Малефисента 3: Угроза из-за моря

Лес впереди темнел призрачной стеной — его очертания хорошо угадывались в неровном мареве. Диаваль, чёрной стрелой носясь туда-сюда, не чувствовал усталости, несмотря на два часа беспрерывного полёта. Как ни хотелось ему поскорее пересечь границу, тёмная фигура внизу словно приковала его к себе незримыми цепями. В отличие от него, она шла медленно, тяжело, неотрывно глядя перед собой. Все три раза, что он отдыхал на набалдашнике её посоха, ворон старался привлечь её внимание, подбодрить карканьем — безуспешно. Ни один мускул не дрожал на её скуластом лице, а малахитовые глаза всё чаще сверкали изумрудным. На небе разгорался закат — кроваво-красный, обещающий непогоду; с севера наползали тёмные тучи — тонкая полоска, которая в скором времени займёт весь горизонт. В тускнеющем свете солнца поросшие мхом статуи, стерегущие покой Болот, казались золотистыми. Диаваль посидел на верхушке одной из них, пока госпожа не настигла его, и лишь затем полетел следом. Лес сомкнулся над ними, приветственно шелестя листьями, дыша покоем и древней мощью. Семейство грибных эльфов вышло порезвиться на лужайке, но, заслышав знакомые шаги, бросилось врассыпную, спеша спрятаться в кустах. Стук посоха и твёрдая поступь разлетались далеко вокруг, заставляя разномастных феечек испуганно вспархивать с подлеска. Никто из них не смел даже приближаться к чёрной фигуре, уверенно прокладывающей себе дорогу к Зелёному озеру. От неё буквально веяло печалью, а ещё — холодной, мрачной решимостью. Попадаться ей на глаза в таком состоянии было себе дороже. Диаваль первый добрался до места, откуда они и начали сегодня свой путь. Шум небольшого водопада приятно успокаивал, а вода так и манила к себе. Спланировав на выступающий мокрый камень, он окунул в неё клюв и стал с наслаждением пить, встряхивая крыльями. Утолив жажду, он взмыл в воздух и только тогда увидел возле облепленного чагой дерева госпожу. Птичье зрение острее человеческого, а иначе он не сразу различил бы её силуэт, практически слившийся с окружающим сумраком. Несколько минут она стояла, просто прислонившись боком к стволу и не реагируя ни на что извне. Всё это время Диаваль кружил рядом, настороженно всматриваясь в её лицо и не осмеливаясь каркать. Подождав, когда он опустится к земле, Малефисента лениво махнула ладонью — и тело её слуги пронзила острая судорога, вытягивая его в росте и меняя перья на кожу. В этот раз ему повезло: он сумел удержать равновесие и не поскользнуться, что уже считал для себя достижением. Прохлада сумерек окутала его, вынуждая машинально поёжиться, однако он решил не заострять на этом внимание, боясь произнести хоть слово. Дальнейшие действия госпожи стали для ворона полной неожиданностью. Рассеянно глядя куда-то вдаль, она взялась за ткань пониже воротника и сильно дёрнула её. Послышался треск, и одеяние с шелестом упало вниз, растекаясь у её ног огромной чёрной лужей. Под ним обнаружилось платье землистого цвета, в котором она и ходила все эти дни, предпочитая его любому другому. Дальше последовал тонкий головной убор, и каштановые волосы свободно рассыпались по острым плечам и спине феи. Теперь из её облика ушла мрачность, зато на её месте появилось кое-что иное, и Диаваль хорошо видел, что именно. Усталость. Беспощадная, бесконечная, давящая на неё так сильно, что, казалось, ещё немного — и это худое, измученное тело сломается под её тяжестью. Малефисента походила на поражённую молнией сосну, которая по-прежнему цепляется корнями за землю и не падает — вопреки всем ветрам. Она дышала коротко, судорожно, и тут же выдыхала, почти не задерживая внутри и без того жалкие крупицы кислорода. Рука, сжимающая посох, становилась всё слабее, пока наконец не разжала хватку, — и Диаваль услужливо подхватил главное сокровище госпожи, не давая ему упасть. Та проводила его пустым, равнодушным взглядом, будто и вовсе ничего не заметила. Между ними повисло молчание, тягостное для обоих, хотя уже привычное. Молчание, полное несказанных слов, сожалений, общей боли. Прерывая его, Малефисента зябко повела плечами и побрела шаркающей походкой к водопаду, остерегаясь твёрдо идти без опоры. Подобрав подол, она встала коленями на относительно сухие камни и наклонилась к воде, набрав полную грудь воздуха и погрузив туда голову. Диаваль застыл поблизости, сдерживая себя, чтобы не подойти и не заключить её в объятия. Человеческие эмоции, стократ насыщеннее птичьих, сводили его с ума, и он был бы рад снова вернуться в истинный облик, однако что-то удерживало его от этой малодушной просьбы. Осознание того, что госпоже гораздо, несоизмеримо хуже его. «В чём причина такого её поведения?» — этот вопрос не давал ему спокойно стоять на месте, отчего он нервно переступал с ноги на ногу, тщетно скрывая волнение. Раздался громкий всплеск, разом вырвавший его из пучины этих мыслей. Малефисента вынырнула, гладя лицо так, словно силилась смыть с себя груз впечатлений минувшего дня. Капли стекали по её подбородку, попадая на платье, на что она не обращала внимания. Поднявшись, она отошла и уселась на бревно, зарывшись рукой в свои пряди. Несмотря на оконченный нехитрый ритуал, тревоги отступали явно медленно и нехотя: слишком много ей пришлось вытерпеть за короткий срок. Теперь она не внушала ни отвращения, ни ужаса, но вместо них сквозила такая тоска, что кому угодно стало бы не по себе. Кому угодно — только не Диавалю. — Госпожа, — тихо проговорил он, подойдя и скорбно посмотрев на неё, — что с тобой? Тебя что-то гнетёт, я же вижу… Уж не то ли заклятье, что ты наложила на принцессу? Так почему ты это сделала? Прошу, расскажи мне. Тяжёлый взгляд Малефисенты слегка смягчился, и всё же она ничего не ответила — лишь бессильно покачала головой. Затем понурила её, а когда подняла, сердце Диаваля пропустило удар: стальной блеск в её больших, бездонных глазах сменился на влажный. Опустившись рядом на одно колено, он протянул к ней руку — как можно осторожнее, молясь, чтобы его не оттолкнули. На его счастье, та почему-то не устыдилась собственной слабости — наоборот, подалась ближе, позволяя ему это безрассудство. Кожа под его пальцами была нежна, как шёлк или бархат, и столь же холодна, как любой камень из Алмазного омута. Про себя он поклялся, что запомнит это ощущение на всю жизнь. Сохранит его в недрах памяти, точно самое драгоценное сокровище на свете. — Не всё одной мне вина… — с трудом вымолвила Малефисента; её голос был глухим и прерывистым от едва сдерживаемых рыданий. — Не всё одной мне мучения!.. Кого она имела в виду — Диаваль не понимал, да и не решался узнать. Странное чувство разливалось в его груди, находя отклик в сердце. Оно билось так гулко, что он испугался, будто его стук слышен госпоже. Однако её всхлипывания перекрыли этот звук даже для него самого. Он взял её безвольно лежащие ладони и трепетно прикоснулся к ним губами, не смея опускать глаза. Фея инстинктивно вздрогнула, хотя не отстранилась. — Разве… — горестно выдохнула она, — разве сама я такой стала?.. — И, не дав слуге ничего сказать, продолжила: — Это… это он. Он мне душу изуродовал!.. «Кто он?» — хотел спросить Диаваль, но этим словам так и не суждено было прозвучать. В его уме сама собой всплыла картина: гордый, надменный король Стефан преклоняет колени перед его госпожой на глазах у сотен гостей… Подобные унижения всегда имеют под собой основание. Не значит ли это, что именно тот человек обрёк её на участь хуже смерти? Что ж, в таком случае его наказание вполне оправданно… С щеки Малефисенты упала слеза, и душу ворона вдруг пронзила ледяная стрела: он и забыл, какими взглядами та обменялась с королём. Он стиснул зубы, всеми силами стараясь подавить в себе желание убить его в этот же день, и прикрыл глаза, медленно дыша, осторожно приводя мысли в порядок. Но услышанное не дало ему как следует опомниться: — Если б он только вернул их… — Малефисента помедлила, глотая рыдания, — если б он только вернул их, я бы ему всё простила!.. Я бы ему всё простила… — повторила она с какой-то обречённой уверенностью. Её готовность забыть о предательстве была непонятна Диавалю, в котором всё же преобладала воронья натура. Разве можно простить того, кто подло лишил тебя самого дорогого, «милосердно» сохранив жизнь?! Он взглянул на фею и содрогнулся от мысли, что их пути могли и не сойтись в тот ужасный день. Как бы она жила сейчас без него — одинокая, потерянная, с раной в душе и на спине? Неужели возле неё так и не появился бы тот, кто был бы готов пожертвовать чем угодно ради её счастья? «Я ни за что тебя не оставлю, — подумал ворон, уткнувшись в её колени и ощутив, как к его затылку прижалось чужое лицо. — И никогда не предам». Он — её верный слуга. Она — его жизнь. Оглушительный раскат грома, расколовший небо, вырвал Диаваля из сна. Он так и подскочил на месте, попутно обнаружив, что лежит не в своём дупле, а на перине, укрытый одеялом. Машинально провёл рукой по лицу, стирая холодный пот, удивляясь отсутствию крыльев. Почему сейчас он был человеком, если всегда принимал истинный облик перед сном? Как он оказался здесь, вдали от родных Болот? Эти вопросы вихрем пронеслись в голове наместника, пока повторный шум не привёл его в чувство. Как он мог забыть? Вчера он гостил в Тарретфорте до поздней ночи, и Аврора упросила его остаться. Отведённые ему покои вполне соответствовали его высокому статусу. Здесь всё было выполнено в тёплых древесных цветах: каменный пол покрывался толстым коричневым ковром; стены украшали гобелены, изображавшие зверей и птиц; большая кровать с тяжёлым тёмно-зелёным балдахином была убрана шёлковым покрывалом оттенка опавшей листвы. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с настоящей травой и листьями, но Диаваль был всё равно благодарен. Теперь он уже не так часто стремился вернуться домой, под сень своего дуба, — разве что если с утра ждали дела, требующие его присутствия. Хотя в последнее время его присутствие было больше нужно не там, а здесь… Удар за окном повторился — на Кламвиль явно надвигалась гроза. Неожиданно сильный порыв ветра ворвался в комнату, распахнув тяжёлую кованую дверь. С тихим вздохом Диаваль поднялся с кровати, всунул ноги в домашние туфли и вышел на балкон. Прохладный ночной воздух заставил его плотнее запахнуть чёрный халат с серебряными узорами. Тёмно-синие тучи быстро наползали на горизонт, накрыв уже половину неба. Тишина, царившая вокруг, нарушалась лишь шелестом листьев внизу. Их лёгкий шорох успокаивал ворона, внося в мысли чёткость и ясность. Однако сердце по-прежнему стучало как бешеное, не желая затихать. И на то была своя причина. Она, эта причина, уже не впервые приходила в его сны, оставляя за собой шлейф тоски и сожаления. Сожаления о том, что тогда, почти два года назад, он не удержал, не остановил её. Позволил вернуться в Обитель, как того требовал её неумолимый долг перед племенем. Воспоминания о последнем совместном вечере всегда дарили ему наслаждение, но печаль не уменьшали. При мысли об этом в груди разлилось неведомое доселе чувство пустоты, что разрослось и заполнило всё. Чувство невосполнимой потери, объёмное, мешающее сделать и вдох. Стиснув зубы, Диаваль стукнул кулаком о перила и глухо застонал. Физическая боль не заглушила, а лишь усилила душевную, и он прикрыл веки. Как же глупо было надеяться её изгнать. Как глуп и жалок сейчас он сам. Разве можно вырвать из сердца то, что давно опутало его прочнейшей цепью, поселившись внутри? День крестин Авроры… Диаваль горько усмехнулся. Он до сих пор помнил этот дьявольский хохот, с которым его госпожа ушла из замка. Она захохотала лишь тогда, а путь до Болот проделала в мрачном безмолвии. Всё это время он трепетал от страха, находясь в воздухе, и в первый раз человеческий облик стал его благословением, а не проклятием. В таком состоянии он мог хотя бы надеяться, что подойдёт и прикоснётся к ней. Без слов даст понять, что она не одна, что не все вокруг предатели. Что на него ей можно положиться. А позже, увидев её слёзы, он подумал, что его собственное сердце разорвётся от сочувствия. Этот непосильный груз привёл его к мысли, которую страшно было осознавать. Почему ему так горько при одном взгляде на Малефисенту? Что заставило его преклонить колени и взять её руки в свои, тщетно пытаясь согреть их дыханием? Ослепительная вспышка молнии прочертила небо, с ужасающим грохотом обрушившись в море. Первые капли дождя сорвались вниз, увлекая за собой своих товарок. Диаваль протянул руку, поймал несколько из них, сморгнул те, что осели на его волосах и ресницах. В душу вдруг хлынуло необъяснимое облегчение, избавляя её от тяжёлого камня, что давил на неё днём и ночью. Вместе с этим пришло и спокойствие от понимания того, что именно не давало ему покоя, просочившись даже в нынешний сон. И хотя одна часть его разума кричала, что это невозможно, другая увещевала прекратить заниматься самообманом. Взглянуть наконец правде в глаза и больше не отрицать очевидное. Мало-помалу длинные струи дождя окутали весь дворец, а Диаваль всё стоял, погружённый в эти размышления. С каких пор его восхищение Малефисентой переросло в любовь, не хуже крыльев поднимающую его к небесам? Когда потребность просто видеть и слышать её, знать, что она в безопасности, стала сильнее жажды и голода? Теперь он понял. Хрупкая грань, за которой преданность и благодарность мешаются с чем-то более глубоким, осталась позади в тот самый вечер. Вечер, когда она сорвала перед ним завесу со своего прошлого, обнажив кровоточащую рану, подобную тем, что были на её спине. Тогда он ощутил со всей остротой, что нужен ей, как никто другой. А какие слова он услышал от неё после всего!.. «Ты никогда не обманывал меня, Диаваль. Ты не способен на предательство». Это признание всё ещё согревало его изнутри ровным, ярким огнём. И ворон делал всё, чтобы не давать этому огню угаснуть; и если бы была возможность её вернуть — вернул бы, не колеблясь! Только прибег бы к помощи Авроры, уговорил бы госпожу остаться на Болотах и не летать даже в Глуастед! Может, ему она и попыталась бы отказать, но не их воспитаннице. К тому же у последней был наготове самый убедительный аргумент из всех возможных: она носила под сердцем дитя, наследника двух престолов. Узнать, кто же это, и тем самым поставить точку в бесконечных спорах кроустейнцам предстояло уже через месяц. Между тем дождь усилился, стекая ручейками по листьям. На балконе успело образоваться несколько лужиц, и теперь непрерывный стук капель бил по натянутым нервам. Лес вдалеке затянулся мглой, обступив город чёрной непроницаемой стеной. Очередные дождинки попали в глаза, и Диаваль встряхнулся, качнув мокрой шевелюрой, и ушёл обратно. Едва заметные мокрые следы тут же скрылись из глаз: лужи увеличивались. Спать уже не хотелось, хотя до рассвета оставался ещё час и можно было в кои-то веки не спешить, а всласть полежать в кровати. Благо, из-за погоды наметившийся на сегодня облёт Золотой долины и далёкого Оленьего плоскогорья явно придётся отложить. Оказавшись в комнате, Диаваль почувствовал долгожданное тепло, разлившееся по жилам. Вокруг было тихо — только потрескивал огонь в камине, разожжённый с самого вечера. Подойдя туда, ворон взял кочергу и как следует поворошил обгоревшие, покрытые золой поленья. По ним благодарно побежали золотые искорки, разгораясь с новой силой. Убедившись, что всё идёт как надо, он поставил прут на место и неспешно вернулся в постель. Но, видно, насладиться покоем ему было не суждено: в потоке дождя и шорохе пламени раздался ещё один, куда более громкий звук. «Пойду узнаю, что стряслось», — подумал заинтригованный Диаваль. Поднявшись и пройдя к двери, он приоткрыл её и скользнул за порог. За минувшие годы он привык ко всем закоулкам Тарретфорта и теперь был уверен, что идёт по верному пути. Щурясь от яркого света факелов, он шагал по коридору, безошибочно определяя, откуда доносится шум. Когда позади остались королевские покои, охраняемые бдительными стражниками, его громкость усилилась. Взволнованный Диаваль ускорил шаг. И вынужден был резко остановиться, слишком поздно заметив тёмную фигуру прямо перед собой. Ахнув, та развернулась и исподлобья посмотрела на виновника чуть было не состоявшегося столкновения. — Лорд Диаваль? — Анейра Фоллард едва ли ожидала его увидеть, что красноречиво доказывалось её видом. — Как вы здесь оказались? И почему вы не спите — сейчас же ещё даже рассвета нет? Она пыталась говорить шёпотом, однако он получился слишком резким. От этого свёрток у неё в руках затрясся и разразился пронзительным плачем. Не сдержавшись, ворон тихо присвистнул, уловив знакомые нотки. — Да так, решил помочь вам, леди Анейра, — изящно нашёлся он, решив не вдаваться в подробности. — Спасибо, но я сомневаюсь, что вы сможете тут что-то сделать, — устало вздохнула женщина, смиряясь с необходимостью его присутствия. — У Лины режется первый зуб. Лекарь сказал, что она будет кричать, пока не выбьется из сил, а мне остаётся только терпеть. Пару мгновений ворон переваривал услышанное, а затем до него дошло ещё кое-что. — Так вы потому и ушли сюда, чтобы не будить Персиваля? — догадался он. — Да, милорд, — кивнула собеседница, не забывая ритмично укачивать кричащую дочку. — Они же с Филиппом вернулись с этого смотра так поздно, что он лёг спать сразу после ужина! А Лина, как назло, проснулась через два часа, и я сразу вышла. Зачем Перси, бедняжку, понапрасну мучить. Пусть лучше сил набирается. Взметнувшийся язык пламени в ближайшем факеле бросил яркий блик на лицо Анейры. Вглядевшись в него при этом свете, Диаваль поразился: он впервые видел её после бессонной ночи. Под глазами чернели круги; веки были красными и, если бы не мастерство придворных врачей, грозили оставаться такими ещё долго. Щёки вместо лёгкого румянца имели отчётливый серый оттенок. Беспомощность и невозможность отдохнуть — что может быть страшнее для молодой матери? Ворон словно физически ощутил её бессилие, отчаяние, волнение. Он ни разу не задумывался о том, что подобное ждёт и Аврору, а сейчас, будучи наедине с генеральской женой, содрогнулся от жуткого предчувствия. — А её можно как-нибудь побыстрее успокоить, миледи? — он протянул к ней руку, сочувственно дотрагиваясь до её плеча. Та вздрогнула и задумчиво взглянула на него, слабо улыбнувшись. — Если б это только от меня зависело!.. Обычно она всегда засыпает, когда сыта или когда кто-нибудь берёт её на руки. Я всегда удивлялась, как Перси удаётся усыпить её в считанные минуты, — она издала слабый смешок. — Но будить его ради этого сейчас я не собираюсь. — Тогда, может, я попробую его заменить? — Диаваль сам не понял, как произнёс эти слова. — Вы же никогда не имели дела с человеческими детьми, — вскинула брови Анейра. — То есть имели, конечно, только очень давно, — поправилась она, заметив, как посуровело его лицо. — Не думаю, что вам хватит этого опыта… — Мы, птицы, ничуть не хуже людей, миледи, — прервал её наместник, поморщившись от особенно пронзительного вскрика. — У нас есть инстинкты ухода за потомством. Это, конечно, не мой ребёнок, но я мог бы вам помочь. И знаете… если бы на вашем месте была Аврора, она бы доверилась мне. Потому что я ухаживал за ней чуть ли не с её рождения, а такое не забывается. Он был последователен и настойчив в своих убеждениях, явно не собираясь отступать. И Анейра почувствовала, как медленно сдаётся под его напором. Она провела здесь уже несколько часов, самоотверженно охраняя сон вымотанного мужа, сейчас мирно храпящего в ближайших покоях. От непрерывного плача у неё звенело в ушах, и всё же она терпела изо всех сил. Доверить несчастную Лину кому-то другому для неё казалось немыслимым. Но желание наконец-то отдохнуть пересилило. Почему бы, в самом деле, не согласиться на помощь приёмного отца её подруги-королевы? Отрывисто кивнув, женщина осторожно передала ему своё сокровище. Несмотря на готовность, тот охнул, давая ей устроиться поудобнее. За столько лет он уже успел забыть, каково это — держать в руках младенца. Ощущать приятную тяжесть у груди, вдыхать особый, ни с чем не сравнимый запах… Диаваль прикрыл веки, поневоле представив, что вернулся в прошлое и снова видит маленькую Аврору. Однако стоило ему сморгнуть, как наваждение исчезло, растворившись в недрах памяти. Это всего лишь плод воображения, успокоил он себя. Крепкая пятимесячная девочка, чьи карие глаза ярко выделялись на остром смуглом личике, была почти копией своего отца. Интересно, унаследует ли она от него воинственный нрав? Осознав, что теперь её держит не мама, а странный незнакомец с острым носом, Лина завозилась и высвободила пухлые ручки. Вцепившись в шёлковую ткань его халата, она вдруг заинтересовалась ею. Плач начал стихать, но этой краткой передышки было недостаточно. Размышляя, что тут может помочь, Диаваль перевёл взор на Анейру и прочёл в её глазах ответ. Что ж, так даже к лучшему. Он прижал малышку к себе покрепче, и тихая песня робко зазвучала в коридоре, будто вторя далёкому шуму дождя. Колыбельная, когда-то подслушанная им у людей. Колыбельная, которую так любила Аврора. Он нежно усмехнулся, вспоминая её улыбку, то, как она радостно гукала, слыша негромкое карканье на знакомый мотив, и как быстро засыпала, убаюканная этими звуками. О, как он хотел в те минуты стать человеком, чтобы хоть раз взять на руки ту, кого полюбил, словно родную дочь!.. Прошла минута, другая… Леди Фоллард прислонилась к стене и закрыла глаза, заворожённая этим хрипловатым голосом. Накопившаяся усталость брала над ней верх, призывая расслабиться и самой погрузиться в сон, а затихшая Лина только способствовала этому. Пришлось собрать всю силу воли, чтобы не поддаться искушению и не заснуть прямо здесь, на холодном полу. И всё равно она так и не поняла, когда закончился последний куплет. — Вот и всё, — тихий шёпот Диаваля вернул её к реальности. — Всегда хотел спеть это в таком облике. Я ваш должник, миледи! — Спасибо вам, Диаваль, — так же негромко рассмеялась Анейра. — Вы просто волшебник, клянусь! Не будь Лина моей дочерью, я подумала бы, что вы её отец. Она наивно расценивала это как безобидный комплимент, однако в душе ворона что-то надломилось. Эти слова обожгли её мертвенным холодом, заставляя внутренне вздрогнуть. Даже Авроре он не кровный родитель, а своих детей у него не было и, скорее всего, не будет никогда. Вороны выбирают себе пару на всю жизнь, и он уже выбрал свою. Вот только надеяться на её взаимность — всё равно что ждать глотка воды в песках пустыни… — Последуйте её примеру, — серьёзно сказал Диаваль, отдавая ей уснувшую Лину. — Я, пожалуй, тоже вернусь к себе. Что поделаешь, беспокойная выдалась ночка… Анейра склонила голову в знак благодарности и, подобрав край длинной непрозрачной сорочки, скрылась за дверью. Ворон дождался её скрипа и лишь потом побрёл в противоположную сторону. Обратный путь, уже не столь быстрый, занял всего пять минут. Прежде чем улечься в кровать, он кинул мимолётный взгляд на балкон. Дождь подходил к концу, а где-то вдали лучи рассвета пробивались сквозь свинцовые тучи. По губам Диаваля скользнула горькая улыбка, едва он вспомнил, как на Красной свадьбе видел в небе зелёные отблески. Мысли путались, сменяя одна другую, и он сам не заметил, как его потянуло в сон. «Малефисента, — отчётливо мелькнуло в его голове перед забытьём, — где же ты?.. Я так хочу тебя увидеть».