The beast inside / Зверь внутри

      Эбигейл вела себя странно и была слишком рассеянна. Вместо сахара могла насыпать в кружку соли; вместо своей лошади взять чужую. Леви это очень не нравилось. Он наблюдал за девушкой и не знал, как ей помочь. Сейчас были дела, и решать личные проблемы совсем не было времени.       Эбигейл пришлось присматривать, чтобы Эрен, Жан и Армин прибрались в домике, где обосновалась часть разведки. Фоули терпеть не могла командовать, но Леви попросил просто посмотреть, чтобы эти слюнтяи не отлынивали от дел, а Саша ничего не украла из еды. Микаса же отдыхала, восстанавливаясь после потасовки с Райнером и Бертольдом. Эбигейл злилась, что опять не увидела колоссального и бронированного, но была удивлена, что эти два друга смогли наворотить столько бед. Оба для Фоули казались хорошими парнями, а Райнер и вообще выглядел работящим и надёжным.       Конни чистил ненавистный лук и плакал, Саша чистила картошку на суп, а Криста ходила по кухне, вытирала посуду, составляла её в шкаф.       — Мы, кажется, убрались, — пробубнил Жан, вытирая со лба капельки пота.       — Когда кажется, креститься надо, — буркнула Эбигейл, читая газету. Как обычно, ничего нового.       Эрен всё ещё ползал на коленках, отодвинул комодик, стоящий в коридоре, и вымыл там полы, стену и заднюю стенку комода, потом задвинул его на место, ещё раз помыл полы и чихнул.       — Вам помочь? Эрен, отодвинуть вешалку? — из комнаты вылезла Микаса, хватаясь за вешалку.       — Мик, отдохни! Ты же ранена была! — Эрен подпрыгнул, не ожидая увидеть сестру возле себя.       — Я в норме, Эрен. Могу помочь тебе! — Микаса продолжила попытки помочь Эрену, и ей это удалось, а Эбигейл решила не лезть в это.       Конни проплакался от души, отодвинув тарелку с порезанным луком в сторону. Парень помчался промывать глаза обильным количеством воды, а потом вышел на улицу за щепками для печи, на которой Саша что-то готовила.       Криста перетёрла тарелки, начала рассказывать историю своей жизни, Конни как раз подоспел к рассказу, да и Эрен примчался на посиделки, забыв об уборке, один Жан тяжело вздохнул, натирая окна нашатырём.       Блядь, как же с ними скучно. Хочу апельсин и яблоко, а ещё спать. Где этого черти носят? Пусть сам с этими возится, а я посплю!       Шёл второй час рассказов Кристы. Саша приготовила суп и гречку, Эбигейл с удовольствием съела ненавистный суп и гречку, налила себе чашку чая и смотрела в окно: потемнело.       Может, с Леви что-то случилось? Его часов с двенадцати нет.       — Эрен, а что ты чувствуешь, когда превращаешься? — спросила Эбигейл у парня. — Тебе больно или приятно?       — Ну… — парень замялся. — Не знаю точно, как описать это. Меня будто что-то облепляет, я чувствую силу… Это трудно объяснить, простите.       Эбигейл прикрыла глаза: сильно хотелось спать. Остальные начали убирать со стола, распределяя обязанности между собой. Как только кухня была убрана, ребята начали расходиться по комнатушкам, укладываясь спать. Микаса, Эрен и Армин легли в одной комнате, Саша и Криста — в другой, Конни и Жан — в третьей. Эбигейл же сидела на кухне, жалась к печке, чувствуя холод, и вспомнила, что полгода не навещала мать. Когда будет выходной — девушка не знала, и от этого ей становилось грустно.       — Чего не спишь? Начало одиннадцатого, — на кухню явился Леви. От его присутствия стало как-то холодно, будто он зашёл с мороза, но за окном стояла плюсовая температура, хоть без куртки и было прохладно вечером.       — А? — как обычно, переспросила Эбигейл, тяжело вздохнув.       — Какого хуя ты не спишь?       — Нельзя без «хуёв» спрашивать? — возмутилась Фоули. — Грубиян.       — Блядь, ты последнее время слишком странно себя ведёшь. Ты рассеянна, пялишься в окно и спишь, как кобыла, до обеда, — говорил Леви, делая себе чаю.       Эбигейл пожала плечами, не зная, что ответить. Внутри было странно. Одно смешалось с другим, третье с пятым. Фоули путалась сама в себе, своих чувствах и эмоциях, но то, что к Леви она чувствовала ненависть, было однозначно.       — Мне… Я отвратительно себя чувствую, — впервые призналась Эбигейл. Она редко жаловалась, да и ненавидела это. Ощущать себя слабой для Фоули — худшее из всех зол. Она привыкла, что вокруг неё может происходить что угодно, но внутри неё всегда должно быть тихо, спокойно и привычно. Любой насморк, головная боль или потемнение в глазах для Эбигейл сравнимо с невыносимой пыткой, мукой, наказанием свыше.       — Тогда, может быть, тебе вернуться в Стохес? — спросил Леви, но спросил так, будто готов был дать ей пинка под зад, чтобы она пешком бежала до Стохеса, не оглядываясь.       — Не знаю, я хочу спать. У меня болит голова, я хочу есть, я хочу пить, я хочу принять ванну! — она расплакалась и закапризничала, чего прежде никогда за ней не замечалось.       У Эбигейл было отвращение к самой себе. Всё стало раздражать, а ночью появились бессонницы, не дающие нормально спать. Сбитый режим — причина головной боли, а отсюда все напасти.       — Пошли спать, я хочу спать! — продолжала плакать Фоули, шмыгая носом.       — Иди; я схожу в душ, а потом приду к тебе.       Эбигейл отправилась в комнату, где кроме кровати, стола, пары стульев и перекошенного шкафа — ничего не было. Сняв рубашку, лифчик, девушка надела другую рубашку из мягкого материала, как раз для сна, потом она стянула с себя сапоги и брюки, надев другие — из такого же материала, как и рубашка. Сложив вещи аккуратно на стул, Эбигейл легла в кровать, взбила подушку и укрылась одеялом. Свечи в комнате уже не горели, были потушены, и Фоули стало так страшно, как никогда не было в жизни. Она не могла объяснить этот страх, тревожность, возникшую на ровном месте. Забравшись под одеяло с головой, Эбигейл задрожала, но не от холода, а от чего-то другого, более зловещего и гадкого.       Было тихо. Тишина будто пронзала всё пространство, и Эбигейл казалось, что она отчётливо слышит кровь, бегущую по собственным венам. Вытянув руку из-под одеяла, пошарив по стулу, Фоули нащупала отцовские часы и открыла их. Послышалось тиканье, хоть как-то разбавляющее оглушающую тишину.       За стеной заскрипела кровать: Саша перевернулась с боку на бок. От этого стало ещё легче, ведь, раз есть звук, значит, есть и жизнь. Звук и движение — составляющие жизни.       Эбигейл закрыла часы и положила их обратно на стул, тяжко вздохнула и перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку. Как только стало тяжело дышать — повернула голову влево, оказавшись на подушке щекой.       Леви пришёл спустя минут десять. От него пахло мылом и влагой. Он прилёг рядом с девушкой и щёлкнул её пальцем по носу. Она приоткрыла глаза и многострадальчески простонала, пытаясь рассмотреть в темноте хоть что-то.       — Все остальные спят, — прошептал он. — Не хочешь трахнуться?       — Господи, тебе только это вечно и нужно, — возмутилась Эбигейл, отворачиваясь от Леви. — Озабоченный. Тьфу, бля!       — У тебя последнее время то голова, то ПМС, которое длится уже две недели. Гляди, скоро от кровопотери подохнешь.       — Иди нахуй, а! — спрыгнула с кровати Эбигейл, выбегая из комнаты.       — Как же я заебался, — вздохнул Леви, поднимаясь с кровати, направляясь за девушкой. — Эби, всё, хорош страдать херней. Пошли спать, обещаю не приставать. Не хочешь — не надо.       Эбигейл стояла на кухне возле открытого окна, нюхая ночной воздух. Он сильно отличался от дневного, был более тяжелым, глубже проникал в лёгкие, словно отяжеляя их. Голова быстро прошла от свежего воздуха, но Фоули категорически отказывалась отлипать от форточки и возвращаться в постель, начиная капризничать.       — Ай, в пизду тебя. Стой хоть до утра, — махнул рукой Леви и ушёл отдыхать.       Горная река громко бежала куда-то вниз и была прозрачной, как слеза. Холодные капли, отскакивающие от камней, били по всему телу, но явно ощущались только на лице и руках, которыми Эбигейл зачёрпывала воду и умывалась после недолгого и неудобного сна на старом потрёпанном диване.       День обещал быть прохладным или просто возле реки было холодно, что приходилось поёжиться. Зато сегодня на улице была невероятная свежесть. Воздух был таким приятным, что хотелось жадно дышать им, глотать его ртом и не сходить с этого места. Однако, уйти от реки всё же пришлось, и Эбигейл отправилась на завтрак, где Саша и Криста суетились над тарелками с едой, пока остальные умывались и переодевались.       — Так как тебя теперь называть? — спросил у Кристы Конни, нарезая хлеб.       Она как-то смущённо и растерянно пожала плечами, даже чуть покраснела, поставив в центре стола кастрюлю с кашей.       — Наверное, правильнее называть её Хистория, раз это имя ей дали при рождении! — рассуждала Саша, раскладывая ложки.       — Ой, опять предрассудки, — улыбнулся Конни.       — Просто ты же не назовёшь оленя собакой, если он родился оленем? — Браус поправила прядь волос, закинув её за ухо.       — С людьми всякое бывает, — пошутил Спрингер, отправляясь звать всех к столу.       Следующие полчаса все были заняты завтраком. Эрен последнее время был задумчив и малоразговорчив. Оно и понятно, на его, можно сказать, детскую голову свалилось много открытий и потрясений. Два друга оказались врагами, подруга, научившая его драться, — тоже. Ещё и Имир с ними за компанию сбежала.       Микаса постоянно была рядом с братом, даже во время трапезы садилась плечо к плечу. Эрена эта чрезмерная опека последнее время чуть обременяла; он хотел подумать в одиночестве, желательно ночью: выбраться на крышу, смотреть на звёзды и разобраться в собственных чувствах, переживаниях.       — Сегодня холодно, — нарушила молчание Саша, отодвинув от себя пустую тарелку и схватив яблоко из корзины для фруктов.       — У меня поясницу протянуло, теперь ныть будет, — пожаловался Конни.       — Че ты как дед старый? — улыбнулся Жан. — Всё болит у него и болит.       — Почему сразу дед? У молодых, по-твоему, не может ничего болеть?       — Конни, но ты так сказал про поясницу, будто тебе лет семьдесят!       — Ой, да ну тебя, — Конни махнул рукой, пододвинув к себе чашку чая.       Криста начала убирать со стола грязные тарелки, помыла ещё яблок и подкинула дровишек в печку. Леви был каким-то отрешённым весь завтрак и не проронил не слова, а вид у него был такой, будто он не замечает спереди себя абсолютно ничего.       А остальным было лучше, хотя с другой стороны, непонятно, что там у капитана в голове и что он может выкинуть потом. Эрен схватился за швабру, хотя его никто об этом не просил, и начал мыть полы, больше потому что уборка успокаивала и позволяла подумать о чём-то своём. Да и никто тебя в это время не трогал, не опекал, не отвлекал.       Остальные же проверяли свои приводы, кормили лошадей, общались. Микаса прилегла отдохнуть, чувствуя лёгкую боль и покалывания в области грудной клетки, а раз Эрен при деле, то можно отдохнуть и позволить себе отдых. Прикрыв глаза, Аккерман заснула.       В обед приехала Нифа с письмом от Эрвина. Леви вчитывался в каждую буковку, выведенную на пожелтевшей бумаге. Смит писал, что его арестовали, а остальных объявили в розыск. Также военная полиция требует, чтобы разведка выдала Эрена и Хисторию им. Леви прикрыл глаза, а потом приказал всем собрать свои вещи и убираться отсюда. Все послушно собрались и покинули дом, а через несколько минут избушку окружили полицейские с винтовками.       — Чувствую, что происходит что-то странное, — сказал Эрен, натянув на голову капюшон от зелёной накидки.       Остальные немного посовещались и поехали в город разведать обстановку.       Эбигейл хотелось сейчас оказаться у мамы дома, а не бегать по городу в опасениях, что её поймают и кинут в тюрьму. Она до сих пор не поняла, за что арестовали Эрвина и почему собираются казнить, но знала, что Бетти этого не переживёт.       Потом Армина и Жана украли. Эбигейл была настолько рассеяна, что не поняла, почему украли Армина и Жана, почему Армину сделали хвостик, как у Кристы, а Кирштейн напялил парик.       — Приманка прошла на ура! — обрадовалась Саша.       Потом началась катавасия, в которой Эбигейл чуть не застрелили. Нифе повезло меньше, и её убили насмерть, как и ещё несколько ребят.       Эрена и Кристу всё-таки украли, а Леви отправил Эбигейл к Тедди (который жил неподалёку), чтобы её не убили.

***

      Бетти сначала плакала, когда Эрвина арестовала, а потом начала злиться на саму себя.       — Я же Гилман! Я же Гилман! Пусть меня и лишили имени, но никто не может лишить меня моих генов!       Бетти оставила детей у Глэдис и в сопровождении Майка поехала к Эрвину в тюрьму, но её не пустили, при попытке проникнуть туда чуть ли не силой вообще пригрозили арестом и обвинением в сговоре.       — Что же делать? — переминаясь с ноги на ногу, спрашивала Бетти, не отходя от полицейского участка.       Она не ощущала гнев или злость на полицейских, только страх за жизнь мужа. Бетти мгновенно осунулась, будто постарела лет на десять. Тёмно-зелёное платье из простого, но плотного материала, было прямым, по щиколотку. Спереди было по пять чёрных пуговок в два ряда, и слева на груди была вышита нежно-розовая орхидея, над которой Глэдис провозилась несколько ночей, чтобы сделать Бетти приятно.       Несмотря на свою непривлекательную внешность, у Глэдис был очень тонкий и чудесный вкус, а руки — золотые. Кропотливые вышивки: бисером, нитками; обивка кружевом по груди или манжетам; портьеры с плавно переходящим светлым цветом в более тёмный того же оттенка… и кучу всего ещё умела Глэдис. Мия и Эрик всегда были одеты в обновки, иногда Глэдис перешивала для них одежду из старой одежды, которую ей приносили люди, чтобы получить скидку на новую.       Сейчас же Бетти было плевать на свой внешний вид. У неё были нерасчесанные волосы, тушь была чуть размазана в уголках глаз, а губы так и вовсе не накрашены. Глаза Бетти сейчас были тусклыми, серыми, а цвет напоминал цвет тёплых шерстяных носков. Настолько она сильно переживала за Эрвина, что аппетит пропал, даже запах булочек с корицей, наполнивший улицу не смог вернуть его, хоть желудок Бетти и заурчал, требуя еды.       Майк куда-то ушёл, его не было довольно долго: вокруг успело потемнеть, значит, Бетти провела возле полиции, сидя на ступеньках, весь день. А она и не чувствовала время, став будто его неотъемлемой частью.       Мимо проехала расписная двуколка желтоватого цвета при тусклом свете. На самом деле двуколка была покрыта настоящим золотом, но Бетти не обратила на неё внимания, хотя в далеком детстве отец её часто передвигался на таком по городу, да и Бетти умело справлялась с лошадью, запряжённую в двухколёсную повозку племенной породистой лошадкой, предназначенной специально для красивого появления на людях.       Поместье Гилманов всегда отличалось чрезмерной роскошью. Сами Гилманы были отнюдь не из аристократического рода, а корабельщиками. Хотя Эдвард и не знал полную историю своей семьи, но слышал от отца, что дед Эдварда женился на обычной портнихе, а сам обжигал лодки за копейки, а жена его штопала паруса или возилась с рыбой. Но однажды им улыбнулась удача, изменившая историю всей семьи.       У деда было шестеро братьев, но четверо из них умерли в детстве от разных инфекций, болезней и несчастных случаев, а вот один брат каким-то чудом смог жениться на взрослой женщине с поместьем и большими деньгами. Жена умерла спустя семь лет, детей у неё никогда не было и всё досталось деду Гилмана, а когда мужчина постарел и пришло время умирать, то его задушила жаба, что всё состояние достанется невесть кому, вот он и написал завещание на брата, озолотив его и обеспечив безбедную жизнь.       Дед Гилман мгновенно начал вкладывать деньги куда только можно, часть из них потерял, другую часть приумножил, быстро разобрался, что драгоценные камни дают больше доходов, чем хозяйство в виде молочных коров и кур-несушек, перестроил почти всё поместье, заказал новые ворота на въезд, закупил овец, лошадей, свиней и пастушьих собак. Эдвард с четырнадцати лет втягивался во все это, а дед ему это объяснял и был довольно строг с внуком. Отец Эдварда был всегда хмурым, часы проводил за своим письменным столом, считая семейные деньги. Мать Эдварда умерла от воспаления лёгких, когда ему исполнилось шесть; при всем желании вспомнить её он не мог, а отец больше и не женился, так как любил свою Элоизочку, тосковал по ней, смотрел на портрет, нарисованный масляными красками, иногда даже мог позволить себе поплакать.       Потом отец умер, а Эдвард женился на Виолетте, которой едва исполнилось семнадцать. Семья Виолетты была категорически против брака, считая Гилманов ворами, жуликами и деревенщинами, но Виолетта была слишком влюблена, чтобы прислушиваться к совету родственников, поэтому вышла за Эдварда и не пожалела. Почти.       Жизнь Гилманов была похожа на сказку. Пока в их жизни не появились азартные игры.       Бетти знала всю эту историю и сейчас почему-то вспомнила её урывками, вскользь. Она не считала Гилманов жуликами, думая, что всё, чем они владели, принадлежало им по праву. Где теперь все доходы от вложений, было непонятно. Бетти не думала, что отец их проиграл. Да, он продал всех породистых лошадей, драгоценности, рояль с позолоченными клавишами, но остальное — нет! То были неприкосновенные источники дохода, не подлежащие ни купле, ни продаже.       Были бы сейчас у меня эти деньги, я бы с их помощью всем бы здесь рты позакрывала!       Были бы, да кабы…       Сейчас денег нет, не факт, что они будут потом. Бетти никогда не строила ложных надежд, надеясь отыскать хоть пару золотых монет из внушительного состояния Гилманов, оценивающегося в то время почти в сто тысяч золотых. Не мог Эдвард проиграть такую огромную сумму, не мог, но почему он тогда начал продавать вещи, утопая в денежных долгах?       Последнее время у Бетти было всё больше и больше вопросов, а понимание, что отца просто обокрали, прочно обосновалось в голове. Все, кто считался друзьями Гилмана, после пожара резко забыли о друге и его семье, приписав всех к погибшим. Поместье выгорело до фундамента, картины, портьеры, комнатные цветы, ковры, стулья, столы, лестница, весь верхний этаж, игрушки, две служанки, четыре охранника, экономка, две гувернантки, две собаки, жившие в доме, — всё это унёс огонь, а полиция закрыла дело, не желая копаться в этом.       Потемнело окончательно, а Бетти всё сидела на крыльце, тяжело вздыхая, не зная, что делать.       — Пошли, переночуешь в гостинице, — сказал Майк и повёл женщину под руку в сторону гостиницы.       Бетти пошла, не обращая внимания ни на что. Когда они оказались в гостиничном номере, руки майора бесстыдно легли сначала на талию Бетти, в потом опустились всё ниже и ниже, пока не сжали ягодицы женщины.       — Ты… ты де…       — Тс, — он прикрыл ей рот рукой. — Мне нравится твоя сестра, а ты так сильно на неё похожа!       Его губы накрыли её губы. Сначала Бетти стало дурно от происходящего, но потом она, сама того не ожидая, поддалась навстречу греховной связи, чувствуя себя последней шлюхой. А Майку понравилось ощущать под собой жену своего командира, пока тот ночует в тюрьме и может быть казнён.       Бетти впервые за всю жизнь почувствовала разнообразие в своей жизни, Майк был настырным, упрямым и самоуверенным, а самое главное — никуда не торопился.       Только потом, когда Бетти лежала в объятиях Майка, она поняла, что не только изменила мужу, но и сестре. Как она теперь будет смотреть им в глаза?       — Ты сказал, что тебе нравится моя сестра, — робко спросила Бетти, прикрывая наготу тела тоненьким жёлтеньким одеялом.       — Да, мне Эби нравится. Только она с этим грязным отродьем трахается, — фыркнул Майк, облокотившись на подушку и скрестив руки на груди.       — С Леви? — удивилась Бетти, а Майк кивнул. — Господи!       — Знаешь, ты могла бы помочь отвадить этого от Эби, а взамен я не расскажу твоему мужу, как ты раздвинула ноги перед одним из его друзей, — он похлопал её по ноге.       — Мерзавец! — закричала Бетти и ударила Майка по щеке, а он схватил её за руку и больно сжал её.