Годелот

      Закипал закат в небе, похожем на густой гусиный бульон. Жирный и бурлящий, как воды жёлтого Велийского моря. Мёртвые тела обросли жимолостью и ежевикой, так что нельзя было увидеть их за зелёными колючими кустами. Эти кусты ломились от ягод и заполнили двор Буревестника, где раньше лежали отважные рыцари, добитые штыками. Замок обвил плющ да вьюнок, он заполнился гомоном и смехом, а людей в нём будто становилось больше день ото дня. Они пасли хрипящих коров, точили оружие, собирали ягоды и пряли пряжу к зиме, которая близилась с каждым днём. Они пели, танцевали, извергали наружу нутро. В Буревестнике кипели жизнь и смерть, как воды жёлтого моря, похожего на гусиный бульон. И небо, и воды, и даже сама земля стали жёлтыми и мутными, будто варились в одном чугунном котле. Однако осень так и не наступила, а время, кажется, повернулось вспять. Ги помнил, что снег в вольном крае выпадает ко второму осеннему месяцу, но вместо этого птицы застыли на ветвях, а деревья зацвели розовыми и красными цветами такой красоты, которую оборванец Ги никогда в своей жизни не видел. Он срывал маленькие нежные бутоны, а они гнили в его руках снова и снова, и эта гниль застревала у него под ногтями и въедалась в подушечки пальцев.       Магия разъедала всё, к чему прикасалась, но страшнее было то, что она собой порождала. Когда Ги поднимал глаза на потолок в своих покоях, он видел лица, не похожие на человеческие. Когда он начинал узнавать в них людей, которых когда-то видел, то его рвало прямо на перины, на которых он лежал. Все они были будто сшиты с мордами животных и перемешаны до кровавой слизи. Ги видел мать, от которой ничего не осталось. И даже в этом бреду она не звала его по имени, не целовала и не просила о прощении. Ги не видел её рук, лишь голову и туловище, что рожало очередной кусок мяса, но который после они вдвоём зарывали в землю. А потом женщина, некогда подарившая ему жизнь, становилась сукой, разрывшей могилки его братьев и сестёр, чтобы съесть их с голодухи. Ги видел существо с чертами того, каким он представлял своего отца. Неуловимо, подобно ряби в море. Тот рассыпался полчищами саранчи и жуков-землероев, когда Ги тянулся к его кудрявому рыжему волосу. Волны били песком о скалы, они смывали белых крабов, водоросли и прозрачных бескостных медуз. Те тонули в жёлтой солёной жиже, а раздутые мертвецы всплывали, как дохлая рыба, и качались на волнах. Соль на них блистала под круглым красным солнцем, их внутренности вытекали в воды, бурлили и пузырились вместе с морской пеной. Стояла жара, которой не бывает даже в середине короткого гаакского лета. Ги сходил с ума. Ги больше не смел говорить, что в нём течёт кровь древних царей. Они некогда восседали в замке, омываемом непокорным Велийским морем, в сердце ежевичных зарослей. Ги не знал их имён, кроме имени последнего, которого именовал своим папашей. Не знал их знамён, не знал их царственных жён, ни песен об их могуществе, ни насмешливых стишков об их неудачах. Он был здесь чужим, и ему хотелось бежать вон из жаркой, пьянствующей преисподней наружу, где есть что-то, кроме запаха разложения. Теперь смерть пахла сладко, как мёд с молоком и спелые ягоды жимолости да ежевики. Как губы Виллеры, которую он целовал в кровавой луже под её бёдрами. Как первые слова, когда она очнулась в его объятиях. — Я заберу тебя с собой.       О большем Ги и мечтать не мог. В ней текла кровь древних царей, что восседали в непреступном замке на шёлковых подушках, в креслах, обтянутых телячьей кожей. В сердце ежевичных зарослей. Виллера верила в солнце Раграта, беспечное и беззаботное, а души гаачар то ли съедали божки, жившие в ветвях, то ли они вешали их себе на шею и носили по земле. Ги не знал, что его ждёт после смерти, однако, если бы только была возможность остаться с ней, снять их кожу и перемешать кости так, чтобы никто не понял, где чьи. Он бы последовал с нею в Раграт и последовал бы в трущобы Заветного леса. Как скажет Виллера, лишь бы осталась с ним. Лишь бы звала его по имени, целовала и говорила о любви. Ги мечтал, что она подарит ему детей, не похожих на его братьев и сестёр, она родит ему мальчишек-близнецов темноволосых и кудрявых, с глазами ореховыми и большими, как у неё самой. Разве он не смел мечтать о ней? Виллера была пуста, далека и невозможна. Она была жива, и цело было её тело, да гибкие длинные кости, не перемолоты в муку.       Замок полон разных людей, демонов и скверных созданий. В Буревестнике ещё живы девицы, которых в день штурма Ги брал силой одну за другой. Имин, Харва Тощий и Чародей — они сновали рядом день и ночь, однако в них не было ничего. Ги казалось, что все нынешние жители Буревестника выпиты до дна.       Закат золотил шпили жёлтого замка, волны точили утесы, расцветали цветы сциллы и примулы, сохли и летели по ветру. Ги отдыхал в тени раскидистого столетнего вяза в саду с шершнями и голубыми стрекозами. Он закрывал глаза и желал не видеть ничего вокруг, однако память его напоминала о Чародее, что при нём изверг демонов наружу. Теффорд Вальд наточил меч для его головы, и всем в его войске было знакомо это имя. Когда лорд придёт сюда, то не оставит камня на камне за честь своего короля. Ги казнил Реггольда Годелота, он казнил обоих его сыновей и выколол им глаза, большие и ореховые, как у Виллеры. Ги убил царицу Ахалу, которую однажды Реггольд взял в жёны, как военный трофей. Ги держал Виллеру в плену и мечтал о ней. Участь его была безнадёжна, если бы не демоническая рать, вылезшая из колдуна. Ги нужен ему, Чародею нужны война и победитель, а магии нужна плоть, на которой она осядет. У Теффорда Вальда были конница, лучники и пехота. Лучшие копья из молодого гибкого ясеня и мечи из дорогой стали. Кони могучие и послушные, под чьими копытами ломались кости. Его обученная армия, которая прошла настоящие войны.       У Ги были демоны и чудовища, бродячие трупы животных, певчие птицы в ветвях столетнего вяза, развратные пьяницы замка и старый фальшион, который подплавился в пожаре во время штурма. А ещё сокровища, щиты и копья, мечи, лук и стрелы, которые были ему не по силам. — Отдыхаете, о, Властитель наш? Тень закрыла собой закатное марево жёлтого неба. Кто-то посмел заговорить с ним. Тень присела к Ги под столетний вяз, и, разомкнув глаза, Ги увидел мальчика его годов. Тот был с широкой переносицей, с мелким лбом и двумя шишками на нём, курчавым и темноволосым, с юношескими угрями на шее, которые виднелись из-под заношенной хлопковой камизы. Его голос, однако, был звонок и певуч, как у молодого актёра с торговых улиц, как у домашних певцов, которые живут в господских домах. Они принимали Ги, когда тот шёл на Буревестник, и он не забыл их милости. Он не забыл. Эти люди создали его, короновали, прославили и вооружили, а ещё заточили в бесконечных страданиях, в жарких и пьяных ежевичных зарослях, омываемых Велийским морем. — Как тебя зовут? Ги не двинулся с места, только заслонил рукой глаза, чтобы закатное солнце не било своим ярким светом. — Моё имя Вал, я пасу коров, овец и свиней, а ночами я пою песни о вашем подвиге. — Кому ты их поёшь? Девицам за стеной? — Они безобразны, мой господин, я пою своим свиньям, когда они отходят ко сну. — Только свиньи этих песен и достойны, — Ги брезгливо сморщил нос и положил кисти рук себе на согнутые колени. — Так твои свиньи живы или мертвы? Вал рассмеялся, заливисто и честно, его голос тёк, как горный ручей, в уши несчастного царя: — Конечно же они живы, стал бы я петь мёртвым свиньям? Да даже коровам и овцам, всё равно бы не стал! Зачем петь мертвецам, если вечером их подают к столу? — Ты ел их? Глаза Ги застыли и превратились в замёрзшую воду. Мальчишка говорил о хрипящей гнили, которая бродила по замку. — Едал. Вы тоже, светлейший. И весь Буревестник ел моих свиней и коров, а овец остригли и валяют нити на зиму. — Зима близка, а на вкус, как лето. — Сейчас лето, светлейший, иначе и быть не может. — Лето кончилось, когда мы начали штурм. Тому минуло больше месяца. Ги сам себе казался потерянным, а улыбка свинопаса разжигала в нём ярость. — Сейчас лето, светлейший, — говорил Вал, кивая своей уродливой головой, а голос его тёк, как сладкий ручей, — иначе и быть не может... — Ты бы хотел быть царём? Забрать Буревестник, девиц и сокровища, моё золото, мои колесницы и копья из молодого ясеня, мечи, стрелы и мою армию, мои вина и тысячи дней счастья. Мне они больше не надобны, ни Буревестник, ни золото, ни колесницы, забирай их себе, и мне не нужно от тебя никакого другого дара. Избавь меня... Ги смотрел на мальчика, и тот, будто не слышал, что Ги ему говорил. — Иначе и быть не может, мой повелитель, лето только началось, иначе и быть не может...       Закипал закат в небе, похожем на гусиный бульон. Птицы щебетали в ветвях, над ними летали стрекозы, пчёлы и шершни опыляли розовые и красные цветы неземной красоты. Ги бросил последний взгляд на мальчишку рядом с ним, вскочил и бросился прочь, зло сплюнув под его мягкие кожаные башмаки. Угри на шее Вала разрослись и стали ртами, которые безвучно запели. Его кости затанцевали и щёлкнули острые зубы, будто иглы.

***

      Ги, как однажды обещал, забрал Виллеру наверх, к солнечному свету и сладкому вину. Он запер её в покоях, которые когда-то ей принадлежали. Ги велел отмыть леди от корки грязи и крови, надушить её южными маслами и расчесать колтуны на её длинных вьющихся волосах. Он целовал её в жалком подвале среди плесневелых бочек и их кислых вин, которые сам не пил. Лишь приходил к Виллере, лишь слушал нежный голос и хотел мечтать о ней. Ги желал её целовать, желал подарить ей своих детей. И однажды, будь проклята его гнусная душа, не знавшая покоя, он хотел ей покаяться. Виллера снова сидела за стеной, но теперь маленькая леди была так же красива, как тогда, когда он однажды её увидел, стоящую на коленках сзади своей царственной матери. Ги всадил царице Ахале в глаз свой тупой проржавевший клинок и смотрел, как она умирает. Виллера кинулась на её тело, она целовала свою мать, ласкала её и молила палачей о помощи. Потом же просила о милости, дабы похоронили её мать, как царицу. Её братьям и отцу отрубили головы и отправили к южному королю. Тела их истерзаны вилами и вороньём, насажены на пики стен. А мать... Её нежную мать бросили в море, ту глодали рыбы и чайки, а потом труп снова прибило к берегу, и на вздутом теле расцвела примула. В конце концов, никого не похоронили, как положено.       А Виллера, прекрасная юная дева с глазами большими, цветом, как жареный каштан, плакала день и ночь. Она скорбела по себе, по семье, по замку, некогда принадлежавшему ей, по служанками и конюхам, псарям, по храбрым доблестным рыцарям, которые носили багровые плащи. По иоратской хоругви и солнцам на чёрном поле. — Они мертвы, маленькая леди, а мы с тобой всё ещё на этой бренной земле. Непонятно, кому из нас хуже. Ги сидел у неё под дверью и смотрел сквозь щель, которую сам и вырезал. — Гаачары верят, что лесные божки съедают души, и так растёт Заветный Лес, в центре которого стоит огромное дерево с листьями из костей. Когда корни его иссохнут, тогда мир сгинет, а может, однажды родится вновь, и даже в тёмной кровавой реке пробьётся его росток. Я обещал рассказать тебе сказки, но правда в том, что они страшнее всякого кошмара. Лучше послушай о гибели мира, она неизбежна. Это даёт мне мгновение спокойствия. Милая Виллера, я сотни раз отказывал вашему Небу и творил зло. Меня давно некому прощать. Однако я хотел бы тебе доверить свою тяжёлую правду: я пытался их спасти. Всех, кого знал, чтобы они больше не тонули в нищете... Милая Виллера, известно ли тебе, что сейчас весь мой мир носит твоё имя? — Ты чудовище. —Голос Виллеры скрипел и срывался, будто она была старухой. «Я знаю», — подумал Ги, он им и был. — Кого ты спас? Скажи мне, кого ты спас! Весь твой замок издох, они мертвы, они лезут ко мне в окна, когда солнце заходит. Ты безумец, самый настоящий глупец, который однажды расплатится. Тебе, о Великий Владыка, придётся воздать мне всё сполна. Скоро ты пожалеешь, что пришёл сюда... — голос Виллеры был глух и спокоен, будто она не проклинала его. — В самом центре мира стоит дерево, на котором нет листьев. Вместо почек лезут кости, а корни пьют кровавую реку. Так говорила мне моя мать. Ты знал, что она была рождена твоей царевной, ты знал, что она пленница и никогда не любила моего отца. Ты называл её единокровной сестрой, но убил её, а меня, полукровку, оставил себе. Я жду, когда сгинет этот мир, а Божье Древо выпьет всю кровавую воду. Лишь бы зла больше не было. Лишь бы никогда, слышишь? Никогда не слышать твой голос. Это подарит мне не только спокойствие, но и вечную жизнь.

***

      Когда солнце закатилось, Ги вошёл в свои покои, в нём ещё теплилось горе после разговора с Виллерой. Он опять не знал, что же ей ответить, и оставил её одну задыхаться в одиночестве.       В пламени свечей и свете полумесяца он увидел изящную тень, похожую на женский идол. На перине лежала дева, красивая, как рассвет: пухлогрудая, с кожей цвета парного молока и длинными золотыми волосами, что были на ней, как одежда. Она протерла свои небольшие глаза и раздвинула широкие упитанные бёдра, показывая щель между ног. — Я ждала вас, повелитель, извольте услужить вам, — она погладила плечи и свои груди, оттягивая крупные розовые соски. Они встали и покраснели. — Кто тебя послал? — Ги вновь почувствовал себя обманутым. — Говори! Имин? Это Имин сказал тебе идти ко мне?! Или принёс тебя на плече сюда, да уложил в мою постель? — Мне холодно, мой господин, молю, согрей меня, — в огне свечей и факелов мерцали волоски на её мягком животе, которые спускались от пупка к её лону, густо покрытому более жёстким и тёмным волосом. — Здесь жарко, как в преисподней. — Ги не поверил ей. — Ты знаешь, что такое преисподняя?       Он сел на своё ложе, у её раздвинутых ног, и устремил глаза на плавные линии плеч и крепкие кости. Девица прильнула к нему, привстала на коленках и посмотрела в лицо Ги своими маленькими чёрными глазами. Она положила его руку себе на щеку, и ладони Ги коснулся нежный пушок и мягкость её кожи. — Я верю в ласковое солнце Раграта, а тому, кому нет покоя, суждено бурлить в пучине, мой господин, — Ги гладил деву по щеке, пока та продолжала говорить, — но здесь простолюдины не верят в счастье после смерти и не верят в перерождение. Когда жизнь кончится, их души наденут на себя боги того клочка земли, на котором они издохли.       Ги, поглаживая её, положил пальцы деве в рот и потёр большим её язык, так что выделилась слюна. Она покорно открыла рот шире, и соски её снова набухли. — Как ты попала сюда? Кто тебя привёл? — Жажда увидеть вас, мой царь, только и всего! — Красавица положила свои руки Ги на бёдра и стала растирать его мышцы. — Я так желаю вас и мечтаю услужить! Мужчины, что были со мной, оставались довольны! — Ты красива и послушна, — Ги наклонился к её лицу и поцеловал. Она лизала его под языком и кусала губы, сладко стонала, когда Ги взял в руки её молодые груди, горячие и полные крови.       Красавица лгала ему, чтобы соблазнить. Никто не желал бы его и не мечтал услужить. Но в эти мгновения Ги решил, что одарит её всем золотом, которое та только попросит. Он пожелал её, и дева под ним была умела, как постельная рабыня.       Ги вжался во влагу меж её бёдрами, она тянула его внутрь. Манила и поглощала его нижнее естество. Она дарила поцелуи и умоляла его о жизни, обвивала его тело своими лодыжками и розовыми стопами, она наматывала его волосы себе на пальцы и тянула его за них, чтоб облизать его язык. И в ту минуту он желал только её, влажную и податливую, которая изгибалась под ним и тянулась навстречу его толчкам. Вздыхала, плакала и заливалась смехом, погрязшая в его грязи. Ги целовал её в ответ и больше не мечтал о Виллере, холодной и невозможной, как долгожданный покой. Эта покорная, мягкая и тёплая.       Девица выгнулась дугой и громко закричала, она сжала Ги кулаками, и объятия её такой силы, что были похожи на стальные тиски. И в темноте, среди стонов и вздохов, наконец, жалобно треснула кость, не выдержав её крепких объятий. Ги был в ней и готов был подарить своих братьев и сестёр, которых он зародил бы внутри её чрева. — Мама, — не выдержав натиска, он закончил в девицу под собой. Полумесяц становился всё ярче. Ночь была ясной и бархатной, лишь ласково дул морской ветер и приносил с собой запах соли. А девушка под ним поникла, потом ослабла, а потом окоченела, и Ги уже не смог выйти из неё. За считанные мгновения она начала гнить, покрылась пятнами, из её ноздрей, рта и нижних губ вышли жёлтые пузыри и смешались с гноем и его семенем. Дева зеленела и плавилась, как свеча, а в её глубинах заплакали и завизжали хвостатые недоноски. Они толкались наружу из её чрева, пока она разлагалась под телом Ги. Он пытался удержать её в своих руках, и вновь женщина под ним умирала, но он больше не душил ту среди осенних листьев. Ги прильнул к её опавшей груди и стал сосать соски, как в детстве, когда он ещё был младенцем. Лица молодой красавицы уже не узнать, кости её пальцев скрипели на его спине, потираясь друг о друга. Пока он неистово лизал и сосал грудь, которая сгнивала, а вместо молока пузырилась сукровица.       Ги обезумел. Он терзал безмолвное беспощадное мёртвое тело, пока от него не осталось мокрого пятна с собачьим скелетом в центре. А внутри него, среди острых белых костей, свернулись мёртвые щенки. Лицо Ги перекосило от ужаса и отвращения, он осознал, что делал здесь, он понял, чем это было. Его снова вырвало на перины, а за окном страшные человеческие птицы бились в деревянные ставни. — Пусти нас, пусти нас, человек! — их голоса похожи на скрежет и на звуки когтей по мягкому дереву. — Пусти меня, мой царь... Ну, ей-богу, пусти, мой царь... Среди скрежета и воплей Ги услышал голос Харвы Тощего и его гоготание: « Он боится нас! Ха-ха-ха, он нас боится! Нас боится, но трахнул эту проклятую суку! Она с месяц, как падаль! А нас! А нас! Ха-ха-ха, нас он боится!» Они скребли когтями ставни и рвались внутрь. — Пусти! Пусти нас к свету, человек!       Хлопали их рваные крылья, и когти царапали дерево да жёлтый камень. — Выгляни в окно! Выгляни в окно! И пусти нас, пусти нас к свету! Ха-ха-ха, колдуны сызнова ткут свои змеиные песни, посмотри наружу и убедись, пусти нас к свету! Пусти к огню!       Снова танцевали стены, горло Ги разошлось слоями надвое от крика и мольбы замолчать. Он снова слышал певучий голос свинопаса Вала, гоготание Харвы Тощего и смех Имина, того Имина, который кормил его хлебом, когда Ги ушёл из дома. Ги закрыл глаза, зажал уши руками, и, наконец, он понял, о чём говорила Виллера этим вечером. Конечно... Конечно, уже много дней все обитатели его замка давно были мертвы. Их души забрали боги, а тела поглотила магия.