the outlaw

      31th. October, 2019 06:20p.m., Seodaemun-gu distcrict — Тебе придется поехать со мной, сынок, хочешь ты этого или нет. Я больше не намерен терпеть твое неадекватное поведение. Ах, да — твой дорогой «друг» тоже поедет, но слегка в другое заведение, — презрительно выплевывает господин Чжон, угрожающе надвигаясь на прижавшихся друг к другу парней, которые затравленно оглядываются по сторонам и, к своему ужасу, понимают, что все пути отступления перекрыты. У Джисона сердце уходит куда-то в пятки, а в голове лишь набатом отдает одна-единственная мысль: «Бежать, бежать без оглядки». Но только бежать совсем некуда — со всех сторон их окружили какие-то непонятные люди, медленно, но верно суживая кольцо вокруг них и совершенно не оставляя никакого шанса спастись. — Не трогай Джисона, понял? — злобно рычит Ченлэ, лицо которого меняется до неузнаваемости — твердый взгляд исподлобья будто бы испепеляет всех вокруг, и кажется, он сам источает ауру самой настоящей ярости, грозящей сжечь всех тех, кто попытается навредить кому-то из них. Чжон крепко, до побеления костяшек, держит Пака за запястье, закрывая его своей худощавой спиной, пытаясь хоть как-то защитить своего совсем беззащитного на данный момент соседа, всем своим нутром желая оказаться сейчас в любом другом месте, чтобы не испытывать этот дикий, животный страх за самого дорогого ему человека. — Сынок, отойди и садись в мою машину, — обманчиво ласково произносит отец Ченлэ, демонстративно вздыхая и закатывая глаза, всем своим видом показывая, как ему надоело с ними возиться. Джисон инстинктивно зажмуривает глаза, сжимаясь в комочек и обвивая напряженное предплечье Чжона руками, словно отчаянно пытаясь найти в нем спасение. Он же не отдаст его этим людям, правда? Он же не сможет его бросить, просто… Просто не сможет.       Паку страшно, очень страшно, до подкатывающей к горлу тошноты, до бешеной дрожи в коленях, и хочется, чтобы это всего лишь оказалось чьей-то глупой шуткой и их сейчас спокойно отпустили домой. Но жизнь — далеко не сказка, да и никогда ею не была. Потому что кто-то обязательно влезет и все испортит, бездушно втопчет в землю до самого основания, стирая в пыль и развевая по ветру. В голове у Джисона творится самый настоящий бардак, какие-то обрывистые воспоминания, непонятные мысли, молниеносно сбивают друг друга, пронзают виски жгучей болью, путаясь меж собой, и заставляя бессильно упасть на разбитый асфальт, сжимая челюсти до болезненного скрипа и продолжая все так же отчаянно стискивать руку Ченлэ своими дрожащими пальцами. — Пожалуйста… — едва слышно всхлипывает Джисон, слепо утыкаясь носом куда-то в локоть Чжона и судорожно вздрагивая. — Пожалуйста, — жалобно повторяет Пак, распахивая полные слез глаза и сталкиваясь с затуманенным взглядом Ченлэ, который неотрывно смотрит на него, нервно покусывая мелко дрожащие губы.       Чжон всеми силами борется, чтобы не сорваться, чтобы не зарыдать навздрыд перед своим отцом, которого эта картина определенно забавляет. Внутри словно что-то ломается, скручивая все внутренности в тугой комок и, кажется, разбивая душу на мелкие осколки, стоит Ченлэ перевести взгляд на цепляющегося за его руку Джисона и заглянуть в его широко распахнутые блестящие от слез глаза, в которых прослеживается бесконечная мольба и рвущее душу отчаяние, заставляющее сердце Чжона сжиматься до разрывающей боли. Так хочется обнять его и стереть с лица рыжего соседа прозрачные слезы, которые солеными потоками стекают по щекам Пака и капают на бледную ладонь Ченлэ.Так хочется защитить его от всего на свете, черт возьми. Но каждый раз, когда Ченлэ хочет помочь самому дорогому для него человеку, все с треском проваливается. Как же, черт возьми, несправедливо и дико обидно. Чжон, не сдержавшись, обессиленно падает рядом с тихо всхлипывающим Джисоном, судорожно прижимая парня к себе и зарываясь дрожащими пальцами в его рыжие волосы. Пак крепко обвивает руками торс Ченлэ, с размаху утыкаясь холодным носом в бешено пульсирующую венку на его шее. «Я ни разу не говорил, что люблю его» Эта мысль, внезапно возникшая в голове Пака и мерцающая, словно сломанная неоновая вывеска, заставляет его едва ли не взвыть от собственной глупости и понимания того, что он все-таки самый настоящий эгоист. Потому что Ченлэ даже сейчас пытается заботиться о нем, пытается защитить, а единственное, на что способен сейчас Джисон — это все так же отчаянно цепляться за Чжона, пытаясь найти в нем какое-то спасение. — Я не отдам тебя им, слышишь? — торопливо шепчет Ченлэ, заключая мокрое от слез лицо Пака в свои ладони, ласково поглаживая его скулы подушечками больших пальцев. — Слышишь, Джисон? — Чжон аккуратно проводит пальцем по приоткрытым бледным губам Пака, которые дрожат то ли от холода, то ли от окутавшего его страха. Джисон быстро-быстро кивает головой, словно китайский болванчик, до побеления костяшек сжимая пальцами воротник куртки Ченлэ и совсем не желая его выпускать. А еще он понимает, что сейчас обязан сказать то, что не говорил Чжону никогда. Просто обязан. — Ченлэ, я… — отчего-то жалобно начинает Джисон, неотрывно смотря в ласковые темные глаза Чжона, который нежно гладит большим пальцем его щеку, достает до уха, осторожно касается кончика слегка вздернутого носа и возвращается обратно. — Я тебя… — Пак прерывается на полу фразе, когда кто-то совершенно неожиданно грубо хватает его за шкирку, словно провинившегося котенка и резко поднимают, с силой встряхивая. — Нет! — яростный, переполненный болью, крик Ченлэ эхом разносится по двору. — Быстро отпустите его! — Чжон бросается вперед, протягивая руку, в надежде схватиться за бледную ладонь Джисона, но его сильным рывком возвращают на место, до режущей боли заламывая предплечье и насильно удерживая. — Мне надоел ваш цирк, — жестко произносит господин Чжон, смерив сына уничтожащим взглядом. — Его — в мою машину, — отдает приказ мужчина, указывая головой в сторону Ченлэ, безуспешно пытающегося вырваться из рук удерживающих его охранников. — А этого — сами знаете куда, — пренебрежительно выплевывает отец Чжона, даже не смотря на дергающегося Джисона, который испепеляет его спину ненавистным взглядом и с силой закусывает губу, чтобы не наговорить ничего лишнего. — Отпусти Джисона. Со мной что хочешь делай. Но его отпусти, — глухо произносит Ченлэ, неожиданно замирая на месте и опуская голову. — Пожалуйста, — срывающимся голосом шепчет он, едва сдерживая так не вовремя нахлынувшие на глаза слезы. «Пожалуйста»…       Чжон искривляет губы в болезненной гримасе, неверяще качая головой. Ради Джисона он смог переступить через себя. Ради Джисона он унижается перед отцом, которого терпеть не может всеми фибрами души. Ради Джисона Ченлэ готов действительно умолять своего отца. Ради Джисона он готов пойти на все. Когда господин Чжон медленно разворачивается, задумчиво смотря на сына, в груди Ченлэ начинает разгораться огонек надежды, и он даже почти начинает верить, что отец правда отпустит Джисона. Говорят, надежда умирает последней? Значит, это действительно конец, потому что её пламя, которое теплилось в душе, окончательно тухнет. Надеяться на что-то не было смысла, с того момента, как господин Чжон вероломно нагрянул с кучей людей в их двор, не давая никакого шанса сбежать. — Мило, конечно, что ты так унижаешься ради какого-то отброса, но нет. Увезите его, он слишком отвлекает моего сына.       Джисон неверяще приоткрывает дрожащие губы, судорожно переводя взгляд с одного ничего не выражающего незнакомого лица на другое, и не находя никакого сострадания, вообще, не находя никаких эмоций, начинает вырываться с новой силой, так часто дыша, словно загнанный в угол кролик. Ченлэ бездумно бросается вперед, ничего не видя перед собой, кроме до ужаса испуганного лица Джисона и его, казалось, несвойственно огромных, полных слез и безысходности, карих глаз, которые неотрывно смотрели на Чжона, выворачивая всю душу наружу. — Не надо! — исступленно взвизгивает Пак, когда его кто-то грубо хватает за выжженные краской рыжие волосы, бесцеремонно расстегивая черную куртку и резко разворачивая, впечатывает в черную машину до тошнотворной, пронзающей все тело, боли. — Не надо, — по-детски хнычет Джисон, бессильно закрывая глаза и слабо дергаясь в чужих руках. Что он снова сделал не так? Почему как только всё начинает налаживаться, то будто назло, жизнь опять летит к чертям? Кажется, эта гребанная несправедливость будет преследовать Джисона до конца дней.       Дико раздражает, что он такой слабый и сделать ничего не может против этих перекаченных уродов, которым все равно, что делать, лишь бы за это платили деньги. А еще внутри как-то гадко от того, что Ченлэ унижается из-за него перед отцом, умоляет его, а в ответ получает лишь очередные насмешки. Из-за того, что Чжон пытался до последнего его защитить, Пак еще отвратительнее себя чувствует, потому что необузданный страх взял над ним вверх, подчинил его и заставил Джисона просто искать защиту в своем самом близком человеке, не осознавая, что ему точно так же страшно, только он виду совсем не показывал, пытаясь успокоить Джисона. А еще Пак так и не успел ему сказать самого главного. Что действительно дорожит им. Действительно любит. Еще больше у Джисона сжимается все внутри, когда его окатывает, словно ведро ледяной воды, осознание того, что Ченлэ каждый раз доказывал свои чувства, каждый раз пытался защитить его, не взирая на последствия. «Я самый настоящий эгоист» — Больно, — бессильно шепчет Джисон, до режущей боли зажмуривая глаза, когда ему в оголенный участок шеи резко втыкают шприц, вводя какой-то непонятный препарат, и грубо запихивают в кожаный салон, с грохотом захлопывая дверь, гул от которой эхом отдается в голове Пака. — Нет, ну пожалуйста! — переполненный самой настоящей болью, срывающийся голос Ченлэ доносится до Джисона словно сквозь вату, заставляя медленно приоткрыть будто налитые свинцом веки. «Как хочется спать… Спать»…       Пак заторможенно поворачивает голову, когда в салон садятся два человека, один из них усаживается на водительском месте, другой устраивается рядом с Джисоном, безразлично наблюдая за медленно теряющим сознание парнем. В голове все мысли странно путаются, и как бы Пак не хотел, совершенно не мог зацепиться ни за одну из них, лишь больше проваливался в какое-то непонятное, окутавшее его, коматозное состояние, что-то неразборчиво шепча себе под нос и слабо хватаясь за ручку автомобильной двери, которая была заблокирована.       Когда они срываются с места, нарочито медленно проезжая мимо совершенно разбитого и сгорбленного на асфальте Ченлэ, с силой сжимающего свои мятные волосы и провожающего безэмоциональным взглядом машину, увозившую в неизвестность самого близкого для него человека, Джисон, из последних сил противясь поглощающему его сну, протягивает дрожащую руку, касаясь холодного окна и смаргивает вновь накатившие на глаза слезы, искривляя бледные искусанные губы в вымученной улыбке. — Я люблю тебя, — едва слышно шепчет Пак, слабо проводя тонкими пальцами по толстому стеклу, которые бессильно опускаются вниз, повинуясь странному усыпляющему лекарству. — Люблю, — выдыхает Джисон из последних сил, чувствуя, как одна-единственная слеза медленно скатывается по бледной щеке, капая на куртку. «Люблю»…       Пак успевает сохранить в голове эту набатом отдающую в ушах мысль, прежде чем его окончательно поглощает беспроглядная темнота, которой он больше совершенно не может сопротивляться.

***

      31th. October, 2019 08:45p.m., Yongsan-gu district       Джисон медленно открывает слипшиеся глаза и судорожно сглатывает, облизывая пересохшие губы. Все тело будто налито свинцом и совершенно не слушается его, игнорируя попытки Пака поднять какую-либо конечность. 08:46p.m.       Джисон устало вздыхает, когда случайно цепляется взглядом за огромные светящиеся часы, отмечая про себя, как много уже прошло времени, а его до сих куда-то везут, и кажется, они уже совсем в другом районе Сеула. Безумно хочется домой, хочется свернуться калачиком под одеялом и забыть всё это как страшный сон. Но больше всего Джисону хочется найти Ченлэ, так сильно хочется его обнять и бесконечно говорить о том, как он дорожит им, как сильно любит и просто медленно целовать его, наслаждаясь каждым мгновением проведенным вместе. Пак безразлично провожает глазами проносящийся мимо город — магазины с яркими вывесками, упирающиеся в небо здания, деревья, идущие куда-то по улицам люди смазываются в одно общее, режущее глаза, пятно, совершенно не представляющее для Джисона интереса. В голове было абсолютно пусто, только изредка, словно какой-то вспышкой, возникало улыбающееся лицо Ченлэ, которое заставляло Пака изнеможенно улыбаться в ответ, нервно перебирая свои пальцы. Куда бы его не привезли, Джисон обязательно найдет выход, обязательно сбежит, сбежит и найдет своего единственного любимого человека, и вытащит его во что бы то не стало. «Если меня только не везут, чтобы убить где-нибудь» Пак с большей силой упирается лбом в стекло, стараясь вытеснить эту назойливую мысль из головы, не желая даже думать о подобном раскладе событий. Отец Ченлэ не настолько сумасшедший, чтобы убивать какого-то школьника. По крайней мере, Джисону хочется в это верить. — Вылезай, — безразлично кидает, сопровождающий его парень с иссиня-черными, как смоль волосами и тяжелым, будто пожирающим взглядом, прищуренных темно-карих глаз. Джисон тяжело вздыхает, всё ещё не в силах нормально контролировать свое тело, и буквально вываливается из машины, безвольно падая на колени, мысленно проклиная себя за дурацкую слабость. Пака больно хватают за предплечье, рывком поднимая с земли и грубо таща за собой по какому-то абсолютно пустому двору, совершенно не внушающем доверие. Совсем не хочется думать о том, что мысль, внезапно пришедшая ему в голову, пока они ехали сюда — верная. Неужели господин Чжон действительно пойдет на такое? Неужели… Неужели ему совсем не будет жаль? — Это… Это что? — с трудом выдавливает Джисон, чувствуя, как его начинает мгновенно мутить при одном взгляде на вывеску здания, к которому они подошли. «Психиатрическая клиника Сунчонхян» — Я же… Я же нормальный! — торопливо говорит Пак, затравленно бегая взглядом по возвышающемся над ним охраннику. — Я же нормальный, — срывающимся шепотом шепчет Джисон, чувствуя, как начинает тонуть в поглощающей его безысходности и отчаянии, понимая, что отсюда выхода определенно точно не будет. За что он так с ним? За что? Почему именно в психиатрическую больницу? Почему?! Джисон же нормальный. Абсолютно такой же обыкновенный, как другие окружающие его люди. Что тогда он делает в этом жутком месте, от которого у Пака волосы буквально дыбом на голове встают и сердце ухает куда-то вниз, бешено стуча где-то в районе желудка? Охранник заталкивает уже совершенно не сопротивляющегося Джисона в здание, внутри которого воняет чем-то отвратительным, какими-то непонятными средствами, которыми воняет во всех больницах, от которых у Пака к горлу подкатывает какой-то неприятный комок, вызывающий неимоверную тошноту и головокружение. — Добрый вечер, больного следует провести туда, — Джисон переводит затуманенный взгляд на возникшего перед ними, широко улыбающегося молодого врача, с необычно ярко-красными для больницы, волосами. — Но я не болен, — тихо, едва ли не плача, произносит Пак, когда врач, на бейджике которого красовалось "Накамото Юта", крепко хватает его за запястье, уводя за собой в какой-то один из многочисленных кабинетов, где сновало куча медсестер. — Его нужно переодеть и отвести в палату, — отдает приказание Юта, мягко подталкивая Джисона к еще одному подошедшему парню в медицинской форме. — Но я не болен! — не сдержавшись, громко кричит Пак, зло смаргивая набежавшие на глаза непрошенные слезы и бросается вслед за уходившим Накамото, с силой врезаясь в дверь, которую врач захлопывает прямо перед его носом. — Не болен, — Джисон бессильно всхлипывает, медленно сползая по закрывшейся двери, вцепившись пальцами в свои выжженные рыжие волосы, до боли стискивая тонкие пряди. Пак, кажется, что-то визжит и яростно вырывается, когда чьи-то чужие руки бесцеремонно хватают его, поднимая с пола и бросая на стоявшую в углу кушетку. Один из присутствующих людей что-то раздраженно высказывает, попутно набирая в шприц какое-то лекарство и подходит к безрезультатно дергающемуся Джисону, которого крепко держит медбрат, больно заломив руки за спину. — Не надо, пожалуйста, не надо, — умоляюще шепчет Пак, широко распахивая блестящие от слез глаза и нервно кусая кроваво-бледную губу, пытаясь вырваться с новой силой, — Айщ, как больно, — судорожно всхлипывает Джисон, когда в его шею вновь всаживают иглу, вводя неизвестный препарат, от которого мгновенно начинает кружиться голова и в глазах летать странные звездочки.       Пак заторможено мычит, падая на кушетку, словно безвольная кукла, совершенно не в силах пошевелить какой-либо частью тела, чувствует, как с него начинают быстро стягивать одежду, небрежно кидая её куда-то. — Не…не надо, — заплетающимся языком едва слышно шепчет Джисон, слабо отбрасывая от себя чужие, совершенно неприятные ему руки, когда на него надевают что-то новое и свободное, и кажется, это была больничная пижама. В голове у Пака совершенно пусто, под действием какого-то непонятного лекарства он был совсем не в силах соображать, вновь не в силах зацепиться хоть за какую-нибудь мысль, совершенно теряясь и не понимая, что делать дальше.       Именно поэтому он послушно садиться в кресло, предназначенное для перевозки больных, бездумно рассматривая абсолютно пустым взглядом окружающую его обстановку, представляющее для Джисона сплошное размазанное пятно, смотря на которое, он начинал глупо улыбаться, сам не понимая, зачем. Абсолютно непонятно, новое состояние, вынуждающее Пака вести себя донельзя странно. Заставляя всё его тело совсем не слушаться мозга, и вытравляя все мысли из головы. Будто заставляя… Будто заставляя сходить с ума по-настоящему. Джисон начинает постепенно приходить в себя только тогда, когда его заволакивают в одиночную палату, а после, выходят, оставляя совершенно одного и закрывая на ключ, словно какого-то опасного сумасшедшего. — Черт, — выдыхает Пак, с силой проводя ладонями по лицу и быстро проморгавшись, наконец, вновь обретает способность более-менее нормально видеть. Заторможено оглядываясь по сторонам, Джисон постепенно окончательно приходит в себя, резко подрываясь с места и с силой ударяя кулаком по наглухо запертой двери. — Закрыли… Они закрыли меня, — неверяще произносит Пак, чувствуя, как сильно начинают дрожать кончики его пальцев, а к границам глаз вновь подступают ненавистные слезы. Джисон безжизненно опускается на пол, подтягивая колени к груди и утыкаясь в них носом, морщась от неприятного больничного запаха, которым противно пропахла широкая белая пижама. Осознание того, что это — определенно конец, накрывает Пака с головой, заставляя судорожно сжиматься в углу палаты в комочек и сдерживать горячие слезы, которые настойчиво рвутся наружу. «Я люблю тебя»… «Я скажу тебе это, обязательно скажу»… «Я…Я обещаю»…