Раз, два, три

Без последствий не обходится. После произошедшего Сережу, кажется, переклинивает еще сильнее. Когда они приезжают домой, Сережа, несмотря на жуткую усталость, с полчаса стоит в душе, отмываясь. Олег все это время стоит под дверью, прислушиваясь, на всякий случай, если опять что случится. На утро Сережа еще несколько раз моет руки, зацикливается с зубной щеткой, положив ее на место лишь в девятый раз. Про вчерашний день не говорит, лишь спрашивает, как отреагировали остальные. Убедившись в том, что всех жутко напугал, тему закрывает. Даже не отвечает на звонки, когда ребята спрашивают по телефону про самочувствие. Просто просит передать через Олега, что он в порядке. А потом Сережа устраивает генеральную уборку, в которой Олег вынужден принимать участие. Вся квартира вычищена до блеска, посуда сияет, вещи, в которых Сережа был в больнице, да и многие другие перестираны. Причем Разумовский их с таким удовольствием швыряет в ванную, что Олегу кажется, что тот вообще с радостью сжег бы все, что имело отношение к больнице и тому дню. Уборка — это, конечно, как рассуждает Олег, хорошо. Но та маниакальность, с которой Сережа за нее берется, пугает. Несмотря на то, что квартира чуть ли не стерильна, Сережа опять зацикливается на кранах, причем начинает мыть руки после прикосновения ко всему. Абсолютно. Проходит на кухню, моет руки. Берет кружку — моет руки. Наливает чай — моет руки. Открывает печенье и тоже моет руки. Доедает и снова. Все то время, усилия и старания, которые ушли на то, чтобы ритуалы спрятать, свести к минимуму или скрыть, оказываются опять бесполезны. Как только появляется новый раздражитель, то Сережу снова уносит. При Олеге он старается сократить действия, мыть руки быстрее, или просто прикасается по-быстрому к крану, надеясь, что тот не заметит. Олег замечает. И прекрасно осознает, что нужно что-то делать. В какой-то степени «помощь» даже появляется. Сереже в течение месяца сказали понаблюдаться у психолога, что, как боялся Разумовский, наверняка фиксировалось в карточке. С одной стороны, направлением к врачу можно было воспользоваться. Психолог мог помочь с терапией, с другой стороны — диагноз мог быть зафиксирован на бумаге, а это могло плохо отразиться на учебе Разумовского, а затем и работе. Но Олег настаивает. После первого сеанса Сережа приходит не в особо радужном настроении. То, что Сережа не в духе чувствуется еще по голосу, когда они говорили с Олегом по телефону по пути домой. Поэтому Олег и предлагает немного развеяться и выбраться в кафе. — Я так понимаю, что все прошло не очень? — интересуется Олег. В небольшой кофейне несмотря на то, что вечер в самом разгаре, народу немного. Олег выбирает самое дальнее место у окна, где их никто бы не услышал. — Мне этот психиатр не нравится. Ладно бы это действительно был суицид. А так, какого хера ему от меня надо? — Сережа сердито мешает ложкой кофе по часовой стрелке. Ровно три раза. Перерыв. Еще три раза. Перерыв. А затем делает ровно три глотка и, поймав себя на этом, поджимает губы и с шумом ставит массивную зеленую кружку на стол, чудом не расплескав по потертой клетчатой клеенке кофе. Отпустив кружку, потирает ладони друг о друга, словно пытаясь очистить их таким образом. — Повсюду грязь, — произносит он, закусив губу. Судя по всему, помня прошлый опыт общения с психологами, идти навстречу Сережа не собирался. Один раз уже поделился проблемами и выяснил, что просто не высыпается. Хватит. — Что он хотя бы спрашивал? — уточняет Олег. — Стандартные вопросы о себе, плюс куча тестов. — Есть ли у тебя суицидальные наклонности, что ты из себя представляешь и так далее? — Вроде того. Пытается подкопаться со всех сторон. Все-то ему надо прокомментировать, пояснить. Про детство много спрашивает. У всех же детдомовских куча психологических травм, — наигранно произносит Сережа, состроив недовольную гримасу. — Придирается ко всему. — Не верит, что прикол на вечеринке просто зашел слишком далеко? — Не знаю, — устало пожимает плечами Разумовский, принимаясь очерчивать пальцем красно-белые выцветшие квадраты на клеенке. — Он не соизволил поделиться со мной этим предположением. С минуту оба молчат. Первым заговаривает Олег. — Может он заметил что-то еще? — Вряд ли. Я вроде никаких ритуалов при нем не делал. С замком на рюкзаке справился быстро, руки не протирал, вроде ничего больше сильно в глаза не бросается. «Не бросается, как же» — скептически отмечает про себя Олег. — У этого Рубиновича… — Рубинштейна. — Рубинштейна, — поправляется Олег. — Глаз наметан, вдруг что увидит. Сережа пожимает плечами. — Ну раз увидит, то значит хороший специалист, пусть выпишут ему премию. — Тебе обязательно все всегда превращать в шутку? — А что мне еще делать? — Нормально начать лечиться? — Олееег, — устало тянет Сережа. — Я же работаю над этим. — Сереж, — отставив свою кружку, Олег кладет руки на стол, наклоняясь вперед. — Я не вижу прогресса. — Пардон, что? — Сережа удивленно поднимает брови вверх, возмущенно выдыхая. — Нет, все уже не так… как лет пять назад, ты со многим справился, — поспешно поясняет Олег, стараясь смягчить высказывание. Но Сережа уже успевает состроить оскорбленное выражение лица и недовольно поджимает губы. — Но я все равно не вижу положительной динамики. Ты просто меняешь одно на другое. — Я работаю над этим. — Я знаю, — кивает Олег. — И ты молодец. Сереж, правда, я же вижу, как ты стараешься и как тебе сложно. Но правильное лечение, это когда еще дополняют терапией, и лекарствами… — Ты сам читал, что после некоторых лекарств бывает такой откат, что потом еще хуже становится. — Поэтому и нужно их правильно выбрать, проконсультировавшись у психиатра. Сережа роняет голову на стол, устало простонав, и показывает Олегу средний палец. Некоторые посетители из тех, кто сидит поближе, поворачиваются в их сторону. — Я устал от этих разговоров, — бормочет Сережа. Олег аккуратно трогает его плечо. Разумовский вздрагивает, вновь приподнимая голову. — Ты в прошлый раз из-за этого чуть не умер, — тише произносит Олег. Сережа хмурится. — Сереж, ты ведь понимаешь, что мы будем возвращаться к этой теме раз за разом, пока проблема не исчезнет? — ОКР не лечится, можно лишь на неопределенное время запихнуть симптомы поглубже до следующего нервного срыва, — произносит Разумовский и отворачивается, уставившись в окно. Сережа, как и всегда, не собирается сдаваться без боя. Выслушивает все аргументы, а потом отпирается, скандалит, ворчит, даже не разговаривает с Олегом пару дней. Про то, что между ними намечалось что-то вроде отношений даже и думать забывает. Навстречу идет примерно лишь неделю спустя, после очередного сеанса. Доктор Рубинштейн сам выходит на тему ОКР, то ли потому что Сережа спалился где-то с ритуалами, то ли потому что где-то проговорился. — Думаешь, правда имеет смысл ему рассказать? Олег кивает. Разумовский всегда был верен только себе, не прислушиваясь больше ни к кому. Олег был исключением, хотя его предложения он тоже в большинстве случаев игнорировал. В конце концов Сережа соглашается, предварительно прочитав Волкову монолог о том, что если ему опять скажут, что он «не высыпается» и доведут до нервного срыва, то он Олега прибьет. Тот уже на все согласен, лишь бы Сереже полегчало. Не может же это продолжаться вечно. Хотя бы сейчас должно сработать. Ну пожалуйста. Как выясняется, рассказывает психиатру Сережа не все. Самую малость, показывает лишь верхушку айсберга: достаточно, чтобы обозначить проблему, но слишком мало, чтобы по-настоящему копнуть. Зато Рубинштейн перестает перебирать все варианты, принимаясь работать над одним. Сережа после сеансов всегда приходит в подавленном настроении. Олег встречает объятиями, кружкой чая и пледом, и слушает, слушает, слушает, пока Сережа выговаривается. Рубинштейн пытается найти отправную точку, поэтому ворошит память, вытаскивая одно воспоминание за другим. Детство Сережа терпеть не мог вспоминать, поэтому злится и расстраивается, когда его заставляют в очередной раз рассказать про тот или иной случай, который он давно похоронил в своей памяти. — Это похоже на ведение дневника, — как-то замечает Олег. — Ты мне сам однажды зачитывал, что при ОКР стоит подробно записывать про все зацикливания и навязчивые мысли. Что это помогает структурировать, понять, как это работает и поставить точку. — Ты сам знаешь, что точки ставить я никогда не умел, — грустно усмехается Сережа, вспоминая как в детстве не мог нормально писать, постоянно обводя буквы и знаки препинания, пока просто на странице не оставалось живого места от синего, а сама бумага не была уже порвана. — Никогда не поздно снова попробовать, — отвечает Олег, накрывая Сережу пледом. Оба устраиваются на Олеговской кровати. Сережа после той дурацкой истории с поцелуем долго приходит в себя, не позволяя Олегу прикасаться к нему как раньше. Тот терпит. И мечтает врезать Грому еще пару раз. За все время это первый случай, когда Сережа вновь проявляет инициативу. Тот сейчас аккуратно прижимает его к себе и гладит по волосам, давая Сереже поудобнее устроиться у него на плече. — К тому же, как пишут, тяжело только в начале терапии. Потом становится легче. — Посмотрим, — кивает Сережа. — Он вроде бы обещал мне выписать таблетки. Таблетки Рубинштейн выписывает. Сережа просит что-нибудь подешевле, но тем не менее антидепрессанты оказываются не самыми бюджетными. Да и должны были подействовать не сразу. А побочные эффекты… как объяснил Рубинштейн, это редкость. Главное, правильно принимать лекарства, держать режим и не пить. На последнем он делает особый акцент, после чего Сережа злится на врача еще весь день. То ли это совпадение и истерзанные нервы, то ли препарат действует слишком медленно, но на третий день Сережа жалуется, что ему опять плохо спится. А потом ему вновь начинают сниться кошмары. Причем страдает от них не только Сережа, который ворочается во сне и стонет, но и Олег, спящий с ним на одной кровати. Ночь опять выдается тяжелая. Сережа, переволновавшись, спит просто отвратительно. Дергается, перетягивает опять одеяло на себя, не давая Олегу окончательно провалиться в сон. Но окончательно будит его, когда резко вскакивает посреди ночи с криком, перепугав Олега до смерти. Вид у Сережи испуганный. Глаза распахнуты, мокрые от пота пряди прилипают ко лбу, пальцы судорожно впиваются в край одеяла. Разумовский опять задыхается. Олег моментально садится рядом на кровати, подаваясь вперед. — Сереж, — зовет он. — Сереж, — на этот раз громче, пока Разумовский наконец не поворачивает голову в его сторону. Проводит рукой, убирая волосы с лица, скользит по щеке, легонько пару раз встряхивает за плечи, стараясь привести в чувство. — Принеси мне воды, пожалуйста, — сдавленно просит Сережа. Дважды повторять не нужно. Олег тут же скрывается на минуту на кухне. Вернувшись со стаканом воды, включает свет. Вид у Разумовского бледный и потерянный. Пальцами нервно сжимает край одеяла. Разжимает руки лишь, когда Олег подсаживается рядом и начинает мягко поглаживать по пальцам. — Опять кошмары спать не дают? На, выпей водички, — Олег помнит, как Сережа мучился от подобной дряни в подростковом возрасте. Со временем кошмары стали сниться ему реже, после переезда почти не появлялись. То ли нервы сказываются в последнее время, то ли от таблеток действительно оказывается куда меньше пользы. Разумовский молча кивает, устало проведя рукой по лицу. Через пять минут в комнате уже горит свет, в руках кружка с чаем и лекарства. После инцидента доктор Рубинштейн прописывает Сереже снотворное. А потом еще и нейролептики. — Не уверен, что стоит принимать всю эту дрянь, — задумчиво тянет Сережа, стоя посередине комнаты. В одной руке стакан воды, во второй горсть таблеток, которую он внимательно рассматривает. «Как Гамлет в той сцене с черепом», — фыркает про себя Олег и тут Разумовский добивает его, выдав: — Пить или не пить? — Пить, — кивает Олег. — Раз выписали, значит не просто так. — Ты прекрасно знаешь, что порой врачи советуют всякую дрянь, — замечает Сережа, продолжая перебирать в ладони таблетки. — Знаю, — кивает Олег, откладывая книгу. — Давай сделаем хотя бы так. Ты пропьешь их оставшиеся две недели, как раз до конца терапии. Если тебе начнет становиться лучше, то продолжишь, если нет, то бросишь. — Идет, — кивает Разумовский, а затем, все же убрав несколько таблеток, выпивает. Олег непроизвольно морщится. Почему-то вид Сережи, принимающего лекарства, вызывает какой-то… дискомфорт. Как-то это неправильно, тяжело смотреть, как Сережа давится этой химией, от которой пока нет толку. Остается только надеяться, что все это лечение во благо, а не во вред. Допив до дна, Сережа ставит пустой стакан на стол и подсаживается на кровать к читающему Олегу, кладет голову на плечо. Заглядывает в книгу, пробегается по нескольким строчкам Конан Дойля, а затем, чтобы не мешать, достает телефон, уставившись в экран. Олег на секунду прерывается, повернувшись к Сереже и целует того в висок. Тот улыбается. Пару месяцев назад у них было все хорошо. Олег помнит, как они гуляли по Невскому. Как, забыв обо всем и всех на свете, целовались на Набережной. Помнит, как между ними понемногу начали стираться границы, когда Сережа начал все чаще и интимнее позволять прикасаться к себе. Помнит, как сделал ужасную ошибку, доведя его до панической атаки. А потом все пошло под откос. Олег столько раз представлял, как это будет. Олег толкает полуобнаженного Разумовского на кровать, сжимает за запястья, горячо целует, оставляя следы на шее, заставляя Сережу извиваться под ним. Торопливо стаскивает одежду, закидывает его ноги себе на плечи и входит, вжимая в матрас, отчего Разумовский льнет, ерзает, прижимается теснее. Олег вжимает его в стол, отрывая Сережу от работы. Грубо толкается в него, глубоко, пока Сережа томно стонет, царапая ногтями лакированную поверхность стола, дергается, рискуя случайно задеть стоящий рядом ноутбук. Олег нагибает его прям на кухонном столе. Представить, как Разумовский готовит на кухне, он никак не может. А вот как трахается — запросто. Олег не раз думал о том, что хотел бы его в ванной, прямо под душем. Или прижать к двери, как только тот вернулся с универа и целовать, целовать, целовать, пока тот не попросит о большем. Зажать в парадной. Впиться поцелуем в эти любимые, искусанные губы на улице, где-нибудь вечером под аркой, чтобы их никто не видел. А, впрочем, пусть и видят, наплевать. Олег думал об этом бессчетное количество раз. И почему-то в его воображении Сережа всегда был громким. Отзывчивым. Чувственным и эмоциональным. Таким же, каким он был и по жизни. Олег понимает, что перечитывает одну и ту же строчку, уже в сотый раз, потому что сосредоточиться, пока Сережа настолько близко просто невозможно. Олег тяжело вздыхает, убирает книгу в сторону, переводит взгляд на Разумовского. Он бы прям сейчас завалил его на кровати, вот только это чревато очередным приступом, истерикой или осложнением. Поэтому вместо того, чтобы поцеловать еще раз, Олег просто склоняется чуть ниже, заглядывая в экран. Разумовский перебирает фотографии и удаляет все старое и ненужное. — Не хватает памяти? — Накопилось всего, надо навести порядок. — кивает Сережа, продолжая листать. А потом тыкает на очередную иконку и на весь экран высветилось фото двухмесячной давности с их прогулки: Дворцовая площадь, как всегда серьезный Олег, счастливо улыбающийся Сережа, а мрачная фигура чумного доктора на заднем плане. — Он мне снился, — внезапно произносит Сережа, задумчиво разглядывая фото. — В том кошмаре, когда ты проснулся? — догадывается Олег. — Да, — кивает Сережа. — Не конкретно этот, — он кивает на фото. — А просто чумной доктор. Образ. Весь в черном, с жуткой маской и почему-то с черными крыльями, — Разумовский хмурится. Олег внимательно следит за его лицом. — И что он в этом сне делал? — Он появился не сразу. Я помню, что во сне был на какой-то площади, где повсюду были грязь, мусор, я зачем-то начал все это расчищать, чтобы хотя бы там, где я стою, было чисто. А мусора под ногами становилось все больше, как и людей, — Сережа морщится. — Все, как один, неопрятные, мерзкие и каждый обязательно задевает. Я отступил назад, уперся в фонтан, наклонился, чтобы вымыть руки, а потом увидел в отражении воды пламя сзади. Сережа прерывается, чуть наклонив голову, внимательно разглядывая фотографию. Олег терпеливо ждет. — Когда я обернулся, то все было в огне: дома, мусор, люди, а в двух шагах от меня стоял Он… — Разумовский закусывает губу. По выражению лица видно, что вспоминать ему не особо приятно. — Знаешь, бывают такие сны, когда ты чувствуешь все, как наяву? Вкусы, запахи, ощущения? Олег кивает. — Мне тогда казалось, что я правда чувствую жар от огня так близко и этот жуткий запах гари, и боль, когда он схватил меня за горло, — Сережа рефлекторно подносит руку к шее, поглаживая. — У него почему-то руки были не как у обычного человека, а с когтями, что-то вроде птичьей лапы или вроде того, и когда прям до боли впились в шею. Во второй руке Он держал факел, я думал, что Он меня бросит в огонь или сейчас этим самым факелом подожжет, а вместо этого он резко развернул меня к себе спиной, толкнул вперед и, надавив на затылок, сунул мою голову прям в фонтан. Я резко распахнул рот, резко глотнув ледяной воды, начал задыхаться, а потом резко проснулся. Когда Сережа договаривает, то экран уже потухает. Разумовский кладет телефон рядом на кровать, при этом как можно быстрее почти незаметно касается его три раза, а затем скрещивает руки. Эту фишку Олег знает — когда Сережа пытался прервать ритуал, он скрещивал руки, мог начинать разминать запястья, вцепиться во что-нибудь, чтобы отвлечься. — Ты часто вспоминаешь тот случай? — спрашивает Олег, поглаживая Сережу по волосам. — Я его почти и не помню. Не помню ни как наглотался воды, ни как отключился, да и вообще стараюсь об этом не думать, глупо вышло. Зато, похоже, на подсознательном уровне все осталось. — Когда информация обработается, то неприятные воспоминания будут вытеснены. — Хорошо бы, — соглашается Сережа и, повернув голову, целует Олега в уголок губ, улыбаясь. — Знаешь, я тут где-то относительно недавно вычитал, что «Олег» переводится как «святой». Наверное, ты и впрямь святой, раз меня терпишь. — Наверное, — беззлобно усмехается Волков. А потом подается вперед и вновь касается губ Сережи. Сначала осторожно, словно пробуя. Разумовский секунду медлит, не отталкивая. А затем наконец отвечает на поцелуй. О несчастном случае оба больше не заговаривают, хотя тема все равно вскоре всплывает. Только в другом разговоре. — Как дела у Сережи? — спрашивает Саша, деловито поправляя очки. Выглядит все это скорее не как дружеский вопрос, а как допрос детектива или беседа с психологом — вид у Саши как всегда серьезный. Обсудив вкратце свои дела, планы на лето и на новый семестр, Олег не замечает, как разговор вдруг выходит на Разумовского. — Сейчас все хорошо, — кивает Олег и делает несколько глотков кофе. — С самочувствием все в порядке. На каникулах он не особо ожидал встретить товарища по университету да и не горел желанием созваниваться и организовывать встречи. И тем не менее, когда случайно пересекается с Сашей на Невском, отправившись в «Дом Книги» за скетчбуком, который заказал Сережа, он сам не замечает, как выдает предложение зайти куда-нибудь и выпить кофе. Место долго не выбирают, они просто сворачивают к ближайшей кофейне, устроившись на летней веранде. Погода на удивление теплая и солнечная, грех не воспользоваться. — Это хорошо, — одобрительно кивает Саша. — А в психологическом плане? — То есть? — Ну знаешь, некоторые, чуть не погибнув, иногда реагируют… несколько эмоционально. — Нет, — мотает головой Олег. — Ничего такого. К тому же это ведь был не суицид. — Да, я помню, несчастный случай. Когда Олег отвечал после инцидента на многочисленные звонки, самое сложное было объяснить, зачем вообще Сережа полез в тазик с головой. Да, после выпивки отрубился — это звучало вполне естественно. Что касается тазика… Олег тогда сказал первое, что пришло в голову: на коленях был, потому что казалось, что вот-вот стошнит, а тазик с водой, потому что ему было жутко душно, голова кружилась, нужно было срочно умыться холодной водой. Звучало не особо убедительно, но почему-то никто не усомнился и не полез с дальнейшими расспросами. — Что сказали в больнице? — внезапно интересуется Саша. — Здоровью ничего не угрожает. — Я со своей профессиональной точки зрения, — поправляет его тот. — Готов поспорить, что его послали к психиатру. Или хотя бы пригрозили. — А, ты об этом, — тянет Олег, в первый раз сделав вид, что не понял вопрос. Нужно что-то отвечать, что-нибудь нейтральное, чтобы не затянуть паузу и не скомпрометировать. — Так чисто для галочки пару раз сказали показаться. Саша что-то прикидывает в голове. — Не к Рубинштейну? — А ты откуда знаешь? — напрягается Олег. Они что, знакомы? — Просто помню адрес больницы, куда увезли Сережу. И помню, кто там работает из нашего цеха. Он у нас на курсе иногда читает лекции. — Мир тесен, — мрачно отвечает Олег. Вроде бы ничего такого, но новость почему-то не особо порадовала. — Да, — кивает Саша. Разговор опять подвисает. — И как он? — Такое, — Саша делает неопределенный жест рукой, пошевелив пальцами. — Своеобразный. Позадает Сереже вопросы, покидает тестов, выпишет лекарств при ОКР и отстанет. Олег так и замирает, не донеся кружку до губ. — Что? — Олег поднимает на Сашу широко распахнутые от удивления глаза. Можно прикинуться, что он не понимает, превратить все в шутку или еще как-нибудь обыграть. Вот только Олег выдал уже себя с головой. — Может просто выпишет антидепрессанты, нейролептики какие-нибудь и отпустит, вряд ли будет где-то это официально фиксировать, у него и без Разумовского работы много, а случай не смертельный, — произносит Саша таким убийственно спокойным тоном, словно они обсуждают это каждый день и такие разговоры между ними в порядке вещей. Олег с несколько секунд смотрит на него со смесью удивления и непонимания. Саша абсолютно спокойно смотрит в ответ, застыв как каменное изваяние, даже не шелохнувшись. Сейчас вопрос «о чем это ты?» прозвучит совсем неуместно. — Но как… — Доктор Рубинштейн мне ничего не рассказывал, — прикинув ход мыслей Олега, поясняет Саша. — Я его знаю только издалека, а даже и если бы и был коллегой и другом, то все равно такие вещи не распространяются. Врачебная этика, — и Саша снова замолкает. — И что? Мне теперь играть в угадайку? — раздраженно спрашивает Олег. — А, откуда я узнал? — Саша подносит кружку ко рту, сделал аккуратный глоток кофе, после чего поставил кружку ровно в центр блюдца, берет салфетку, промакивает губы и ею же протирает и без того чистые руки. А затем, то ли потому что ему так надо было, то продолжая издеваться, аккуратно складывает ее ровно пополам и кладет слева от кружки. Олег все это время терпеливо ждет, нахмурив брови. — Я же будущий психолог, я люблю наблюдать за людьми и подмечать что-нибудь интересное. К тому же у меня ведь такая же проблема, поэтому я и заметил. — Когда? — Давно, — неопределенно кивает Саша. — Сережа старается никого не задевать и ни к кому не прикасаться, он часто протирает руки, иногда по несколько раз дотрагивается до предметов, стараясь сделать это как можно незаметнее… Плюс ты столько раз спрашивал меня про ОКР. Если бы тебе было просто любопытно, ты бы попросил просто в открытую все изложить и задал бы нужные вопросы. Но ты всегда говорил уклончиво и урывками, из чего я сделал выводы, что это нечто личное. Так как в твоем поведении не было и намека на подобное, то я начал присматриваться к твоему ближайшему другу. И бинго. Просто дедукция. — Охренеть ты Шерлок Холмс, — мрачно отвечает Олег, отпивая из кружки уже остывший кофе. Саша следует его примеру. Аккуратно взяв чашку, он делает несколько глотков. Олег вдруг ловит себя на мысли — «интересно, Саша тоже считает глотки?» Поставив кружку строго на место, Саша выдерживает паузу и только затем продолжает. — А если серьезно, то я тебя подловил. Повелся? — Что? — Волков уже начинает злиться. Нет, Саша определенно издевается. Не со злобы, а просто подкалывает. — Ты прикалываешься что ли?  — Немного, — кивает Саша, едва заметно растягивая губы в улыбке. — На самом деле мне Сережа все сам выболтал по пьяни. Если бы Олег сейчас пил, то точно бы поперхнулся. — Ладно, все, больше без шуток, — Саша примирительно высталяет руки вперед. Похоже, лицо у Олега было совсем сердитое. — Он и впрямь тебе все сам рассказал? — Да, — уже серьезно кивает Саша. — На той вечеринке. Вспомни, как его тогда повело. Перед глазами Олега вновь возникает картинка: Сережа во время вечеринки сидит на диване рядом с Сашей и, активно жестикулируя, что-то рассказывает. А почти трезвый Саша его очень внимательно слушает, не перебивая. Вот же мудак. Последнюю мысль Олег озвучивает. А потом добавляет еще пару нецензурных выражений. — Ну не затыкать же мне его было, — пожимает плечами Саша. — Вообще-то именно это и стоило тогда сделать, — гневно продолжает Олег. — Ты же видел в каком он состоянии и прекрасно понимал, что он несет. Выглядит так, будто тебе просто хотелось послушать охуенную историю, и ты воспользовался ситуацией. — Я ничем не воспользовался и не собираюсь, — перебивает его Саша. — Я в этом не вижу ничего смертельного. Никаких жутких тайн мне не выдали, и я тем более никому ничего не собираюсь рассказывать, чего ты завелся? Волков глубоко вдыхает и сжимает зубы. — Потому что он мой друг. И я за него переживаю. — Понимаю, — кивает Саша, поправив очки. — Ладно, я признаю, что шутка про дедукцию была неуместной и стоило просто сказать, что Сережа проговорился. Извини. Олег ничего не отвечает, продолжая сверлить хмурым взглядом. — Я правда не считаю, что данное заболевание — что-то страшное, сверхъестественное, поэтому я и отнесся к этому куда проще. Да, у Сережи есть проблема, да, он про нее сказал. Я не прервал его, не потому, что мне было пиздец как любопытно, что будет дальше, — Олег впервые за год слышит, как Саша ругается. Звучит это почему-то настолько странно, что Олег непроизвольно усмехается. — А потому что мне и в голову не пришло, что нужно. Я услышал вполне обычную вещь. Ладно, не самую обычную. Но не что-то таинственное, постыдное или секретное, отчего Разумовскому нужно было срочно залепить рот скотчем и вытолкать за дверь. И я уже сказал, что никому не расскажу. Врачебная этика, — напоминает Саша. — Ладно, — кивает Олег. Сделав еще глоток, лезет за сигаретами в карман. Вдруг ужасно хочется курить. Саша опережает его, достав пачку из кармана пиджака, он протягивает ее Олегу. Олег взял сигарету, зажигает, чиркнув зажигалкой, делает пару затяжек, чтобы успокоиться. В принципе, Саша прав. Пожалуй, Саша действительно не сделал ничего плохого и не собирался. Он просто молча выслушал, не подстрекал и не лез с вопросами. Сережа же сам начал. — Что именно он тебе рассказал? — наконец вновь заговаривает Олег. — Да почти ничего, — отвечает Саша, тоже закурив. — Он просто говорил обо всем подряд, в основном жаловался на универ, хотел какие-то фотки показать, полез за телефоном и тут его заклинило. Он три раза нажал на кнопку, потом открыл фотки, закрыл, повторил три раза, выругался и выдал «заебало это гребанное ОКР». — И все? — удивленно переспрашивает Олег. — И все. Потом он до фоток все же добрался, просто я стал следить за ним внимательнее. Он расслабился и несколько раз просто спалился по мелочам, три раза выключил телефон, едва заметно, но все равно больше одного раза прикоснулся к пластиковому стаканчику с выпивкой, прежде чем вновь взять его в руки. Ну плюс я правда вспомнил как он не особо любит прикосновения, вспомнил твои расспросы и сделал выводы. Так что ты, желая помочь ему и разузнать как можно больше, даже спалил Сережу больше чем он сам. — Я уверен, что он не помнит, что ляпнул про расстройство. — Я тоже более чем уверен, — кивает Саша. За столиком вновь на пару минут повисает тишина. — Если вдруг у него будут какие-то проблемы, то я могу помочь. Я же доктор. — Дофига у него проблем… — Олег выдыхает дым, переводит взгляд на Сашу. Спокойный, собранный, сидит напротив как статуя, не мечется и не дергается, как Сережа. — Как ты добился такого результата? Я имею в виду, что по тебе не скажешь, что у тебя есть расстройство психики. — Самоконтроль. — Сережа тоже пытается себя контролировать. — Он очень эмоциональный, ему сложнее, у каждого своя нервная система и особенности. Тут только практика. Кстати, об этом… У него не случилось обострения после того вечера? — Случилось, — Олег решает, что раз уж на то пошло, то отпираться смысла уже нет. — После больницы у него опять начался бзик с чистотой. — Таблетки не помогают? — Да черт их знает. Три недели пропьет, а там посмотрим. — Иногда бывают аллергические реакции, иногда лучше становится, иногда хуже. Особенно после прекращения приема, все индивидуально. Здесь надо очень плавно. — Знаю, — кивает Олег. Пододвинув пепельницу, тушит окурок и залпом допивает кофе, оглядываясь. Странная ситуация: сидит в центре города в самом разгаре дня, обсуждает проблемы с психикой друга со знакомым, причем так легко и просто. Да, он давал Сереже слово, что никому никогда ничего не расскажет. Но он ведь и не рассказал. А если Саша будет болтать, то он, как и Игорь, получит по морде. И не раз. — Давай об этом в другой раз. Сколько я должен за кофе? Все, что можно было сказать, было сказано. Да и Сережа наверняка его заждался. Разумовский действительно недовольно хмурит брови, когда Олег возвращается с опозданием. Чисто для проформы, но все же. Оттаивает только после нового блокнота. Взяв блокнот в руки, первым делом отправляется в ванную, протирает его, моет руки и только потом тащится на кухню, и принимается рисовать, параллельно болтая с Олегом.