Кукла

После того разговора на озере что-то изменилось. Воздух между ними стал другим — тягучим, звенящим, полным недосказанности. В тот вечер, когда они вернулись домой — Кристина в приёмную семью Ракитиных, а Глеб к себе, через два участка, — оба не могли найти себе места. Кристина ловила себя на том, что думает о Глебе в самые неожиданные моменты: когда чистила зубы по утрам, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале, и вместо собственных глаз видела его серо-голубые; когда переворачивала страницы нотной тетради, и нотный стан вдруг расплывался перед глазами, потому что мыслями она была далеко; когда засыпала, уткнувшись носом в подушку, и в темноте всплывала его улыбка — чуть кривая, с ямочкой на левой щеке, та самая, которой он подмигнул ей на прощание. Она ловила себя на том, что улыбается в пустоту, и тут же пугалась этой улыбки. С ней такого раньше не случалось. В детдоме она привыкла, что симпатии ничем хорошим не заканчиваются — зависть, толчки в спину, тёмный чулан. Но здесь было по-другому. Здесь был Глеб. Глеб тоже места себе не находил. Он забил на тусовки с друзьями, отмазываясь от Артёма какими-то нелепыми причинами: «болит голова», «надо уроки делать», хотя уроки он никогда не делал вовремя и уж точно не стал бы начинать в разгар лета. Он пропадал в своей комнате, бесцельно листая ленту в телефоне, и всё время смотрел в окно — на дом Ракитиных, который стоял через два участка от их особняка. Глеб Голубин, сын партнёра отца Кристины по бизнесу, вырос в этом же посёлке и знал каждый куст, каждую тропинку. Но теперь всё изменилось. Теперь в этом пейзаже появилась точка притяжения — качели в саду Ракитиных. Он видел, как Кристина иногда выходит в сад, садится на эти качели и читает книгу, закусив губу от усердия. Она была такой сосредоточенной, такой красивой в этой своей детской серьёзности, что у Глеба перехватывало дыхание. Один раз она подняла голову, потянулась, разминая шею после долгого чтения, и встретилась с ним взглядом. Он дёрнулся, отдёрнул штору, но было поздно — она заметила. Она улыбнулась — робко, вопросительно, словно проверяя, не показалось ли ей. И в этот момент Глеб понял окончательно и бесповоротно: он пропал. И назад дороги нет. Прошло два дня. Два дня, в течение которых Глеб провалялся полночи, переписывая в черновиках одно и то же. Он то набирал длинные признания, то стирал их, то оставлял короткое «привет» и снова стирал. В конце концов он решился. Он набрал её номер, который узнал у Егора под предлогом «надо по школьному проекту спросить». Егор тогда подозрительно прищурился, но номер дал, буркнув что-то про то, что «она девочка занятая, музыка, конкурсы, не дёргай её по пустякам». Глеб врал тогда легко, а сейчас пальцы дрожали над экраном так, что попадать по буквам было трудно. Он написал коротко, чтобы не спугнуть: «Привет. Это Глеб. Ты не спишь?» И замер, глядя, как три точки пульсируют в ответ. Секунды тянулись бесконечно. Она не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок, разрисованный светящимися звёздами — мама Ракитина когда-то наклеила их, чтобы Кристина не боялась засыпать в новом доме. Прошло уже несколько лет, а звёзды всё ещё светились по ночам, напоминая ей, что она в безопасности. Она думала о Глебе, о том, как он смотрел на неё на озере, как подмигнул, уходя. Телефон завибрировал, и сердце ухнуло куда-то вниз, в самый живот. «Привет. Не сплю.» Он писал медленно, мучительно долго — казалось, прошла вечность, прежде чем пришло следующее сообщение. Она уже начала бояться, что он передумал, что это какая-то глупая шутка, но экран снова засветился: «Я всё думаю про тот день на озере. Про то, что ты сказала. Про брата. Я хотел спросить... ты не хочешь как-нибудь встретиться? Без него? Просто погулять?» Она перечитала сообщение раз пять. Пальцы дрожали, и экран прыгал перед глазами. Она закусила губу, чтобы не засмеяться в голос — от счастья, от страха, от неожиданности. В комнате было тихо, только звёзды на потолке мерцали зелёным. «Хочу. А где?» «Давай завтра вечером? В семь у входа в парк. Там кафе есть, мороженое вкусное. Я угощаю.» «Договорились.» Она отложила телефон и уставилась в потолок. Звёзды мерцали, подмигивали. Ей было почти семнадцать, и завтра у неё первое в жизни свидание. Она улыбнулась в темноте и почувствовала, как счастье распирает грудь изнутри. Она не спала всю ночь. Перебирала вещи, вытаскивала из шкафа одно платье за другим, прикладывала к себе, смотрела в зеркало и морщилась. То слишком нарядное, как на выпускной, то слишком простое, как для похода в магазин, то дурацкое, то некрасивое. В конце концов, уже под утро, когда за окном начал светать, она остановилась на лёгком белом платье в мелкий цветочек — оно висело в шкафу с прошлого лета, мама купила спонтанно, а Кристина всё стеснялась его надеть, казалось, что оно слишком открытое, слишком красивое для неё. Сейчас оно казалось идеальным. Утром она спустилась к завтраку, стараясь выглядеть обычно, но Егор, намазывающий масло на тост, сразу подозрительно на неё посмотрел. — Чего светишься? — спросил он с набитым ртом. — Выиграла что-то? — Ничего, — Кристина постаралась сделать лицо максимально безразличным, но щёки предательски горели. — Я сегодня к подружке пойду вечером. — К какой подружке? — Егор прищурился, откладывая тост. — У тебя же нет подружек. Ты всегда с нами, с пацанами, или дома сидишь. — Ну, есть одна, — Кристина отвела взгляд, уставившись в тарелку с кашей. — Из музыкальной школы. Мы вместе играем. Она... она новенькая, мы подружились. Егор хмыкнул, но допытываться не стал. Родители уже уехали по делам, и он чувствовал себя ответственным, но не хотел выглядеть слишком навязчивым братом. Кристина выдохнула. Она врать не умела, но сегодня врала легко — от волнения, от предвкушения. Ровно в семь она стояла у входа в парк. Старые липы шумели листвой, где-то играла музыка из уличного динамика, пахло жареными орешками из ларька и скошенной травой. Сердце колотилось как бешеное, пульс отдавал в висках. Она одёргивала платье, поправляла волосы, снова одёргивала платье. На ней были босоножки на небольшом каблуке — она купила их тайком, откладывая карманные деньги, и ещё ни разу не надевала. Каблук был непривычным, ноги слегка подкашивались, идти было страшно, но она чувствовала себя взрослой. Прохожие оборачивались? Ей казалось, что все на неё смотрят и всё понимают. Какая же она дура, что надела это платье. А вдруг он не придёт? А вдруг это была шутка? Глеб появился из-за поворота ровно в семь. Он выскочил так, будто стоял за углом и ждал сигнала. Он был в светлых джинсах и белой футболке, в руках держал букет ромашек — смешной, немного нелепый, из тех, что продают бабушки у метро, но такой трогательный, что у Кристины защипало в носу. Он явно волновался: уши горели красным, и он то и дело поправлял чёлку, которая и так лежала идеально. — Привет, — выдохнул он, подходя. Остановился в шаге от неё, будто боялся подойти ближе, нарушить что-то хрупкое. — Это тебе. — Протянул цветы, и рука у него чуть дрожала. Кристина взяла букет и уткнулась в него носом, пряча смущение. Ромашки пахли травой, летом и почему-то мёдом — или ей только казалось от волнения. — Спасибо, — сказала она в цветы, поднимая на него глаза. — Они красивые. — Ты красивее, — выпалил Глеб и тут же покраснел ещё сильнее, до корней волос. — Пойдём? — он указал вглубь парка, чтобы скрыть смущение и заодно дать ей возможность идти, а не стоять столбом. Они шли по аллее, усыпанной первыми жёлтыми листьями — август уже вступал в свои права, и кое-где деревья начинали желтеть раньше времени. Солнце садилось, свет был мягким, золотистым, пробивался сквозь листву и ложился на дорожку тёплыми пятнами. Они молчали. Молчание было не тягостным, а каким-то уютным, наполненным. Иногда их руки случайно соприкасались, и оба вздрагивали, но не отстранялись. Кристина чувствовала, как от этих случайных касаний по коже бегут мурашки, и боялась, что он заметит, как она дрожит. В кафе «Мороженое» было немноголюдно — будний вечер, да и август уже не сезон. Они взяли по шарику (ей — фисташковое, ему — шоколадное) и сели у окна, за маленький столик, покрытый клетчатой скатертью. Кристина с удивлением обнаружила, что совершенно не чувствует вкуса — только холод и сладость, но какой именно — непонятно. Все мысли были заняты им, его глазами, его улыбкой, тем, как он смотрит на неё. — Слушай, — начал Глеб, ковыряя ложкой в вазочке и не поднимая глаз. — А твой брат правда не знает, что ты здесь? — Правда. Я сказала, что к подружке. — Он меня убьёт, если узнает, — усмехнулся Глеб, но в голосе слышалась тревога. Он знал характер Егора. — Не убьёт. Мы же договорились, — Кристина старалась говорить уверенно, но в голосе не было уверенности. Она знала брата лучше. — Договорились, — повторил Глеб, и вдруг, перегнувшись через столик, быстро чмокнул её в щёку. Это вышло спонтанно, он сам испугался своей смелости. Кристина замерла. Щека запылала, как будто к ней приложили горячую грелку. Она подняла на него глаза — огромные, тёмно-синие, и в них плескалось удивление, растерянность и счастье одновременно. — Ты чего? — прошептала она. — Не знаю, — честно признался Глеб. Он смотрел на неё и, кажется, сам удивлялся своей смелости. — Просто захотелось. Ты очень красивая, Крис. Я, наверное, влюбился. Ещё тогда, когда увидел тебя в саду с лопаткой. Ты ковырялась в клумбе, пересаживала что-то, и на носу у тебя была земля. И я подумал: «Вот она». Кристина рассмеялась — звонко, искренне, откинув голову назад. Смех вышел громким, на всё кафе, и она тут же прикрыла рот ладошкой, испуганно оглядываясь на других посетителей. — У меня была земля на носу? И ты влюбился? — Ага. — Глеб улыбался, глядя на неё. — Дурак, да? — Нет, — она покачала головой, и вдруг, сама не ожидая от себя такой смелости, подалась вперёд и поцеловала его в губы. Быстро, робко, едва коснувшись. Это был первый в её жизни настоящий поцелуй. Губы у Глеба пахли шоколадом и были мягкими. Он опешил на секунду, замер, а потом улыбнулся во весь рот, и у него даже глаза засветились. — Теперь я точно пропал, — сказал он. Они вышли из кафе, когда уже стемнело. Фонари в парке зажглись, разливая мягкий жёлтый свет. Глеб взял её за руку, и на этот раз она не дрожала. Ей было спокойно. Так началось их лето, которое они запомнят на всю жизнь. Следующие две недели пролетели как один долгий, счастливый день. Они встречались тайком, и в этой тайне было особое, пьянящее счастье — когда нужно прятаться, оглядываться, переписываться шифровками и придумывать нелепые отмазки. Днём, когда родители были на работе, а Егор уезжал к друзьям или в спортзал, они сидели в беседке во дворе Ракитиных, спрятавшись за кустами жимолости. Кристина приносила лимонад и печенье, Глеб — гитару, на которой почти не умел играть, но очень старался произвести впечатление. У него получалось плохо, но Кристина всё равно слушала с восторгом, потому что это было для неё. Вечерами они бродили по парку, держась за руки и вздрагивая от каждого шороха — не идёт ли кто знакомый. Один раз Глеб привёл её в заброшенный кинотеатр на окраине — старое здание с заколоченными окнами и вывеской «Космос», которая давно проржавела и висела криво. Чёрный ход был открыт, внутри пахло пылью, сыростью, старой краской и приключениями. Они сидели на сцене, свесив ноги в зрительный зал, где вместо кресел остались только груды мусора и битого кирпича. Глеб рассказывал ей о себе. — Понимаешь, — говорил он, кидая камешки в темноту, целясь в воображаемые цели. — Я не хочу, чтобы меня ценили за тачку, которую папа купит. Или за фамилию. Голубины — известная фамилия в наших кругах, но я не хочу быть просто «сыном Голубина». Я хочу сам чего-то добиться. Может, в универ поступлю на бюджет, чтобы доказать, что я не просто мажор. — Ты и так не мажор, — Кристина клала голову ему на плечо, чувствуя тепло его тела даже через одежду. — Ты хороший. Ты другой. — А твои родители? — спрашивал он, поворачиваясь к ней. — Ракитины? Они как? Ты с ними счастлива? — Они замечательные, — Кристина улыбалась, но в улыбке была лёгкая грусть, тень прошлого. — Мама всегда меня обнимает, просто так, без повода. Представляешь? Подойдёт и обнимет, ни с того ни с сего. Папа строгий, но справедливый. Я им так благодарна. Иногда просыпаюсь ночью и боюсь, что это сон. Что я снова в том доме, в чулане, и сейчас откроются двери и... — Не сон, — Глеб обнимал её крепче, прижимая к себе, словно пытаясь защитить от этих воспоминаний. — Теперь у тебя есть я. Я всегда буду рядом. В такие моменты Кристина верила, что так и будет. Он рассказывал ей про свои комплексы — про то, как стесняется своего богатства, как ненавидит, когда друзья заискивают перед ним, когда девушки вешаются на шею, узнав фамилию. Как хочет доказать отцу, что он не просто продолжение бизнеса, а личность со своими талантами. Кристина слушала и удивлялась — она всегда думала, что таким, как Глеб, живётся легко, что у них нет проблем. Оказывается, проблемы есть у всех, просто они разные. Она тоже рассказывала. Про детдом, про Алису, которая сделала её жизнь невыносимой, про чулан, в котором она провела столько часов, про то, как мечтала о семье, о маме, которая обнимет просто так. Про музыку — единственное, что спасало в самые тяжёлые моменты, когда хотелось провалиться сквозь землю. Глеб слушал, не перебивая, и в глазах у него было что-то такое, от чего Кристине хотелось плакать и смеяться одновременно. — Ты сильная, — сказал он однажды, когда она закончила очередной рассказ. — Сильнее всех нас, вместе взятых. Я бы там не выжил. — Нет, — она мотала головой. — Я просто научилась выживать. По-другому не умела. — Это и есть сила, — настаивал он. — Настоящая. Егору Ракитину было нелегко. Каждый раз, когда он видел, как Глеб обнимает Кристину, как она светится рядом с ним, внутри что-то сжималось. Она была его сестрой, его ответственностью, той, кого он обещал родителям беречь. Но он видел, как она меняется — перестаёт вздрагивать от громких звуков, чаще улыбается, даже смеётся иногда, по-настоящему, а не из вежливости. И понимал, что не имеет права стоять между ними. Однажды вечером, когда Глеб уже ушёл, Егор застал Кристину на кухне. Она пила чай, глядя в окно, и улыбалась своим мыслям. — Крис, — позвал он, садясь напротив. — Надо поговорить. Она напряглась, сразу насторожилась — старая привычка, от которой не могла избавиться. — О чём? — О Глебе. — Егор вздохнул, собираясь с мыслями. — Я вижу, как ты на него смотришь. И как он на тебя. Это... это серьёзно? Кристина покраснела, но глаз не отвела. — Да. Серьёзно. — Ты уверена? — Егор смотрел на неё внимательно, изучающе. — Он, конечно, наш, свой, но всё же... ты не торопишься? Вы знакомы всего ничего. — Егор, — Кристина поставила кружку и взяла его за руку. — Всю жизнь я только и делала, что боялась. Боялась, что меня обидят, что прогонят, что не примут. А с ним я не боюсь. Впервые в жизни. Ты можешь это понять? Егор молчал долго. Потом кивнул. — Могу. — Он сжал её руку в ответ. — Ладно. Живите. Но если что — я его из-под земли достану. Понял? — Поняла, — улыбнулась Кристина. — Спасибо, брат. С того дня Егор перестал напрягаться, когда видел их вместе. Он даже начал оставлять их вдвоём, уходя к друзьям, и иногда подкалывал Глеба, но без злости, по-дружески. А однажды, когда Глеб пришёл к ним, Егор похлопал его по плечу и сказал: — Смотри за ней. Она у нас одна. — Присмотрю, — серьёзно ответил Глеб. — Обещаю. Кристина видела, как брат меняется, и в груди у неё разливалось тепло. У неё есть семья, есть брат, есть любимый. Всё, как она мечтала в том холодном чулане. В середине августа Егор позвал Глеба и Кристину на тусовку к своим друзьям. Место было пафосное — крыша одного из небоскрёбов в Москве-Сити, откуда открывался вид на весь город. Стекла горели огнями, внизу шумела ночная Москва, играла модная музыка, и вокруг ходили красивые, уверенные в себе люди. Кристина таких мест не любила — слишком много взглядов, слишком много чужого внимания. Она держалась за Глеба, как за спасательный круг, и он чувствовал это — обнимал её за талию, уводил от слишком навязчивых взглядов, шутил, чтобы она расслабилась. Она пыталась, но напряжение не отпускало. — Всё хорошо, — шептал он ей на ухо. — Ты здесь самая красивая. Просто не обращай внимания. — Я здесь самая неуверенная, — шептала она в ответ. — Слишком много людей. В какой-то момент, когда Глеб отошёл за напитками к бару, Кристина осталась одна у стеклянного ограждения, глядя на огни внизу. Она залюбовалась видом — Москва с высоты была прекрасна, огни переливались, текли реками по трассам, — и не заметила, как кто-то подошёл сзади. — Красиво, правда? — раздался голос совсем рядом. Она обернулась. Рядом стоял парень в красных круглых очках, со светлыми волосами, аккуратно уложенными, и странной, цепкой улыбкой. Он смотрел на неё в упор, и от этого взгляда Кристине стало не по себе — холодок пробежал по спине. — Да, очень, — ответила она вежливо и сделала шаг в сторону, увеличивая расстояние. — Ты не местная, — сказал он утвердительно, без вопросительной интонации, будто констатировал факт. — Я тебя раньше здесь не видел. — Я с Глебом, — сказала Кристина, надеясь, что имя Глеба прозвучит как защита. — С Глебом Голубиным. — А, Голубин, — парень усмехнулся, и в усмешке было что-то... оценивающее. — Хороший парень. Перспективный. А я Марк. — Он протянул руку, и Кристине пришлось её пожать — не ответить было бы невежливо. Ладонь у него была холодной и сухой. — Кристина, — представилась она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Кристина Ракитина. — Ракитина, — повторил он, пробуя фамилию на вкус. — Дочь того самого Ракитина? Партнёра Голубина-старшего? — Приёмная дочь, — поправила Кристина. Ей всегда было важно уточнять, чтобы потом не было неловкости. — Ещё интереснее, — Марк улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего Кристине захотелось отойти ещё дальше. — Красивое имя. Кристина. Подходит тебе. В этот момент вернулся Глеб с двумя бокалами. Увидев, с кем разговаривает Кристина, он на секунду напрягся, но быстро взял себя в руки. Подошёл, встал рядом, положил руку ей на талию — собственнический жест, который Кристина неожиданно для себя оценила. — Марк, — сказал он ровным тоном. — Не ожидал тебя здесь увидеть. — Глеб, — кивнул Марк, переводя взгляд на него. — Девушку свою не уберегаешь? А вдруг украдут? — Он снова усмехнулся. — Не шути так, — Глеб улыбнулся, но улыбка вышла натянутой, неестественной. Он взял Кристину за руку и притянул к себе. — Мы пойдём, ладно? Увидимся. Марк пожал плечами и отвернулся к виду на город, делая глоток из своего бокала. — Кто это? — спросила Кристина, когда они отошли достаточно далеко. Глеб всё ещё сжимал её руку. — Марк, — Глеб поморщился, оглянулся назад. — Странный тип. Тусуется с ребятами из старшей компании. Егор его знает, кажется, по каким-то общим делам. Он... в общем, держись от него подальше, ладно? Не общайся. — Почему? — Кристина посмотрела на него с удивлением. — Он вроде нормальный. — Не знаю, — честно признался Глеб. — Чуйка у меня на таких. Что-то в нём не так. Слишком правильный, слишком гладкий. Как будто маска. И взгляд... липкий. Ты не заметила? Кристина промолчала, но тот взгляд — цепкий, раздевающий, — она запомнила. И имя запомнила. Марк. Через несколько дней они снова поехали на озеро — всей компанией, как в первый раз. Теперь Кристина чувствовала себя увереннее: Глеб был рядом, и она знала, что он её не бросит. Они купались, дурачились, Глеб учил её плавать по-настоящему, поддерживая под живот, и Кристина визжала, когда вода попадала в нос. Их компания расположилась на том же месте, под большим деревом. Артём (Депо) притащил новую колонку, играла модная музыка, девушки загорали, парни периодически убегали купаться и возвращались с пивом. В какой-то момент к их компании подошёл Егор, и с ним был... Марк. — Ребят, знакомьтесь, — сказал Егор, подходя. — Это Марк. Мы с ним пересекались пару раз на общих темах. Он теперь с нами тусить будет, если вы не против. Марк окинул компанию взглядом, задержался на Кристине на секунду дольше, чем на остальных, и улыбнулся — той самой гладкой улыбкой. — Рад познакомиться, — сказал он. — Я Марк. Глеб напрягся, Кристина почувствовала, как его рука на её талии сжалась сильнее. — Мы уже виделись, — тихо сказала Кристина, чтобы только Глеб услышал. — Помню, — так же тихо ответил он. — Держись рядом. Остаток дня Марк держался особняком, пил пиво, смотрел на закат. Иногда Кристина ловила на себе его взгляд — он тут же отводил глаза, но ощущение оставалось неприятное, липкое. Глеб старался её отвлекать, и у него получалось, но осадок остался. Когда они уезжали, Марк поймал Кристину у машины. — Пока, Кристина, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Увидимся ещё. — До свидания, — ответила она и поспешила к Глебу. — Что он хотел? — спросил Глеб, залезая в машину и заводя мотор. — Попрощался, — пожала плечами Кристина. — Сказал «увидимся». Глеб хмыкнул и ничего не сказал, но Кристина видела — ему это не понравилось. Она и сама не знала, почему этот простой взгляд и простые слова вызвали у неё дрожь. Через пару дней, когда Глеб уехал с отцом по делам в офис, Кристина застала Егора на кухне. Он пил кофе и смотрел что-то в телефоне, лениво листая ленту. — Егор, — позвала она, садясь напротив. — Ты этого Марка хорошо знаешь? Егор поднял глаза от телефона, нахмурился. — Марка? А что? Он к тебе приставал? — Нет, — быстро сказала Кристина. — Просто интересно. Глеб сказал, он странный. А ты с ним общаешься. Егор помолчал, отхлебнул кофе, поставил кружку на стол. — Странный — не то слово, — сказал он наконец. — Мы с ним пару раз пересекались в одной компании. Он... в общем, он не из наших, Крис. Он из другой среды. Там, где деньги другие и разговоры другие. И правила другие. Но он норм вроде, если не переходить дорогу. А что? Он как-то смотрел на тебя? — Смотрел, — призналась Кристина. — На озере. И на той тусовке на крыше. Неприятно так... липко. — Ты с ним не общайся, — посоветовал Егор, и голос его стал твёрже. — Если что — сразу мне говори. Или Глебу. Поняла? — Поняла. Егор кивнул и вернулся к телефону, но Кристина заметила, что он нахмурился ещё сильнее и даже не смотрит в экран. Она поняла, что разговор с братом о Марке ещё не закончен — просто Егор не хочет её пугать, но сам запомнил. Разговор с родителями прошёл на удивление гладко. Кристина боялась, что её приёмные мама и папа будут против — вдруг посчитают Глеба неподходящей партией? Слишком молоды, слишком серьёзно? Но они лишь переглянулись и улыбнулись, когда Кристина, краснея и заикаясь, объявила за ужином, что они с Глебом встречаются. — Глеб — хороший мальчик, — сказала мама, поглаживая Кристину по голове. — Мы с его родителями дружим давно, знаем его с пелёнок. Если вы будете счастливы — мы только за. Лишь бы ты была счастлива, дочка. Папа, серьёзный мужчина с сединой на висках и внимательными глазами, отложил газету и посмотрел на Глеба, который сидел рядом с Кристиной и старательно делал вид, что изучает узор на скатерти. — Смотри мне, — сказал папа своим низким голосом. — Она у нас одна такая. Мы её растили, любили. Обидишь — ответишь. Я с твоим отцом знаком много лет, но это тебя не спасёт. — Я понимаю, — ответил Глеб, глядя ему прямо в глаза. — Я не обижу. Честно. Я её люблю. Папа кивнул и вернулся к газете. Всё было решено. На следующий день Ракитины пригласили Голубиных на ужин. Сидели в большой гостиной, пили чай с малиновым вареньем, которое мама Кристины варила сама по старинному рецепту, обсуждали бизнес и детей. Отец Глеба, партнёр отца Кристины по нескольким проектам, довольно кивал, слушая, как дети сидят рядом, прижавшись друг к другу. — Это отличная партия, — сказал он, довольно улыбаясь. — И для бизнеса, и для души. Думаю, нам стоит обсудить совместные планы на будущее уже сейчас. Глеб при этих словах поморщился, но смолчал. Кристина сжала его руку под столом — она знала, как он не любит, когда их отношения обсуждают в деловом ключе, когда из их любви пытаются сделать выгодное предприятие. Потом они вышли в сад. Стемнело, зажглись фонарики, развешенные по деревьям, пахло жасмином и ночной прохладой. Где-то в траве стрекотали сверчки. — Слышал, что твой папа сказал? — тихо спросил Глеб, когда они сели на качели. — «Партия». Как будто мы лошади какие-то, которых сводят для улучшения породы. Или активы для слияния. — А ты не слушай, — Кристина прижалась к нему, кладя голову ему на плечо. — Мы-то знаем правду. Мы не для бизнеса вместе. Мы потому, что любим. Им этого не понять, они из другого поколения. — Знаем, — он поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос — яблочный шампунь и что-то своё, неуловимое, что принадлежало только ей. — Я тебя люблю, Крис. — И я тебя, Глеб. Очень. Качели тихо скрипели, и им казалось, что весь мир замер, чтобы не мешать их счастью. В конце августа у Глеба был день рождения. Ему исполнилось восемнадцать. Утром, едва рассвело, перед домом Голубиных остановился эвакуатор, с которого аккуратно сгрузили новенькую, блестящую Audi. Серебристая, с кожаным салоном, пахнущая новой машиной и несбыточной мечтой. На капоте красовался огромный бант. Глеб вышел на крыльцо в пижамных штанах и растянутой футболке с логотипом какой-то рок-группы, увидел машину и... смутился. Он знал, что это должно случиться — отец намекал уже несколько месяцев, — но всё равно чувствовал себя неловко. Слишком пафосно, слишком демонстративно. Друзья, которые уже подтянулись к дому (Артём, Егор, ещё несколько ребят), хлопали по плечу, свистели, поздравляли. Отец стоял на крыльце, довольно улыбаясь. А Глеб искал глазами Кристину. Она стояла чуть поодаль, у калитки, в лёгком сарафане, с цветами в руках, и смотрела на него с такой гордостью, такой любовью, что у него защипало в носу. Она не смотрела на машину — она смотрела на него. — Ну что, сын, — отец протянул ключи на фирменном брелоке. — Владей. Заслужил. Глеб взял ключи, повертел в руках. Потом подошёл к Кристине, взял её за руку и подвёл к машине. — Поехали кататься? — спросил он тихо, чтобы никто больше не слышал. — Прямо сейчас? — удивилась она, глядя на гостей, на накрытые столы в саду. — А гости? А торт? — Пусть подождут, — улыбнулся он. — Это мой день рождения. Я хочу провести его с тобой. Только мы вдвоём. Они сели в машину. Глеб включил зажигание, мотор заурчал довольно, мягко, по-кошачьи. Он выехал со двора под удивлённые возгласы гостей и помчался по пустым утренним улицам. Ветер врывался в открытые окна, трепал волосы Кристины, и она смеялась — счастливо, беззаботно, запрокинув голову. — Глеб, это так круто! — кричала она, перекрывая шум ветра. — Твоя машина! Мы едем! — Это всего лишь машина, — отвечал он, но улыбался. — Главное, что ты рядом. Они остановились у озера, где всё началось. Вышли, сели на пирсе, свесив ноги над тёмной водой. Солнце уже поднялось, но было ещё не жарко — идеальная утренняя свежесть. Вода была тёмной, гладкой, как зеркало, в ней отражались облака и их фигуры. Тишина нарушалась только криками чаек и плеском рыбы где-то вдалеке. — Знаешь, о чём я мечтаю? — спросила Кристина, глядя на воду. — О чём? — Чтобы мы всегда были вместе. Чтобы ты поступил в университет, и я следом за тобой, в тот же город. Чтобы пожениться когда-нибудь. Чтобы дети, дом, собака. Всё, как у нормальных людей. — Пожениться? — Глеб улыбнулся, поворачиваясь к ней. — Это серьёзное заявление. — А ты не хочешь? — Она посмотрела на него с тревогой, боясь услышать ответ. — Очень хочу, — он взял её лицо в ладони, гладя большими пальцами скулы. — Ты моя самая большая мечта, Крис. Всё остальное — просто вещи, просто металл, просто стёкла. А ты — это ты. И поцеловал её долгим, нежным поцелуем. Ночь окончательно отступила, солнце поднималось над озером, окрашивая воду в розовый и золотой, и им казалось, что впереди целая вечность. Через неделю после дня рождения Глеба Егор позвал его на встречу со старыми знакомыми. Глеб не хотел ехать — они с Кристиной планировали кино, а потом посидеть в беседке, — но Егор настоял: «Это важно, там разговор про летнюю практику, пригодится. Для резюме, для поступления. Идём, там свои». Место было пафосное — закрытый клуб в центре, куда пускали только по пропускам или по знакомству. Кристина осталась дома, пообещав ждать его и не ложиться спать. Глеб поехал один, надеясь быстро решить вопросы и вернуться к ней. В клубе было дымно, играла громкая музыка, по углам сидели люди, которых Глеб знал в основном в лицо — золотая молодёжь, тусовщики, дети богатых родителей. Егор был уже там, махнул рукой из вип-зоны. — Иди сюда, — крикнул он, перекрывая музыку. — Познакомлю кое с кем. Глеб подошёл и увидел Марка. Тот сидел в глубоком кожаном кресле, расслабленно откинувшись, с бокалом виски в руке. Увидев Глеба, он улыбнулся — той самой гладкой, неприятной улыбкой. — Глеб, — сказал он, протягивая руку, но не вставая. — Рад снова тебя видеть. А где твоя прекрасная спутница? Кристина, кажется? Ракитина? — Дома, — коротко ответил Глеб, пожимая руку. Рука у Марка была холодной и сухой, как в прошлый раз. — Она не любит такие места. — Понимаю, — кивнул Марк. — Она кажется... нежной. Ранимой. Таких нужно беречь. — Я берегу, — отрезал Глеб. В голосе прозвучала сталь. Егор, почувствовав напряжение, вмешался: — Ладно, парни, давайте по делу. Марк, ты говорил, у тебя есть контакты по стажировке. Рассказывай. Дальше говорили о делах, о практике, о возможностях, но Глеб краем глаза следил за Марком. Тот вроде бы вёл себя обычно, участвовал в разговоре, шутил, но что-то в нём было — какая-то скрытая угроза, которую Глеб не мог объяснить словами, но чувствовал кожей. Когда через пару часов они вышли из клуба на свежий воздух, Егор спросил: — Ты чего такой напряжённый всю дорогу? Расслабься, всё пучком. — Марк, — признался Глеб. — Не нравится он мне. Как он на Кристину смотрит. Спрашивает про неё. Егор помрачнел, нахмурился. — Я заметил. Ты с ней говорил? — Она сказала, что он на неё странно смотрел на озере. И на крыше, в тот раз. — На крыше? — Егор нахмурился ещё сильнее. — Когда? — Недели две назад, на той тусовке. Она с ним парой слов перекинулась. Он тогда ещё подошёл, когда я за напитками отошёл. Егор выругался сквозь зубы, но сдержался. — Ладно. Я с ним поговорю. Если надо будет — объясню, что она не для его игр. И вообще, пусть ищет себе других. — Спасибо, — Глеб выдохнул с облегчением. — Я просто... я не хочу, чтобы её кто-то трогал. Чтобы кто-то на неё так смотрел. — Я тоже, — Егор хлопнул его по плечу. — Мы вместе за неё. Запомни это. Мы — семья. Осень вступила в свои права незаметно. Листья пожелтели, утренний воздух стал холодным, пришлось доставать куртки и зонты. Началась учёба. Глеб пошёл в выпускной класс, Кристина — в предпоследний. Теперь они виделись каждый день иначе: после школы он ждал её у входа, прячась за колонной от учителей и строгих охранников, провожал домой, нёс её рюкзак. Иногда забегал в гости, когда родителей не было, и они делали вид, что учатся. На самом деле они учились редко. Вернее, учился Глеб — Кристина сидела рядом и рисовала у него на полях тетради смешные рожицы, подписывая их именами общих знакомых: Егор с оттопыренным большим пальцем, Артём с сигаретой, она сама с нотным станом вместо волос. Глеб делал строгое лицо, пытаясь сосредоточиться на формулах или правилах, но потом не выдерживал и начинал смеяться. — Ты срываешь мне подготовку к ЕГЭ, — говорил он, пытаясь вернуть серьёзное выражение лица, но глаза смеялись. — Я делаю твою подготовку веселее, — парировала она. — Сидеть над книгами сутками вредно для психики. Он учил её играть на гитаре, которую купил на карманные деньги, тайком от отца («папа считает, что гитара — это несерьёзно, надо учиться на пианино, как все приличные люди»). У Кристины получалось лучше — пальцы, привыкшие к фортепианным клавишам, быстро находили нужные струны. Глеб сдавался, откладывал гитару и просто слушал, как она играет, лёжа у неё на коленях и глядя в потолок её комнаты. — У тебя талант, — говорил он. — Настоящий. Ты должна поступать в консерваторию. Или в Гнесинку. — Я думала об этом, — признавалась Кристина. — Но страшно. Вдруг не поступлю? Вдруг не пройду? — Поступишь, — он был абсолютно уверен. — Я в тебя верю. И не только я. Однажды, когда они целовались в её комнате, дверь внезапно открылась без стука. Вошла мама с подносом, на котором стояли вазочка с клубникой (уже не сезон, но мама где-то достала) и два стакана сока. Увидела их — Кристина сидела на коленях у Глеба, они замерли, как нашкодившие котята, — замерла на секунду, а потом улыбнулась и тихо вышла, прикрыв дверь. — Ма-а-ам! — крикнула Кристина, краснея до корней волос, до самых плеч. — Я ничего не видела! — донёсся голос из коридора, полный смеха. — Кушайте, дети! Клубника свежая, только с рынка! Глеб уткнулся лицом в подушку и затрясся от смеха — беззвучно, всем телом. — Позор, — простонала Кристина, закрывая лицо руками. — Как я теперь ей в глаза смотреть буду? Она же всё поняла. — Классная у тебя мама, — сказал Глеб, отсмеявшись и вытирая слёзы. — Моя бы устроила разнос с лекцией о морали. — Ага. Слишком классная, — проворчала Кристина, но в голосе слышалась благодарность. Она уже знала, что вечером мама ничего не скажет, только обнимет и пожелает спокойной ночи. Они продолжали встречаться. Иногда ссорились из-за ерунды: Глеб забывал позвонить вечером, и Кристина накручивала себя до трёх ночи, представляя самое страшное — аварию, болезнь, что он разлюбил. Или она приревновала его к однокласснице, которая слишком долго с ним разговаривала на перемене. Ссоры были бурными, с хлопаньем дверей и громкими заявлениями «всё кончено», но заканчивались всегда одинаково: он приносил ей цветы (ромашки, потому что она сказала, что розы слишком пафосные и колючие), она делала вид, что всё ещё сердита, а потом они мирились, и мир снова становился цветным, громким, настоящим. Это была настоящая, живая, глупая, прекрасная первая любовь. Та, которая запоминается на всю жизнь, остаётся где-то в самом сердце тёплым светом, к которому хочется возвращаться даже через много лет. Иногда, в редкие моменты, когда Глеб уезжал с отцом по делам или задерживался в школе на дополнительные занятия, Кристина замечала знакомую фигуру. Марк появлялся там, где его не ждали: мелькал в торговом центре, когда она покупала ноты в музыкальном магазине; стоял у входа в парк, когда она шла домой из школы; один раз она увидела его машину возле их посёлка — чёрный внедорожник, припаркованный в тени деревьев, недалеко от въезда. Она не была уверена, что это он — лицо всегда было в тени, в машине, за тонированными стёклами, — но каждый раз сердце начинало биться быстрее, и ей хотелось бежать, спрятаться. Однажды она рассказала Глебу. Тонкая морщинка пролегла у него между бровей, когда он слушал. — Ты уверена? — переспросил он. — Может, показалось? — Не знаю, — честно призналась Кристина. — Может, кажется. Я же не видела лица. Просто машина похожа. И каждый раз, когда я оборачиваюсь, её уже нет. — Если кажется — не страшно, — сказал Глеб, но в голосе не было уверенности. — Но если что — сразу мне звони. Хорошо? В любое время. Ночью, днём — неважно. Я приеду. — Хорошо. Она хотела верить, что это случайности. Что Марк просто бывает в тех же местах, совпадения. Но где-то глубоко внутри поселился страх — тихий, холодный, как сквозняк из незакрытой форточки. Тот самый страх, который она знала с детства, который всегда жил с ней рядом, пока она не попала к Ракитиным. Она не знала тогда, что это только начало. Что в их историю ворвётся тот, кто разрушит эту идиллию, и что их счастливому лету суждено закончиться. Что Марк — не просто знакомый Егора и не просто странный тип из другой компании. Но пока они были вместе. Пока Глеб держал её за руку, смотрел влюблёнными глазами, шептал глупости на ухо, от которых хотелось смеяться и плакать одновременно. Пока Егор ворчал, но улыбался, глядя на них. Пока родители обсуждали совместные планы и будущую свадьбу, а мама пекла пироги и подмигивала, когда никто не видел. Пока счастье казалось бесконечным.