The beast inside / Зверь внутри

      Угрюмые деревья шелестели зелёной листвой, через которую совсем не мог протиснуться солнечный свет. Небольшой коротенький лес погружался в полутьму. Прохладный ветерок робко гулял между деревьев, иногда норовился поднять пыль и кинуть её в лицо разведчикам, но был слишком слаб, чтобы подкинуть её.       Совсем недалеко журчала река, от которой тянуло неприятным холодом, а на одежде ощущались капли. Зато воздух подле реки был особенно свежим, прохладным и отлично насыщал лёгкие с каждым вдохом, успокаивал и убирал тревожность. Только расслабляться было нельзя, враг мог быть где угодно, а деревья слишком малы, чтобы прятаться на них.       Фырчание лошадей, плавные покачивания, шум реки, лёгкий ветерок и шуршание деревьев создавали спокойствие и умиротворённость. Казалось, что всё прошлое осталось позади, а впереди только хорошее, но у злодейки-судьбы на этот счёт был совсем другие планы, которые она не торопилась воплощать в жизнь. Судьба насмехалась, ждала, пока изнемождённые и напряжённые разведчики совсем расслабятся, успокоятся и только тогда можно будет подкинуть им свинью в виде нескольких титанов.       Лошади заметно устали, шли медленно, а вокруг была полутьма, свет отскакивал от плотных блестящих листьев, но некоторые лучи всё же находили небольшую брешь меж листьев и смело проникали в лес, благодаря этому в лесу всё же можно было разглядеть хоть что-то, даже своего сослуживца.       Хоть пару часов назад разведка и понесла большие потери: правые и левые фланги заметно порядели, да и центральный тоже, но сейчас выжившие надеялись на спасение, что им удастся спастись.       Надежда – вещь страшная, ещё и умирает в самый последний момент, греет душу до самого конца, что тебя спасут, но нет. Не спасут. А были ли достойны неспасённые жизни? Наверное, каждый человек достоин жизни, а идя в разведку автоматом отказываешься от неё. Умираешь перед каждой вылазкой и воскресаешь, как только возвращаешься обратно живым, но нездоровым морально. От страшных картин, всплывающих в голове, невозможно отречься, а промывка глаз святой водой не поможет. Да даже если выколоть себе глаза, мозг будет воспроизводить останки тел и брызги крови на молодой зелёной траве.       Спустя двадцать минут, лес остался позади. Скудные остатки Разведкорпуса возвращались домой, понуро опустив головы. Почти всех новичков съели, раздавили, разорвали, да и не новичков поели с хрустом и аппетитом.       Опять неудача...       Опять хмурые, озадаченные лица, словно почерневшие от горя и безысходности...       Опять погоня...       Титаны бежали сзади толпой. У одного были худые длинные ноги, а голова была как-то нереалистично запрокинута назад, у другого были очень большие выпученные глаза и не было верхней губы, из-за чего его зубы торчали, а по нижней губы текла вязкая, тошнотворная слюна, а остальные не так сильно выделялись на фоне этих двоих и просто бежали рядом.       Расстояние между задними рядами разведки и титанами неизбежно сокращались, а потом и вовсе послышался неприятно хруст костей и нечеловеческий вопль, оповещающий о боли. Живые стискивали зубы, пришпоривали лошадей, чтобы те бежали быстрее. Некоторые оборачивались, некоторые нет.       На горизонте виднелась спасительная стена, заволоченная плотным и густым туманом. Титаны, сожрав шестерых, оторвались. В некоторых рядах послышались всхлипы, причитания и молитвы. Ничего не спасало от смерти: ни нательные крестики, освящённые в церкви, ни кольца с надписями «Спаси и Сохрани». Даже навыки и мастерство зачастую оказывались бесполезны, а новички и самые слабые лишались жизни в первую очередь. Ещё и люди, выстраивающиеся в шеренгу, встречавшую остатки разведчиков своими взглядами и болезненными вопросами, ответы на которые было трудно произносить.       Дети зачастую смотрели с восторгом, забирались на деревянные коробки и выглядывали из-за толпы, иногда махали руками, девочки часто посылали солдатам воздушные поцелуи, реже дарили венки, сплетённые своими руками. Девушки постарше избегали разведчиков, старались с ними не сближаться и не разговаривать, а кто решился связать свою судьбу со смертником или уговаривали оставить службу, или получали с очередной вылазки окровавленную нашивку мужа и плакали.       Вот и сейчас люди собрались в длинную шеренгу, стоя по обе стороны улицы. Опять неудобные вопросы: «Где мой сын/муж/отец?», тихий, почти безмолвный ответ: «Он отдал жизнь за человечество!». Никому от такого легче не стало, наоборот, даже хуже. Количество слёз увеличивалось с каждым пройденным ничтожно маленьким сантиметром. Женщины падали на колени, получая останки, в лучшем случае, а в худшем – нашивку. Женские вопли и проклятия смешивались с мужскими причитаниями: «И вот на это идут наши налоги?», «Бесстыжие лица!», «Чёрт бы вас всех побрал!», «Почему умер мой сын, а не вы? Почему вы его не спасли? Он же совсем юнец был!».       Несколько минут показались вечностью. Наконец-то гражданские остались позади, можно было отдохнуть с дороги. Тело ныло, казалось, что выкручивает каждая косточка. Раненых отправили в лазарет, большинство из которых не сможет вернуться к службе. Многие потеряли руку или ногу и теперь их ждёт другая жизнь, неизвестно повезло им выжить или нет, но судьба распорядилась так и не забрала их, будто оставила расплачиваться за какие-то грехи. Кто знает, за какие именно.       

***

             Эбигейл не помнила, как добралась до своей комнаты и упала на колени, прямо на пыльный пол. Лицо было грязное, местами была размазана чья-то кровь.       Как удачно вышло, что Сесиль прямо перед самой вылазкой свалилась в постель с высоченной температурой, а в обед температура исчезла, словно её утром и не было. Спаркс, решив не бездельничать, отправилась помогать на кухню, а Кера дала ей указания: начистить картошки, лука и морковь. Сейчас Сесиль бежала в комнату, чтобы увидеть подругу: живую и здоровую.       — Эби! Ты цела? Эби! — открыв дверь в комнату, Сесиль увидела подругу, сидящую на коленях посреди комнаты. Девушка бросилась обнимать и целовать Фоули, гладить её по голове и по щекам, откидывать её волосы, которые лично подстригла их по плечи всего неделю назад. — Ты чего молчишь?       Эбигейл словно вырвали из другой реальности и вернули в эту. Она посмотрела на Сесиль и крепко обняла её, расплакавшись, вымолвив очень тихо:       — Все... Наши погибли...       На глазах Эбигейл погибли все её одногруппники, один за другим. Их разрывали, ели, раскусывали их головы, как грецкие орехи, а Эбигейл смогла убить только четырёх врагов и никого не спасла. Ужасно. Грустно. Хотелось плакать и кричать, а лучше – стереть этот день из своей памяти. Хруст костей, отчаянные мольбы о помощи, болезненные крики. Фоули закрыла уши двумя руками с обеих сторон, начиная прижимать их. Но бесполезно. Звуки и крики были в самой голове, а не в ушах. Единственное, чего сейчас хотела Фоули – навестить мать. Всё. Больше ничего. Совершенно.       Сесиль тоже заплакала, закрыв лицо руками. Она со всеми ребятами хорошо общалась, и их ей было жалко до боли в сердце. До онемения пальцев. Эбигейл шмыгнула носом, вытерла слезы мокрым рукавом своей грязной и пыльной рубашки, поднялась в полный рост, взяла полотенце и поплелась в душ. Скинув всю одежду с себя, девушка оставила её прямо на полу, не положив на стул и встала под тугие струи прохладной воды, которые текли по разгорячённому и покрасневшему телу, утекали в дырочки в полу. Эбигейл смотрела на утекающую воду, думая, что и жизнь так же утекает куда-то вниз, а Фоули так ничего существенного и не сделала. Убила всего четверых титанов. Ничтожно мало.       Немного поводя по телу куском мыла, Эбигейл отмыла лицо. Даже резкий запах хвойного мыла не мог перебить запах пыли, грязи и крови.       Помывшись и благополучно замёрзнув, Фоули обмотала вокруг себя полотенце, продолжая трястись от холода и своих психических потрясений. В душевых тоже было прохладно, как и на улице. Всего семь градусов тепла, ещё и холодный ветер пробирающий до костей. Внутри Эбигейл была целая помойка из чувств, переживаний, злости, ненависти и любви к матери. Хотелось увидеть самого близкого человека и, желательно, остаться с ней хотя бы на неделю, пытаясь забыть всё плохое.       Плохого в жизни было больше, чем хорошего. Вся жизнь состояла из чёрной полосы с маленькими едва заметными белыми полосами. В подростковом возрасте, Эбигейл пришлось научиться драться, чтобы уметь постоять за себя и получалось это у неё весьма хорошо.       А если бы...       Эбигейл много раз думала, как сложилась бы их с матерью жизнь, если бы отец не стал играть в карты и пить. Что было бы, если бы отца не убили за карточный долг, а их дом бы не подожгли. Фоули не знала однозначных ответов на свои вопросы, но она точно знала, что хочет найти убийцу своего отца, нахальных сестёр и тётку, отказавшую им в помощи, но взявшую на воспитание одну из сестёр Эбигейл.       Сама Эбигейл была самой младшей в семье. Две сестры её были близняшками, но совершенно не похожими друг на друга. Генриетта была старше Элленики на полчаса. Эбигейл была младше сестёр на семь лет. Все сёстры обучались музыке, танцам и живописи. В их дом приглашались лучшие педагоги, а их мать Виолетта всегда присутствовала на этих уроках, объясняя дочкам то, чего от них хотят педагоги. Генриетта была более умнее из всех. Она быстро приняла образ благородной девицы с королевской осанкой, обучилась хорошим манерам и стремительно-быстрому этюду. Элленику же больше тянуло к танцам. Отец Эдвард построил для неё в доме целую комнату, где она целыми днями занималась балетом. Эбигейл же нравились душевные песни на гитаре, но Эдвард говорил, что гитара инструмент плебеев и челяди, а дочери посоветовал скрипку или орган.       Эбигейл тяжело вздохнула, вспоминая утраченное детство и отца. Доброго, любящего постебаться над младшей дочерью. Эбигейл любила отца за его чувство юмора и безграничную харизму. У них была образцовая семья, пока в их жизни не появились карты и большие ставки. Тогда Эдвард стал другим: злым, жестоким, раздражённым. В нём словно пробудился дикий, необузданный, жестокий зверь, готовый разорвать всех вокруг.       Зверь...       Эбигейл слегка вздрогнула, вспоминая злого отца, который каждый день бил мать, обвиняя её в том, что из-за неё он проиграл.       Фоули твёрдо решила, что никогда и никому не позволит бить мать, себя или своих будущих детей, если они у неё когда-нибудь будут.       Переодевшись в чистую форму, грязную Эбигейл отнесла в прачечную и решила сходить к главнокомандующему, чтобы попросить его отпустить её на пару дней домой проведать мать.       Поднимаясь вверх по лестнице, Эбигейл думала о своём, причём мысли не были направлены на что-то определённое, скорее на все ситуации в целом. Предпоследняя ступенька заскрипела, что немного привело Эбигейл в состояние реальности. Она помотала головой, тяжело вздохнула и ускорила шаг, а через пару минут уже стучала в дверь главного.       — Войдите, — тон Эрвина заметно был раздраженным, но Эбигейл не собиралась сейчас вслушиваться в интонации чужого голоса. Ей просто хотелось навестить мать. Всё.       — Здравствуйте, извините, но могу ли я съездить в Каранес, навестить маму? — старалась быть вежливой Фоули.       — Нет. — Ответ был дан незамедлительно. Эрвин листал бумаги и даже не поднял взгляда на вошедшую.       — Могу ли я узнать почему? — Эбигейл сначала расстроилась, а потом начала злиться.       — Потому что у нас есть специальный график для посещения родных. — Эрвин рассматривал бумагу за бумагой, шелестя документами. Это раздражало и напрягало рядовую.       — Но...       — Послушайте, — наконец-то командир поднял взгляд на Фоули. Его глаза выражали злость и какое-то лёгкое разочарование, — для всех правила одинаковые. Через неделю вы сможете навестить близких, никто вам не будет запрещать или сдерживать насильно в казармах. Правила для всех одинаковы и нарушение ведёт к трибуналу. Вам, надеюсь, это понятно?       — Извините, что потратила ваше время! — сказала Эбигейл с гонором и хлопнула дверью на эмоциях.       Да, Фоули поступила, как маленький ребёнок, которого обидели, не дав нужную игрушку, но внутри неё бурлил целый вулкан неравнозначных эмоций. Эбигейл поняла, что ей нужно ждать целую неделю, чтобы навестить мать, а пока она схватила швабру и помчалась в лазарет, хоть сегодня была и не среда. Она со злостью и остервенением начала намывать полы, будто хотела смыть первый слой краски с них, окрашенных в бордовый цвет. Раненые заметили, что у обычно доброй и душевной Фоули нет настроения и не стали её ни о чём просить. Нелли была крайне удивлена, что девчонка самоотверженно намывала пол, хоть сегодня и не должна была этого делать.       — Эби, можно тебя на минутку? — сказала Нелли, вышла в коридор, сунув руки в карманы.       Фоули молча направилась за медсестрой, потащив за собой швабру с тряпкой, оставляя на полу мокрый след. Эбигейл совсем не хотела ни с кем разговаривать, была на взводе, переминалась с ноги на ногу и сжимала швабру в руках.       — Что стряслось? Почему ты вдруг в лазарете без предупреждения? — Нелли говорила грубо. Ей не нравились подобные явления помощников в лазарет без предупреждения.       — Ничего, — на выдохе пробормотала Эбигейл, начала обкусывать свои губы и смотреть по сторонам.       — Не ври. Я вижу, что ты вся на нервах. Что случилось? — голос Нелли чуть смягчился. Она опёрлась задницей на свой стол и начала теребить в руках жёлтенький карандаш.       — Меня не отпустили навестить семью. Но я не хочу с вами это обсуждать.       — Тогда иди отсюда. Жду тебя в среду.       Эбигейл не стала спорить, прислонила к стене швабру и быстрым шагом пошла прочь из лазарета. Руки сильно тряслись, а внутри всё горело желанием прыгнуть на лошадь и уехать к маме.       Может, мне стоит уйти? Вообще. Устроюсь куда-нибудь в цветочный ларёк или в состоятельный дом домработницей, а там гляди и уведу у хозяйки хозяина.       Эбигейл вышла на улицу, подняла голову вверх. Облака проплывали очень низко, казалось, что их можно было потрогать рукой. Одно облачко было похоже на пушистую белую овечку, только чем дальше оно проплывало, то быстрее расплывался силуэт овечки, превращаясь в неопрятную лужицу.       Второе облако было похоже на... Лошадь? Нет, больше на корову. Копыта, вон небольшие ушки и хвостик. А вон облако похоже на персик или яблоко. Такое же мягкое и, наверное, сочное.       Рассматривая облака, Фоули почувствовала, что проголодалась, да и она немного успокоилась и отвлеклась от своих переживаний. Ей хотелось просто лечь сейчас на свою кровать и почитать книгу либо по медицине, либо по самообороне. В женских романах Эбигейл не нуждалась, зная, что у любого человека есть тёмная сторона, и внутри каждого дремлет зверь: страшный, злой, опасный и необузданный. Зверь, которого нельзя приручить, можно только принять факт его существования и ужиться с ним.       Он – часть тебя. Составляющая. Он поможет выжить там, где человечность потянет на дно. Он то, что ведёт к спасению и защите. Он – ты.       День уверенно подходил к концу. Несколько разведчиков собрались в беседке, чтобы попить пивка и потолковать о жизни. Эбигейл тоже притащили туда, сунули в руки гитару и заставили исполнять песни. У Фоули совсем не было желания петь и играть, но видя требующие лица, освещённые лишь тусклыми свечами, выглядящие устрашающе.       Парни выпили по стакану пива и начали петь песни под гитару. Сесиль начала пританцовывать с Джексоном, потом с дворником Шоном, который пошёл в отрыв, снял шапку и начал выплясывать гопак. Кера тоже подтянулась на веселье и принесла из подсобки немного вяленого мяса к пиву.       — Ла-ла-ла...       — Най-на-на-ла-ла...       Подпевали уже со всех сторон, кто-то танцевал и смеялся. Сесиль слушала, как Шон травит анекдоты, а Кера называет его старым пьяницей и советует не верить ему.       Эбигейл рассмеялась, наигрывая на гитаре весёленькую песенку про собаку, которая пропала, улетев на воздушном шаре в другой город.       Сесиль подлила себе пива, а Кера из закромов достала изюм. Шон принёс ещё пива, веселье было в самом разгаре. Эбигейл выпила немного пива, глазки заблестели, а руки уже сами ползали по струнам, колено придерживало гитару. Всё-таки классно, что Эбигейл смогла выучиться игре на гитаре. Любой вечер могла скрасить душевная музыка.       — Пишу письмо тебе я сероглазая, Может быть, последнее письмо, Никому его ты не показывай, Для тебя написано оно... — начала Фоули, наигрывая на гитаре.       Половина эту песню не знала. Подпевал только Шон, но пел он немного другие слова, но мотив у песни был один и тот же.       Все похлопали, как только Эбигейл закончила петь и отложила на время гитару, выпивая пару глотков пива.       — Ох, хорошая песня. Мой брат её наизусть знал! — шмыгнул носом Шон и закусил, кажется уже водку, изюмом.       — А мы с мамой… она на текстильный заводик устроилась и нам комнатушку в общаге дали и там... Жили люди, они научили меня на гитаре… Ой, играть на гитаре, песни там петь. — Эбигейл слегка путалась в словах. Пива, вроде было выпито немного, но этого хватило, чтобы девушка была чуть-чуть подвыпившей.       — И как вам там жилось? Тебя не обижали? — спросила Сесиль, похлопав подругу по плечу.       — Нормально... Не-а, взрослые были довольно... Ну, как сказать-то это, а, они были добрыми, хоть и колючими снаружи. А вот сверстники, — Эбигейл развела в стороны руки и захихикала, — не любили меня. Нет, ну знаете, что... Дети не любят тех детей, кто бедней их и кто богаче... Вот я... Там и там оказалась.       — Ох, нужно выпить! Дамы и господа! — Шон налил всем по стопке водки. — Выпьем за... За такие душевные, — он похлопал себя по груди, — хорошие вечера и настроенную гитару!       Все поддержали тост и выпили по стопке, закусывая изюмом.       А спустя пятнадцать минут на посиделки явился Леви. Шон запихал бутылку водки во внутренний карман куртки, выпрыгнул в окно беседки и помчался в свою каморку. Кера спрятала изюм подмышку и тоже помчалась к себе. Сесиль схватила Джексона и помчалась в сторону штаба. Все завизжали, кричали, что им с пьяну страшный чёрт померещился, а Эбигейл растянулась на траве, смеясь, что зло никогда не дремлет, а потом девушка поднялась на ноги и, шатаясь, поплелась к штабу, не прекращая веселить саму себя по дороге.       От душевных посиделок ребят осталась только гитара на лавочке и брошенные в спешке стаканчики, которые пропахли пивом.       У Леви появился какой-то неприятный осадок в душе, от осознания, что пьяные сослуживцы испугались его и разбежались кто куда, не желая оправдываться перед ними или продолжать веселье.       А песни были душевные...       Шон неуверенно подошёл к беседке, желая забрать стаканчики, но увидел сидящего за столиком на лавочке капитана, который поправлял свечи, стоящие на столике.       Вот зараза, сам не умеет расслабляться и другим не дает. Ещё и стаканы не заберу, пока этот хмырь сидит.       Шон нащупал в кармане сигарету, которые крутил сам и обменивал их на бутылку водки либо еду. Как повезёт. Во втором кармане старик нащупал раскладной нож и пару небольших яблок на закуску.       — Шон, я знаю, что ты здесь. Забирай уже свои стаканы и уёбывай к себе, — рыкнул Леви.       Шон, не теряя времени, пока разрешили, похватал оба стакана, перекрестился, бормоча какую-то молитву, и помчался в свою каморку заливать зенки.       Сесиль и Эбигейл плюхнулись на свои кровати и захихикали. От дневных порывов злобы и ненависти не осталось и следа, хотя...       — Вот, блядь... Блядь! Только я влилась в этот поток веселья, как... Как этот чертёныш всё испортил! — возмущалась Эбигейл.       — Тише-тише, не кричи, а то он пиздюлин тебе пропишет, выловив в тёмного коридоре! — хихикала Сесиль, прикрыв подруге рот рукой.       — Как же... Блядь, но это же неправильно! Не... Фу, я так спать хочу... Ненавижу людей, которые... Портят праздники! — Эбигейл стянула с себя рубашку, начала стягивать штаны и искать ночную. Сесиль вдруг начала щупать ягодицы подруги. — Э... Ну-ка!       — Да ладно тебе, мы же подруги, — толкнув Фоули на подушку, Спаркс хищно улыбнулась и залезла на подругу сверху. — Может, попробуем?       — Н-нет, не хочу! Я не... Нет, ты чего? — встрепенулась Эбигейл, но была сильно пьяна, чтобы сопротивляться.       Сесиль разделась по пояс, обнажив свою упругую немаленькую грудь, схватила руки Фоули и положила их на свои груди.       — Помни их, потереби, помассируй... Мм, прошу, я изнываю от желаний, а алкоголь повышает моё либидо! Но мужчин вокруг нормальных нет, только ты... Ну ты тоже не мужчина, но сойдёт. Ты руки кремом мажешь, поэтому они у тебя нежные... Массируй, давай же!       Сесиль заёрзала на подруге, пища и облизывая свои губы, а иногда посасывая свои пальцы, а Эбигейл вырубилась и тихонько захрапела. Спаркс не ожидала такой подставы, сильно расстроилась и обиделась на Эбигейл, надела пижаму и залезла в кровать, удовлетворяя себя подручными средствами.