что Чонин захочет с ним говорить, либо же умереть здесь и сейчас, при этом став тем, кто отбирает души.