Раз, два, три

Помощь Волкова не ограничивается обещаниями. Олег и до этого внимательно следил за поведением Сережи, собирая все детали вместе, анализируя. Теперь же к каждой ситуации он пытается помочь найти решение. Стараясь не перегибать палку, разумеется, потому что четкой границы между «да, так и сделаю, спасибо» и «отвали, мудак» не было. В качестве помощи Олег даже как-то решил попробовать совсем новый подход, предложив Сереже расслабиться. — Сейчас просто резко вдыхаешь, понял? — инструктирует он его, поднося спичку к сигарете, которую Разумовский держит в зубах. Сигареты Олег начал стрелять у одиннадцатиклассников недавно, наивно думая, что потом не подсядет. Сережа, кажется, вдыхает слишком резко, отчего давится, закашлявшись, прикрывает рот ладонью, и отворачивается. — Ну… не настолько резко, — подсказывает запоздало Олег. — Я догадался, — язвит Разумовский, вытирая слезы и кашляя, стараясь прочистить горло. А потом пытается затянуться еще раз. Дым ударяет в голову, Сережу слегка расслабляет, вот только таскать сигареты каждый раз, чтобы успокоить вечно нервного Разумовского — не вариант. «Зато новый опыт», отмечает про себя Олег, даже не подозревая, что привычка останется с обоими надолго. И тем не менее, несмотря на все сложности, Олег мог смело утверждать, что дела пошли в гору. Некоторые ритуалы исчезают совсем, некоторых становится меньше, а те, на которых Сережа намертво застрял, тоже претерпевают изменения — Сережа научился просто делать их менее заметно. Так, например, он уже не сильно стал перематывать страницу на экране вверх-вниз, а лишь слегка и очень быстро, хоть и все те же три раза, дергал мышкой и возвращался к чтению. С замком на портфеле была та же история. Сережа уже не дергает молнии от начала до конца, а лишь проделывает часть ритуала, проводя вперед-назад всего на пару сантиметров. Некоторые касания такого рода удается свести почти на нет, так что со стороны это выглядит как небольшое колебание рук или пауза. Сережа застегивает пуговицы с первого раза, кран открывает не на полную, а слегка, некоторые вещи делает четко один раз, и Олег хвалит его, радуясь про себя, что у Сережи получается. У Сережи действительно продвижение. Он всего пару раз с тех пор серьезно зависает, так что Олегу приходится тормозить его, прикасаясь. Например, когда он на перемене никак не мог оторваться от учебника. Вместо того, чтобы уже прикасаться как раньше по нескольку раз, делая действие менее заметным, он просто водит по нему пальцем. Когда до Олега доходит, что Сережа не дурака валяет, а опять зациклился, он аккуратно берет его за руку, накрывает его ладонь своей, слегка сжимая. Тот на секунду напрягается, а затем Олег чувствует, как пальцы в его хватке расслабляются. — Все нормально, — наконец выдыхает Сережа и лишь пару секунд спустя руку Олег убирает, продолжая смотреть на эти красивые пальцы. «Которые рисуют не менее красивые рисунки». Скользит взглядом от самых кончиков к тонкому запястью, зацепившись за три едва заметные царапинки на ребре ладони. — Болит? — спрашивает он, проходясь пальцами по уже зажившей ране. — Нет. Ты ведь уже сто раз спрашивал, — отвечает Сережа, опуская взгляд на их руки и чтобы хоть как-то разрядить ситуацию, перехватывает его ладонь и щекоча пробегается по ней пальцами. Рука на фоне смуглой ладони Волкова смотрится совсем хрупкой, бледной. Сережа растопыривает пальцы, прижимает пятерню, рассматривая: — Совсем разные, — улыбается он, а затем поднимает голову, пересекаясь взглядом с одноклассницей. Лиля, стоя в двух партах от них с подружками, откровенно пялится, а затем, увидев, что ее засекли, резко отворачивается и, склонившись к одной из них, начинает что-то активно шептать на ухо. — Знаешь, какие слухи про нас ходят? — спрашивает Сережа, убирая руку. — Какие? Что все из детдома отбитые и лучше не связываться? — Ой, да ну, это уже старое, — отмахивается Сережа, брезгливо поморщившись. — Что мы с тобой встречаемся. — Прям все так серьезно? — пытается отшутиться Олег. Откуда вообще это? Он что, слишком часто к Сереже прикасается? Слишком часто так пристально смотрит? Это слишком заметно? — Серьезнее некуда, — кивает Разумовский, рассмеявшись. А затем, заметив, что Лиля все еще искоса на них смотрит, подается вперед и, задевая своей щекой щеку Олега, намеренно провоцируя окружающих, шепчет ему на ухо: — Как закончим универ, сразу же поженимся, — протягивает он, рассмеявшись. — Угу, — хмыкает Олег, отворачиваясь, чтобы Сережа не заметил у него румянец на щеках. Олег думает, что ритуалы постепенно уходят. А потом Разумовский признается, что просто чаще стал считать про себя. Например, если раньше Сережа ровно три раза отдельно подставлял кружку под воду, пока мыл ее, то теперь он держит ее под струей воды пока моет, все равно считает про себя до трех и лишь затем убирает. Так что продвижение было куда меньшим, чем Олег предполагал. Хоть часть ритуалов и ушла, большая часть все еще была на месте, просто приняв новые формы. Сережа продолжает делать те или иные действия, чтобы уменьшить тревогу, разубедить себя в чем-то или успокоить, просто к этому добавляется больше счета про себя. А поскольку часть ритуалов пропадает, а с неприятными ощущениями получается справляться не всегда, к счету про себя добавляется еще и внутреннее проговаривание. Этот факт Сережа очень долго скрывает. Возможно, Олег бы и не узнал, что Сережа начал про себя не только чаще считать, но и повторять определенные фразы, если бы это не начало внезапно проявляться и на вербальном уровне. Когда на третий раз Олег замечает, что Сережа ни с того, ни с сего начинает выдавать какой-то набор слов, с первого взгляда бессвязный, внезапно прерываясь на полуслове, он снова напрягается. — Кран, зеркало, вод…- Сережа резко замолкает, поднимая испуганный взгляд. В классе на биологии и без того было шумно, поэтому никто и не обращает внимания, что тихо сидевший до этого Сережа, конспектировавший параграф в тетради, внезапно что-то говорит. Никто, кроме Олега. Сережа перепуганно оглядывается, чтобы убедиться, что никто ничего не заметил, поворачивает голову вправо, пересекаясь с непонимающим взглядом Олега, и вновь утыкается в тетрадь, склонившись ниже. — Чего? — Олег зависает на какой-то момент, решив, что ему просто послышалось. — Ничего, — отвечает Сережа, подперев голову рукой, словно стараясь хоть так отгородиться. — Сереж, я не глухой. — Поздравляю. — Что это сейчас было? — Биология, — Разумовский кивает на учебник, продолжая писать. Ничего толкового Олег тогда от него так и не добивается. Сережа ничего и не говорит и через пару недель в столовой, когда внезапно, прежде чем прикрыть рот рукой, успевает выдать ряд не связанных друг с другом имен. За столом помимо них двоих обед заканчивает еще пара ребят, которые непонимающе поднимают взгляд на Сережу. — Какие еще Игорь и кто-то там? — спрашивает Лиля, сидящая по правую руку от Сережи. — Вспоминаю, кому тетрадь по информатике обещал, — тараторит в ответ Сережа. — А-а-а, — тянет она, вновь принимаясь водить вилкой по тарелке. — Ты хоть за едой об учебе не думай. — Не получается, — мрачно отзывается Разумовский, потерявший после этого весь аппетит. Настроение тоже сходит на нет. — Ничего мне сказать не хочешь? — спрашивает Олег, когда ребята уходят унести тарелки. — Я прекрасно знаю, что ты скорее застрелишь кого-нибудь, чем позволишь кому-то прикоснуться к своим вещам. Ничего не ответив, Сережа молча поднимается, унося недоеденную порцию. Откуда такой блок, Олег понять не мог. Разумовского стоило прижать к стенке. Кажется, в прямом смысле. Что Олег и делает в коридоре детдома вечером, пока все готовятся ко сну. Перехватив Сережу за руку, Олег тянет его на себя, вжимая в стену, и встает напротив, упершись руками по обе стороны от головы, чтобы Сережа никуда не делся. — Друзья всем делятся. Я никому ничего не скажу. Мне можно доверять. Или ты уже забыл эти элементарные вещи? — произносит он, заглядывая Сереже в глаза. Разумовский отворачивается, стараясь избегать зрительного контакта. — У меня, конечно, дохуя проблем, но с памятью пока вроде бы все нормально. — Тогда у нас с тобой всего два варианта. Либо ты мне все рассказываешь, либо мы никуда не уйдем отсюда, — решительно произносит Олег, напирая. Сережа закатывает глаза. — Я тебя слушаю. Похоже, что такая тактика не действует. Олег делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Сереж, ты ведь знаешь, что я не предам, мне доверять можно. Сережа наконец-таки поворачивает к нему лицо, встречаясь взглядом. — Тебе же лучше было. У тебя случилось что-то? Ты же перестал делать многие ритуалы. Сережа молчит, принимая решение, а затем выдает. — Вместо этого я их проговариваю про себя. Новость вряд ли можно было назвать хорошей. — То есть… оно на речи стало как-то отражаться? — Как-то само собой пошло. Я просто перечислял сначала цифры, потом, до чего обычно дотрагивался или проверял, выключил ли, стал проговаривать, если проговорил три раза вместо трех прикосновений, то отпускало. А потом это как-то не туда вывезло, — Сережа оглядывается по сторонам. — Убери руки, пожалуйста. А то сейчас кто-нибудь пройдет мимо и решит, что ты меня зажимаешь по углам. Давай еще поцелуемся для полной картины. Олег, запоздало поняв, что блокировать Сережу нужды больше нет, отступает на шаг. — Знаешь, надо, например, дотронуться до тетради. Но если назвать про себя три любых письменных принадлежности, учебник, карандаш, замазка, то действие типа сделано. — То есть не устранение, а что-то типа подмены, — хмурится Олег. — Верно. Вместо того, чтобы мыть руки три раза, чтобы с тобой ничего не случилось, назвать просто имена трех общих знакомых и все. Знаешь, первые недели полторы работало круто, я сам заметил, что руками стал махать меньше, все в голове. А потом появилось слишком много таких повторов. На каждый гребанный случай. А потом повторы для повторов, а потом синонимы, меня иногда на антонимах клинит, например, в голову на уроке приходит мысль, что скучно и тут же щелкает уже готовый до этого проговоренный ряд «интересно, познавательно, любопытно». Охуенное упражнение для словарного запаса, но только не когда ты повторяешь это весь день подряд, что уже самого тошнит, — отлипнув от стены, Сережа разворачивается и медленно идет в сторону их комнаты. Олег тут же шагает следом. «Кому из них тяжелее?» — думает он, сверля взглядом худую спину Сережи. Наверное, все же Разумовскому. Олегу тяжело терпеть Сережины закидоны и истерики, тяжело следить за всем, что он творит, и контролировать. Но Сереже, у которого в голове непонятная чертовщина, который смертельно устал от всего этого, и которому каждый раз признаваться в подобном безумно тяжело и стыдно, должно быть еще хуже. Олег ускоряет шаг. — То есть все по-прежнему, просто теперь в голове? — спрашивает он, поравнявшись. — Ну да, — Сережа пожимает плечами. — И речевой аппарат как-то тяжелее контролировать. Даже сейчас я говорю с тобой, а параллельно, хоть и не так быстро, как когда молчу, повторяю зачем-то не имеющий к делу ряд антонимов. Три пары, потом еще три. — И это доходит до такого автоматизма, что случайно проговаривается вслух? — Видишь, как хорошо ты меня знаешь, — беззлобно усмехается Сережа, но уголки губ все равно ползут вниз. — За это и люблю тебя. Олег хмыкает в ответ: — Какой ты романтичный. — Ничего не могу с этим поделать, — негромко смеется Сережа. Дойдя до комнаты, где большая часть подростков уже укладывается спать, оба понижают голос. — Давай завтра, — Сережа устало потирает переносицу. — Я устал. Идущий следом за ним Волков кивает, лишь запоздало сообразив, что Сережа этого не видит, и произносит вслух: — Хорошо. На следующий день Разумовский, как ни странно, возвращается к разговору сам. — Что делать с этой фигней будем? — спрашивает он по дороге в школу. — Завуч все время грозится мне рот скотчем заклеить. Может не такая и тупая идея? — Скотча много уйдет, — беззлобно шутит Олег, но Сережа все равно строит в ответ недовольную рожу. — Иди к черту, — бросает он, а затем натягивает шарф в ярко-фиолетовую клетку до носа. — Можно так сделать, — гундосит он из-под толстого слоя ткани, отчего Олег вновь улыбается. Похоже, Сережа в отличном настроении, несмотря на вчерашний разговор да и ситуацию в целом. — А так тебе будет жарко. — Сам тогда ищи выход, — Разумовский стягивает шарф обратно, задумчиво закусывает губу, что-то прикидывая. «Или опять проговаривает про себя», — прикидывает Олег, глядя на задумчивый профиль. Сережа сосредоточенно сдвигает брови, покусывая нижнюю губу, а потом выдает: — В принципе, так тоже можно. — Что можно? — не понимая, о чем речь, уточняет Олег. — Так, — Сережа вновь прикусывает губу. — Если опять начну говорить, то буду делать таким образом, — продолжает он, кусая губы. — Ну, или ты дерни меня. Идея, как ни странно, приживается быстро. Более того, срабатывает на ура. Олег ловит Сережу всего лишь пару раз после этого на случайных проговариваниях — Сережа обычно первый успевает среагировать, закусывая нижнюю губу. Затем Сережа признается, что стал использовать тот же трюк, чтобы остановить и внутреннее проговаривание. Начинаешь произносить про себя слова, резко кусаешь губу, заставляя себя затормозить, повторяя про себя «стопстопСТОП» и все. Уловка, которая осталась на долгие годы привычкой. — В этот раз без утаиваний? Правда получается? — шепотом спрашивает Олег на перемене, пока Сережа, устроившись на подоконнике, повторяет параграф по истории. — Да, все отлично, — искренне улыбается тот. А затем протягивает руку и хлопает Олега по плечу. Сережа настолько редко инициировал прикосновения, что Олег каждый раз ценил такие моменты. Это было что-то вроде проявления доверия, показывало, насколько Олег ему дорог. К другим Сережа не только не любил притрагиваться, но и откровенно брезговал. Для Сережи эти короткие касания значили очень много. И Олег не успел уловить момент, когда для него в этих мимолетных жестах появилось куда больше смысла, чем раньше. Олег слышал сто раз про так называемую вспышку, искру, любовь с первого взгляда и прочую чушь. Он понятия не имел, как это работает и не особо в такое верил. Если и был какой-то момент, когда вдруг у человека вспыхивают чувства к другому, то он его явно упустил. Потому что Олег не помнит, когда он вдруг стал откровенно залипать на эти изящные пальцы, которые вечно то вычерчивают какие-то узоры, то играют с карандашом, то скользят по рыжим волосам. Не помнит, когда стал более внимательно разглядывать тонкий профиль, любопытно, изучающе, запоминая красивый контур, запоминая каждую веснушку на бледной коже. Не помнит, когда поймал себя на мысли, что у Сережи очень красивые губы. Правильной формы, аккуратно очерченные и яркие. А из-за того, что у него еще и появилась привычка постоянно их кусать, то контраст алого с белой кожей казался особенно разительным. Олег откровенно залипает, запоздало себя одергивая. Сережа красивый — вот только Олег убеждал себя, что этой красотой надо любоваться со стороны, не прикасаясь. Тот самый случай, когда касаниями можно разрушить действительно все. Олег понимает, что его влечение переходит границы дружбы, которую он очень ценит, поэтому он не стал бы делать ничего, что могло бы ее разрушить. Сережа — единственный близкий ему человек, которого он не может позволить себе потерять. К тому же, как видится самому Олегу, Сережа подобного интереса к нему не проявляет: копается в книгах и вечно рисует, рисует, рисует, уходя в процесс настолько, что, кажется, кроме листа бумаги и карандаша ничего и никого ему больше не надо. Мужская дружба ведь совсем другая — крепкая, грубоватая местами, один за всех и все за одного. Что-то вроде того, что Олег видел на примере одноклассников. «Здарова, Колян», крепкое рукопожатие, пиво за гаражами, обсуждение девчонок с параллели и море пошлых шуток. Если на дворовых мальчишках это смотрелось нормально, то на Сереже бы выглядело похабно, слишком низко. Он был куда более изящным, тонко чувствующим. «Особенным» — цепляется за знакомый эпитет Олег. Вряд ли кто-то из пацанов мог часами сидеть, выслушивая болтовню товарища, гладить его по волосам, когда тот начинает опять нервничать, помогать с кучей бытовых мелочей, просто потому что тот может сорваться и потом понадобится еще большая помощь. И уж тем более вряд ли кто-то из них мысленно возвращается к тому, чтобы резко притянуть друга к себе, скользнуть ладонями вдоль спины, положить руки на тонкую талию и впиться в эти искусанные губы. Сережа не раз разжевывал ему про навязчивые мысли. И, внезапно, мысль о том, чтобы хотя бы лишний раз просто коснуться Разумовского, который шарахается от каждого дуновения ветра и является как назло неприкасаемым, оказалась более чем навязчивой. Но раз Сереже удавалось с навязчивыми идеями справляться, то и Олег дал себе установку справиться с этой. Это просто привязанность. Давняя. С кем не бывает. Олег переводит взгляд на изящную руку Сережи на его плече, поднимает голову, встречаясь вновь со взглядом невероятных голубых глаз и в очередной раз все обещания и попытки убедить себя в «привязанности» идут к черту. «Ты безумно красивый, Сереж», — произносит он про себя, а затем заставляет себя отвести взгляд.