15. Переломные моменты
24 ноября 2019 г., 12:14
Леви сидел возле кровати Эбигейл и задремал. У самого болело всё тело, казалось, что каждая косточка в теле выкручивает и скрипит, впереди так много работы, что некогда отдохнуть, но Эрвин дал Леви отдых и освободил на время от вылазок.
Голова Фоули была перемотана бинтами, которые создавали на голове подобие шлема. Выглядело это всё не слишком красиво, ещё и нос немного опух, зато отдохнуть можно, поваляться на больничной койке, поесть больничной еды, а кормили в этом госпитале неплохо, даже мясо в обед по четвергам давали, и гречка была вкусная, не разваренная, а крупинка от крупинки. И компот из кислых ягод был очень вкусным. Во всяком случае, Фоули он очень нравился.
А в палате было тихо: четыре места, одно из них занято, а остальные свободны. Эбигейл тоже должны были выписать через пару дней, потому что держать и кормить дольше не будут. Сунут таблетки и скажут, что можно долечиться дома. Ещё и рекомендации врач напишет корявым почерком.
— Ты опять здесь? — вздохнула Эбигейл, увидев Леви, который прикрыл глаза, опустил голову чуть вниз и дремал, скрестив руки на груди.
— Я не пойму, мешаю тебе? — открыв глаза, спросил Леви и облокотился спиной на спинку стула.
— Не мешаешь, просто тебе нужно отдохнуть самому, а ты меня охраняешь. Иди поспи, выпей чаю, подыши воздухом, поешь нормально в конце концов.
— Я в норме. Сейчас обед будет. Тебе принести? — Леви посмотрел на часы, поднимаясь со стола.
— Я могу и сама сходить, — она поднялась с места, но её грубо уложили обратно.
— Дура, что ли? Врач же человеческим языком сказал: соблюдать постельный режим, — после этих слов капитан покинул палату и вернулся с подносом еды в руках. На обед был суп, овсянка (которую, кажется, просто подогрели с завтрака) ломтик чёрного хлеба и компот.
— Суп не буду. Только овсянку! — Эбигейл взяла только кашу и начала её есть.
Леви не в первый раз заметил, что Фоули отказывается от первого. Иногда в штабе, но чаще всего сейчас, в госпитале. А вот дома у матери Эбигейл уплетала любой суп за обе щёки.
— Почему ты не ешь супы? — спросил Леви.
— С детства ненавижу картошку, плавающую в бульоне.
— Но у мамы ты ешь любые супы.
— Я не хочу её обижать, поэтому и ем. — Эбигейл вздохнула. — Мама часто готовит тыквенный крем-суп, вот его я обожаю.
— Понятно.
Ближе к вечеру Эбигейл пару раз успела вздремнуть. Леви ушёл на пару часов, а потом вернулся с сумкой еды. В основном — овощи и фрукты, бутылка морса и творог. У Фоули упала книга прямо на пол. Вернувшись в палату после процедур, она решила почитать, но уснула. Да и из-за сотрясения болели глаза от чтения и яркого света. Леви на ночь задёргивал шторы в палате, чтобы Эбигейл не щурилась так сильно при пробуждении.
— Врач же запретил тебе читать, — подняв книгу, заворчал Леви.
— Ты как дед старый. — Эбигейл облокотилась на подушку спиной, морщась от боли. Голова опять начала болеть, но терпимо на этот раз. — Бубнишь, ходишь, бубнишь… Чего ты еды притащил сюда? Мне хватает больничной еды; я ни черта не делаю, мне некуда тратить энергию, следовательно, и есть нужно поменьше, а то потом жир с боков хер сгонишь. Да и ляхи, словно самые голодные и запасливые, превращаются в две жирные сардельки.
— Творог хочешь?
Ох, за что мне всё это? За какие грехи мне выпала такая доля?
Эбигейл нет бы радоваться заботе, наоборот, раздражалась и нервничала. Она просто чувствовала себя неудобно, да и Леви проводил с ней всё время, даже ночевал в госпитале, что заставляло чувствовать Фоули в ещё большем долгу, и как его потом выплачивать, девушка не знала.
— Творог? — вздохнув, Эбигейл потёрла глаза. — Давай. Слушай, Леви, всё забываю тебя спросить: как Эрик, Бетти? С ними всё хорошо?
— Да, всё хорошо. Они с Эрвином, правда, в крепкой ссоре сейчас, но я не удивлён. — Леви устало вздохнул.
Спустя два долгих дня Эбигейл наконец-то выписали из госпиталя, и Леви привёл её в небольшую квартиру, где временно жил Эрвин, которого Бетти выгнала из дома.
Смит не пил, не убивался, что сейчас может потерять семью, он отчаянно пытался найти сообщников Энни Леонхарт. Ханджи же крутилась на кухне, колдуя над обедом в сером фартуке, сшитом из какой-то грубой холщовой ткани. Этот материал больше был похож на материал из которого шьют мешки для овса, да и сам фартук был похож на этот же мешок. Судя по запаху, царящему в квартире, госпожа Зое готовила овощное рагу. Отчётливо пахло баклажанами, капустой и, кажется, помидорами. В любом случае, еда должна быть вкусной и съедобной.
— Мы с Ханджи вечером уезжаем, а вы будете тут и присмотрите за Бетти, — сказал Эрвин, опровергнув мысли Эбигейл, что Смиту плевать на жену.
— Хорошо. — Леви кивнул, поставил сумки на диван и ушёл мыть руки для трапезы.
Ханджи достала вилки, ложки, тарелки и начала сервировать стол, что-то напевая себе под нос. Фоули смотрела то на Ханджи, то на командира… А потом её взгляд упал на Ханджи и Леви. Капитан помогал майору накрывать на стол, и их руки иногда соприкасались.
Когда все сели за стол, у Эбигейл резко пропал аппетит, но пришлось есть, чтобы не обидеть Ханджи. Фоули совсем не чувствовала вкус еды и просто ела, что-то пережёвывала и глотала, иногда запивала ягодным морсом и косилась на Ханджи, которая так легко и свободно общалась то с одним хмурым разведчиком, то с другим, не менее хмурым. Эбигейл начала накручивать сама себя, а разум рисовал то, чего и в помине нет и не было. Но это не точно.
— Мне предложили место в полиции, — внезапно для самой себя сказала Эбигейл.
Когда она лежала в госпитале, ей действительно предложили перейти в полицию. Да и предложение было заманчивым, особенно зарплата. Ей сейчас хотелось убежать подальше от троих разведчиков, которые так легко и свободно общались. Она накрутила себя, начала ненавидеть Эрвина ещё сильнее, думая, что он изменяет её сестре с Ханджи.
— Какие наглые, слушай, — защебетала Ханджи, а от этого Фоули лишь сильнее и скорее захотела уйти в полицию.
— Они многим предлагали перейти к ним после этой битвы, — буркнул Эрвин и напрягся. Было видно, что он опасается, что большинство из подчинённых уйдёт.
— Ты можешь перейти и жить в безопасности, — сказал Леви, взвесив все «за» и «против».
— Тогда… — Эбигейл поднялась с места и выбежала на улицу, тяжело дыша. Она бежала прямиком к сестре, которую застала плачущей.
к Леви.
— Спасибо, — нейтрально сказал Эрвин, потянувшись к печенью.
Эбигейл почувствовала себя лишней, желая поскорее выйти из кухни и, например, постирать белье, которое уже было выстирано или… Почистить картошки. Или… Да что угодно, лишь бы не видеть Эрвина таким унылым и замученным.
Поскорее бы Леви вернулся.
Эбигейл начала ходить туда-сюда по коридору, постоянно смотря на входную дверь. Потом она услышала шаги: кто-то поднимался по лестнице, но прошёл мимо. Потом ещё шаги, и ещё.
В замочной скважине наконец-то зашуршал ключ. Леви едва появился на пороге, как Эбигейл повисла у него на шее, начала целовать его в щёки и губы, а он не любил подобные порывы нежности и радости, но терпел, позволяя Фоули вытворять подобное.
— Погоди, дай хоть сумки поставлю и разденусь, — ворчал Леви, пытаясь зайти в квартиру.
Эбигейл схватила одну сумку, но Леви не позволил выхватить сумку, сказав, что он сам. Фоули мялась, нервничала, крутилась вокруг мужчины, а он не понимал, что с ней творится. Поведение Эбигейл сильно настораживало Леви; голову посетили самые безумные мысли о причинах такого странного поведения. К счастью, причиной оказался Эрвин.
Эрвин и Леви присели напротив друг друга. Эбигейл решила уйти, оставить мужчин одних, чтобы они поговорили. Да и капитан не любил, если Фоули присутствовала при их мужских разговорах.
На следующий день Эбигейл и Леви дособирали свои вещи и погрузили их в повозку. Отпуск кончился, пора было возвращаться к работе, однако капитан с утра был странным, будто что-то хотел сказать, но не решался, а Фоули не решилась спрашивать и присела поудобнее в повозку, вытащив из сумки бутерброд с сыром.
Повозка тронулась, а Эрвин остался в Стохесе, чтобы утрясти некоторые дела и показаться жене. Последнее было настоящим испытанием для мужчины; он не представлял, как Бетти воспримет, можно сказать, нового мужа. Скорее всего… будет рыдать.
Дел было не много, Смит подписал кое-какие документы, пообедал с людьми, которые предложили финансовую помощь Разведкорпусу. Многих напугала битва двух титанов, и они хотели обезопасить себя от подобных вторжений. Эрвин принимал помощь, улыбался, благодарил спонсоров и наконец-то смог уйти домой.
Дорога была чужая, ноги Эрвина отказывались идти дальше, а дети всё беззаботно бегали вокруг: их почти не касались проблемы этого мира, да и незачем им ещё было ощущать горести и страдания на своих чистых невинных душах.
Мия сидела на крыльце в красивом бежевом платьице и панамке с фиолетовым бантом сзади. Волосы были заплетены в косу и лежали на левом плече. На ногах были обуты носочки с кружевом и светлые удобные туфельки. Девочка рисовала, а Эрвин остановился в стороне, с улыбкой смотря на дочку. С первых дней жизни Мия вызывала в душе отца упоение и радость. Видя её светлые волосы, невинные глаза, Эрвин чувствовал внутри себя неописуемую радость, будто в его тёмной и хмурой душе пробился малюсенький лучик солнышка.
Мия рисовала: мама, папа, братик и я. Немного подумав, она нарисовала Дымку и Айвара, а потом вдруг посмотрела по сторонам, увидела отца и завизжала:
— Папочка! Папа!
Эрвин подошёл к дочери, подхватывая её одной рукой: было неудобно. Мия обнимала шею отца, весело смеясь, рассказывая сказку, которую ей вчера на ночь читала мать. Эрвин слушал, улыбался и радовался, что у него есть дочь.
Радость продлилась недолго.
Бетти возилась на кухне, пытаясь отмыть жир с плиты, но железная мочалка в этот раз отказывалась отчищать жир от плиты. Услышав вопли дочери, женщина поняла, что муж пришёл. Откинув мочалку в сторону, Бетти быстро помыла руки и побежала в коридор, где встретилась с Эрвином, держащим на руках радостную Мию.
Он виновато опустил глаза, словно на его совести лежал огромный тяжелый груз вины перед Бетти. Грант смерила мужа сначала радостным взглядом, а потом пришла в ужас и заплакала.
— Ты мог погибнуть! Ты мог погибнуть! — словно мантру, повторяла женщина, рыдая.
— Мамочка, не плачь! Папа дома, он вернулся и любит нас! — Мия слезла с рук отца и обняла мать, забравшись на диван.
Эрвин тяжело вздохнул, обнимая жену, уткнулся носом в её макушку и прикрыл глаза. Он обнимал уже не ту Бетти Грант, которую встретил много лет назад на рынке, которую украл с её же собственной свадьбы. Перед ним была совсем другая женщина: замученная домашними делами, детьми, переживаниями за мужа. Со временем Бетти просто смирилась со своей жизнью, утешая себя тем, что многие так живут — и ничего страшного с этим не случается. Однако последнее время Бетти постоянно переживала за мужа, а внутри неё смешались противоречивые чувства к нему: ненависть вперемешку с любовью, желание, чтобы он был всегда рядом, но временами она не хотела даже знать его. Бетти в который раз убеждалась, что брак — работа. Тяжёлая работа, в которой нужно бесконечно искать компромисс, если хочешь сохранить отношения между собой и мужем. Временами Бетти была самой счастливой в этом мире, а временами — самой несчастной, и такой её делал Эрвин. Возможно, выйди она тогда замуж за Кьюри, её жизнь была бы беззаботной и лёгкой, вокруг бы сновали слуги, помогая одеться, приносили бы ей завтрак в постель, а она бы посещала светские вечера, натягивала бы фальшивую улыбку, общалась бы фальшиво с такими же фальшивками, какой бы она стала, зато её дети были бы одеты в золото, занимались бы с лучшими педагогами и были бы под присмотром, но Эрик и Мия — счасливы. Без золота, без шикарных дворцов, без лучших педагогов, без армии гувернанток. Они счастливы, потому что с рождения живут настоящей жизнью, мать их тоже настоящая. Да, временами кричит, ругается, но зато они всегда при ней, едят еду, которую готовит им она, задают глупые, в силу своего возраста, вопросы, бегают по улицам, сбивают коленки, ругаются, мирятся с друзьями, а ночью Бетти укладывает каждого из них в кровать, читает им сказки, целует в щёчку.
— Я люблю тебя, Бет, — эта фраза слетала с губ Эрвина часто, но на этот раз она казалась совсем другой, более искренней, чувственной и правдивой.
— Я тоже тебя люблю, Эрвин, но очень сильно боюсь потерять тебя, — всхлипнула Бетти, обнимая мужа, целуя его в щёки и в губы.
Им хотелось побыть наедине, но Мия тоже хотела побыть с родителями, она показывала отцу кукол и новые платья, которые ей подарила Глэдис, а Бетти готовила вкусный обед, смотрела на свою семью и улыбалась. Никогда она ещё не была так счастлива, как сегодня.
Эрик прибежал с улицы как раз к обеду. Он кинул у входной двери мяч, деревянный меч и помчался мыть руки, а потом прибежал на кухню и посмотрел на отца и смутился. Эрвин тоже почувствовал лёгкое смущение перед сыном. Бетти стало неудобно, она видела эти взгляды между отцом и сыном, которые растерянно смотрели друг на друга. Решив, что сейчас лучше всего просто пообедать, Бетти позвала всех к обеду. Они присели; Мия почти не замолкала, жалуясь, что в церковной школе монахини бьют детей по рукам тростью, поэтому у неё болят руки. Эрвин задумался, что нужно найти денег на педагогов, чтобы они занимались с малышкой. А вот Эрик молчал. Он постоянно косился на отца, сидящего в центре стола, опускал глаза в тарелку и пережёвывал салат.
— Эрик, как твой день прошёл? — спросила Бетти, видя, что сын закрывается в себе. — Много окон соседских разбил, сорванец?
— Без… Джека скучно, — неуверенно ответил мальчик, подняв глаза на мать.
— Он скоро поправится, и вы снова будете резвиться, как раньше, — Бетти улыбнулась, стараясь разряжать обстановку за столом, и кивнула Эрвину.
— Может, сходим завтра на рынок или в передвижной театр? — спросил Эрвин, откашлявшись. — Я слышал, что он приезжает на следующей неделе.
— Ура! Я пойду с папочкой в театр! Ура! — закричала Мия, подпрыгивая на месте.
Эрик опустил голову, смотрел на свои колени и тяжко вздохнул. Что-то между ним и отцом не клеилось общения. Эрвин сам не понял, почему сын так отдалился от него, но должен был ожидать подобного.
Эрик очень скучал по отцу, особенно, когда Бетти возилась с маленькой Мией, не отходя от неё ни на шаг. Маленький Смит был предоставлен сам себе и рос, словно дикий полевой цветок — сам по себе. Видя, как к лучшему другу раз в месяц спешит отец с подарками, Эрик завидовал, забирался в какое-нибудь укромное место и плакал, считая, что плакать при всех — плохо, он же мужчина, а мужчины не плачут!
Эрик уже не был мягкой глиной, и лепить из него то, что вздумается, было не так-то и просто. Эрвин только сейчас сожалел, что не уделял сыну должного времени, а сейчас остаётся только попытаться наладить отношения между сыном и отцом, а Мия может потерпеть: отец сейчас намного важнее её брату.
***
Прошёл месяц. Эбигейл то злилась, то мурчала, как мартовская кошка, и Леви привык к закидонам девушки, чтобы не обращать на них внимания. Целый месяц они провели вместе, помогая Бетти и местным жителям приводить город в порядок. Эрик тоже помогал, целыми днями бегал за Эбигейл или за Леви, приносил им обед или сладкое от матери. Часто разведчики приходили к Бетти на обед или на чай. Однако каждая неделя для Фоули была омрачена приездом Эрвина, который по два часа разговаривал с Леви за закрытой дверью на пониженных тонах, а как-то Леви вообще уехал с ним на несколько дней. Майку тоже пришлось временно покинуть службу: у Джека начались приступы. Пришлось везти мальчика в Митру к одному врачу и остаться там на несколько недель. Один раз Эбигейл видела Эрена, Микасу и Армина, которые прогуливались по Стохесу, заглянули на рынок, купили себе сухофруктов, а потом… Потом случилось то, о чём Эбигейл начала жалеть. День был прохладным, даже дождливым. Эбигейл и Леви собирали вещи, чтобы вернуться к службе со дня на день. Фоули приготовила обед, накрыла на стол, и сама присела на стул, взяв в руки нож и вилку. — Сегодня такая отвратительная погода за окном, — сказал Леви, поглядывая на плотно закрытое окно, за которым ветер кружил листву и поднимал пыль. — Мда, ехать по такой в штаб совершенно не хочется, — обречённо сказала Эбигейл, отставляя пустую тарелку в сторону. — Тебе просто не хочется вообще возвращаться в штаб. Ты обленилась, да и я тоже. Кстати, Эби, что насчёт твоего перевода? Ты решилась или нет? Я был бы рад за тебя, если ты была бы в безопасности и тепле. — Слушай, да я просто так тогда сказала о переводе! — Фоули заметно начала злиться. — А если тебе просто надоело всё это, то я могу вообще никогда не разговаривать с тобой! Я… заберу у Бетти Айвара и уйду куда-нибудь на поля работать или в дом — устроюсь гувернанткой или… — Всё, хорош трындеть. Посуду помой, а я схожу куплю какао; ты говорила, что хочешь приготовить шоколадный торт, — накинув на плечи куртку, Леви вышел из квартиры. Эбигейл, бубня себе под нос нелестные вещи в сторону капитана, начала убирать со стола, перемывать тарелки и подметать везде полы. Голова после сотрясения часто кружилась, а таблетки полностью не снимали головокружение. Врач говорил, что подобное может продлиться где-то полгода, а может и само пройти, и Фоули не стала никому об этом говорить, стараясь удерживать равновесие и не падать. Как она будет ездить на вылазки, девушка не знала. Собрав веником весь мусор с кухни, Эбигейл вытрусила всё с совка в мусорное ведро, а потом услышала стук в дверь. — Слушай, у тебя же… — Эбигейл осеклась на полуслове, увидев на пороге командира, который был мертвецки бледным и каким-то потерянным. Он молча зашёл в квартиру, и Фоули заметила, что правой руки у него нет. Бедная Бетти, мало того, что муж козёл, так теперь ещё инвалид. Она это не переживёт. Эрвин осунулся, похудел и выглядел неважно. Он тихо-тихо присел за кухонный стол, уставился в окно и смотрел на листву, кружащую ветром. — Чаю хотите? — сквозь зубы спросила Фоули, подходя к плите. Эрвин положительно кивнул, не отрываясь от окна. Он подпёр подбородок левой рукой и выглядел сейчас таким несчастным, что Эбигейл даже стало жалко его. Впервые она разглядела в нём не ненавистного козла, а человека. Ей стало стыдно, что она так предвзято относилась к командиру, с другой стороны — он сам виноват. — Вот, ваш чай, — поставив перед Эрвином чашечку чая, Эбигейл поставила на стол ещё и корзинку с овсяным печеньем, которое пекла сама вчера. Леви печень очень понравилось, хотя… Ему нравилась любая стряпня Фоули. Даже если у неё что-то не получалось, либо она забывала посолить еду или переперчила. Он говорил, что ничего страшного, и просил учиться на своих ошибках. Эбигейл не знала стоит ли говорить что-то командиру или лучше оставить его одного. Эрвин без интереса пил чай, смотря куда-то в пустоту. — Печенье берите, — Эбигейл подвинула корзинку командиру. — Оно вкусное, потому что я готовила его с любовью
