Поцелуй убийцы

      Скверный воскресный день опустился на город холодным рассветом. Солнечные лучи щедро озаряют церковный купол и белые стены. Прихожан больше обычного — громоздкие скамьи остались в меньшинстве, и многие люди провели всю проповедь стоя. Круз сидит в непозволительной близости с самим амвоном* и совершенно не боится мысленно проклинать все, что происходит. По воскресеньям девушка находится в шкуре человека, оказавшегося не в то время и не в том месте. Она не должна здесь быть.       Голос пастора негромкий и монотонный, эхом отражающийся от стен и больших, витражных окон. Рука матери легонько сжимает ее ладонь, и крупицы успокаивающего тепла все же растекаются по телу. Лишь ради нее. На мгновение проповедник обращает свой взор в их сторону — всего на секунду — но Николь чудится в этом взгляде непомерное осуждение, граничащее с откровенным презрением. Будто он вторгся в ее мысли и узнал все самое страшное.       Она чуть заметно трясет головой — отогнать абсурдные мысли получается, но лучше не становится. Лишиться рассудка в этом смерче безумия — в разы ужаснее смерти. Ей снова жарко и нечем дышать. Если бы верила в Бога, молилась бы только об одном — чтобы литургия поскорее завершилась. Девушка умоляюще смотрит на маму, спокойно и молчаливо сидящую рядом. Появляется непреодолимое желание вновь превратиться в маленькую девочку и заладить свое бесконечно-плаксивое: «Ну пойдем домой!». Но с губ слетает лишь судорожный вздох, а глаза понуро опущены в пол, выложенный серой плиткой. Ей не дозволено смотреть на все, что принадлежит этой святыне. Невыносим и ненавистный (всего лишь игра распаленного воображения) взгляд Святого Отца. Будто он в конечном итоге не выдержит, прервет проповедь, и его крик вырвется за пределы этой чертовой церкви: «Дьявол! В нее вселился дьявол!».       Всеобщее умиротворенное спокойствие — будто преддверие разрушительной и смертоносной бури. Паства замерла во времени. Люди не двигаются — словно загипнотизированные. В этой ситуации радует лишь то, что все равнодушны к ее мельтешению. Граничащие с откровенной наглостью нетерпимость и недовольство Николь явно не по душе ее матери. Женщина несколько раз хмурилась и легонько толкала ее под локоть, но не произносила ни слова. Нельзя мешать богослужению. Все нелестные замечания к дочери лучше оставить: еще будет время поговорить.       Долгожданное окончание литургии. Но все расходятся медленно, нехотя покидая храм Божий. Ее желания явно идут вразрез с тем, о чем думают остальные. Девушка надеется и ждет с нетерпением, что они скоро уйдут отсюда. Миссис Круз еще сидит некоторое время (всего лишь пару минут), показавшееся Николь бесконечностью, а затем выносит неутешительный вердикт: она желает исповедаться.       — Тебе тоже не мешало бы очиститься от грехов.       От слов матери по телу пробегает холодок, и она с трудом сглатывает комок, застрявший в горле. Только сейчас ощущается в полной мере, как давят на рассудок эти высокие своды с библейскими мотивами и как режет глаза яркий дневной свет, просачивающийся через (умышленно) огромные окна. Терпкий аромат ладана настойчиво забивается в дыхательные пути, разъедает легкие, что голова идет кругом, а виски будто свинцом наливаются.       — Нет, сегодня я воздержусь, — спокойно говорит она, провожая мать к исповедальне. — У меня голова болит. Я подожду тебя на улице. Может, станет лучше.       — Если будешь плохо себя чувствовать, не молчи. Лучше обратиться к врачу, — она как всегда беспокоится, и Николь уже пожалела, что соврала о своем состоянии. Ее мама имеет склонность все гиперболизировать.       — Хорошо. Я приду минут через десять, чтобы довести тебя до машины, — на удивление, получилось придать голосу достаточно бодрости.       Цокая каблуками по гладкому полу и поспешно направляясь к выходу, она с облегчением выдыхает, чувствуя свежий, уличный воздух и то, как призрачный шлейф свободы невесомо касается ее плеч. Неожиданно она приостанавливается: старая икона Мадонны в массивной золотой рамке притягивает внимание. Она смотрит беспрерывно своим печально-равнодушным взглядом, и Николь на мгновение замирает, не в состоянии прервать этот странный зрительный контакт. Она может рассмотреть даже маленькие трещины на старом полотне, которые были добавлены кистью быстротечного времени. Цветовая гамма не раздражает сознание, и идеальные мазки поражают своим великолепием. Николь делает шаг вперед, и слышит непонятный хруст. Бегло переводит взгляд под ноги — сложилось впечатление, будто наступила на сухую ветку. Но на полу абсолютно ничего нет.       — О, Боже… — раздается за спиной одинокое и тихое причитание. Круз оборачивается и видит рядом с собой полную женщину, перебирающую в руках четки — одну из постоянных прихожанок церкви. Незнакомка смотрит на икону пораженно, с некоторым испугом. Николь озадаченно следует за ее взглядом. И в ту же секунду ахает, инстинктивно отступив назад и чувствуя холод на кончиках пальцев. Защитное стекло лопнуло, и заметная трещина, имеющая небольшое разветвление в правом нижнем углу, теперь полностью пересекает Мадонну с младенцем пополам.

***

      Легкая мелодия разливается в помещении, а в воздухе тонким флером витает аромат свежесваренного кофе и выпечки. За небольшими круглыми столиками сидят немногочисленные одинокие посетители; некоторые из них пытаются разглядеть сквозь панорамные окна редко проезжающие машины на темнеющей трассе. Закрытие только через два часа. Вечерняя атмосфера в этом заведении не менялась, кажется, еще с момента его основания.       Николь не может согреться несмотря на то, что находится здесь около двадцати минут. Обеими ладонями обхватила горячую чашку с бразильским кофе, и она чуть заметно подрагивает в такт ее рукам. Делает пару малюсеньких глотков — катастрофически мало для того, чтобы вожделенное тепло разлилось в груди. Вместо него — такая пустота, словно в ее жизни потеряли свое значение абсолютно все люди, даже самые близкие.       Открывается дверь — в кафе появляются двое молодых людей. Один высокий, статный, другой — значительно ниже. Оба худощавы, одеты в джинсы и иссиня-черные куртки. Круз нет до них абсолютно никакого дела. Она лишь чувствует пробирающий до костей холод и сильнее кутается в легкую парку, наброшенную поверх толстого сереневого свитера.       Заказав выпивку, незнакомцы устраиваются неподалеку от ее столика и начинают громко беседовать. Тот, что выше, явно обожает внимание больше родной матери. Не стесняется в выражениях, гогочет так, что стекла в окнах дребезжат, размахивает руками, задевая уставших за день официанток. Второй — менее уверенный в себе: покорно слушает и лишь изредка поддакивает. Давние друзья. Она в очередной раз удивляется, как настолько разные люди могут хорошо ладить.       Николь прикладывает прохладные ладони ко лбу, кажущемуся сейчас раскаленной лавой. Затем устало прикрывает глаза и начинает массировать пульсирующие виски. Накатившаяся волной боль, кажется, вот-вот разорвет ее голову на части. Но кроме всепоглощающего равнодушия ничего не чувствует, даже жалеть себя не хочет. Отворачивается и смотрит в непроглядную черноту за окном. Легче не становится.       К действительности она возвращается лишь через некоторое время. Остатки кофе — холодные и отвратительные, а все столики вокруг — пустые.       — Просто замечательно. Не хватало еще в трансы впадать, — сердито бубнит она, всматриваясь в темно-коричневую жижу и рассыпчатые кусочки гущи на стенках чашки. Сразу вспоминается гадание, но выискивать изображения, напоминающие что-то лишь отдаленно, кажется весьма глупой затеей. Она поспешно встает, надеясь, что ее странное поведение не привлекло внимание персонала, и выходит на улицу.       Темная фигура бесцельно двигается по полупустой парковке, будто ожидая кого-то. Приглядевшись, Николь понимает, что это один из тех парней, приходивших в кафе ранее. Тот, что выше. Она приближается, отчетливо слыша, как он пытается вызвать такси по телефону. На голову надет капюшон от толстовки, а на плече — спортивная сумка. Девушка проходит мимо и останавливается в метре от своей машины. Парень за спиной раздражен и грязно ругается — видимо, связь плохая. Она оборачивается и смотрит на него еще секунду, пока презрительный взгляд, адресованный всему миру, случайно не цепляется за нее.       — Тебя подвезти? — уверенно и спокойно, но голос будто не принадлежит ей. Круз в жизни бы не предложила ничего подобного незнакомцу.       Он удивлен и смотрит как-то оценивающе — сверху вниз, затем его взгляд скользит мимо Николь.       — Твоя? — звучит несколько надменно. В ответ получает лишь утвердительный кивок. — А разве это еще может ездить? — Не удержавшись, пропускает короткий смешок. Смотрит нагло, прямо в глаза.       — У тебя вообще нет машины, — равнодушно констатирует Круз, пожимая плечами. Обычно она терялась и чувствовала колкую обиду от подобного рода замечаний. Молодой человек замолкает, приоткрыв рот, и удивленно приподнимает густые брови.       — У меня есть машина. Ясно? — грубо и с вызовом. — Она сейчас в ремонте и…       — Да поняла я. Не распаляйся, — раздраженно бурчит она. — Пожалуй, поеду.       — Подожди, — грань между просьбой и приказом еще ощущается. Положив руку на дверцу машины, она оборачивается и одаривает его выжидающим взглядом.       — Окей-окей. Извини. Просто настроение паршивое… — незнакомец поднимает руки в примирительном жесте, но слова сквозят едким сарказмом.       О, как быстро ты «переобулся», гаденыш.       И она понимает, почему. Поблизости нет еще кого-то, кто мог бы его подвезти. А ночевать на ступеньках кафе — альтернатива так себе.       — Короче, предложение еще в силе?       — Конечно.       Круз забирается в машину и поворачивает ключ зажигания. Действия донельзя уверенные, а душу наполняет чувство правильности сделанного выбора. Так и должно быть. Парень невозмутимо присаживается рядом; увесистая с виду спортивная сумка располагается у него в ногах. Николь искоса наблюдает за ним.       — С тренировки? — машинально кивает в его сторону.       — Да. Волейбол.       Тридцать с лишним миль не предвещают ничего особенного. За минувшую половину пути они перекинулись лишь парой общих фраз. Круз ожидала, что попутчик ни разу не замолкнет всю поездку, но вопреки всему, парень, увлеченно уткнувшись в экран телефона, параллельно что-то записывает в блокнот. Авторучка чуть слышно шелестит по бумаге, и Николь чувствует, как маленький шарик раздражения начинает расти, превращаясь в огромный ком. Усталость и необъяснимая скрытая злость весь день покорно следуют за ней, словно проводники в жизнь. Подобное уже случалось. И возникшее чувство дежавю подпитывается не только этим осознанием. Адрес, названный попутчиком, знаком: она бывала в этом поселке раньше. Маленький, отвратительно скучный населенный пункт, не более.       Коротко выдохнув, она, наконец решившись, тянет руку к магнитоле, и через долю секунды энергичные звуки кантри наполняют салон. Попутчик поднимает голову и смотрит на девушку как-то странно, но ничего не говорит и вскоре продолжает заниматься своими делами. Круз внимательно следит за дорогой и необъяснимая тоска все больше овладевает сознанием, отчего девушка все же решает сконцентрироваться на тексте песни. И это действует. Сонливость рассеивается, и вот она уже бодро постукивает пальцами по обшивке руля.       — А ты неплохо сохранилась, — усмехнувшись, подает голос попутчик. Николь непонимающе косится на него.       — Что?       — Судя по твоим музыкальным предпочтениям, ты такая же старая, как и твоя машина, — он откладывает блокнот с авторучкой на приборную панель и криво улыбается.       Она чувствует, как все удовольствие от жизни испаряется вместе с ее терпением. Девушка недобро хмыкает, но упрямо молчит, уставившись на дорогу. Вступить с ним в баталию — значит потерять уважение к себе. Типичный самовлюбленный красавчик, который весь смысл жизни видит в провокации. Еще с первого взгляда она не взлюбила эти мягкие черты лица и зализанные назад светло-русые волосы, чуть впалые щеки и серо-зеленые глаза, смотрящие на мир с такой предвзятостью, словно ему абсолютно все должны. Ее пальцы непроизвольно сжимаются на руле так, что костяшки белеют. На мгновение представилось, что вместо жесткой оплетки — его шея.       Грузовик выскальзывает из темноты неожиданно, словно призрак, но она реагирует моментально — резко поворачивает вправо. Николь готова поклясться, что его фары были выключены. Машина с жалобным скрежетом дергается и, проехав еще четверть мили, замирает. Круз чувствует неприятное жжение в легких и только теперь осознает, что она не только может дышать, но это также является и жизненнонеобходимым фактором. С трудом отцепив руки от руля, она поворачивается к попутчику и ощущает, как сильно собственное сердце колотится о грудную клетку. Словно язык о звуковое кольцо в колоколе.       — Ты… ты чуть не угробила меня! — пораженно выдает он на одном дыхании. Интонация злобная, но вместе с тем какая-то жалкая.       — Я? Да я спасла твою задницу! Какого черта ты меня еще в чем-то обвиняешь?! — она слышит собственный крик как сквозь толстую пелену — будто его источник находится на расстоянии. Гнев, накатившийся стремительно, плещется внутри раскаленной массой, заполнив собой душевную пустоту и заглушив все вторичные чувства. Идеальный трансплантат.       Неблагодарное ничтожество!       Она сжимает кулаки так, что короткие ногти ощутимо впиваются в ладони.       Если ты хоть слово вякнешь, я, клянусь, прикончу тебя голыми руками!       Он открывает рот в попытке что-то сказать, но слова застревают в горле, так и оставшись мыслями. Круз недовольно поводит плечами, сдерживая эмоции, так и рвущиеся наружу, словно волки, запертые в клетку. Не дождавшись ответа, она заводит двигатель, и старый пикап незамедлительно срывается с места.       — Мне нужно кое-что прикупить. Подождешь меня в машине? — в четверть первого ночи они въехали на парковку круглосуточного магазина. Николь глушит двигатель и выжидающе смотрит на попутчика.       — Если бы я знал, что ты так дерьмово водишь, вообще бы не сел в это корыто, — выплюнул он очередное недовольство. Девушка никак не реагирует, только взгляд говорит вместо нее: «Это не ответ». — А у меня есть выбор? — парень с иронией усмехается и закатывает глаза, а Круз, словно добившись своего, молча выходит из машины, забрав с собой ключ зажигания.       Поприветствовав в ответ любезного продавца, она со знанием дела следует дальше. Уже давно определилась, что требуется. Железные молотки, выставленные в ряд, отливают на свету серебристым блеском и сразу же привлекают внимание. Она берет в руки каждый по очереди: проводит пальцами по рукояти, бойку, сравнивает тяжесть. Один этот процесс доставляет неимоверное удовольствие; от предвкушения того, что будет дальше, по телу словно легкий электрический разряд проходится, а на губах расцветает счастливая улыбка. Лишь в такие моменты тяжелые мысли расплываются, исчезая в твердой, непоколебимой уверенности: теперь она точно знает, ради чего живет.       Более не желая терять время, Николь отправляется на кассу. Тридцать девять долларов сорок центов — гласит ценник, небрежно наклеенный на жизнь будущей жертвы.       Старая дорога, освещаемая фарами, вновь тянется вперед, маневрирует плавными поворотами сквозь лес, прижатый к ней практически вплотную с обеих сторон. Головная боль прошла, и Круз чувствует себя прекрасно. Раздражение и злость испарились, словно иллюзия, а их место заняли необычайное душевное спокойствие и приподнятое настроение. Это придает сил как никогда. Ее лицо выглядит расслабленным, и ленивый взгляд так и норовит зацепиться за небольшой сверток на приборной панели. Конечно, она знает, что внутри, однако сильное желание поскорее развернуть, обнажить содержимое, овладевает все сильнее. Чтобы отвлечься, она кусает внутреннюю сторону щеки, чувствуя боль и металлический привкус. Выдыхает чуть слышно и вновь смотрит на дорогу. Еще не время.       Средних размеров полоса между деревьями справа — словно подарок без повода. Она возникла в свете фар неожиданно, но Николь не простила бы себе, если бы не заметила и проехала мимо. Грязно-белый пикап резко сворачивает и мчится на той же скорости по бездорожью. Кабину трясет из стороны в сторону, шум и грохот бьет по барабанным перепонкам, но ей до этого нет абсолютно никакого дела. Под ошарашенно-нецензурные восклицания попутчика она наконец тормозит.       Его крики и оскорбления не прекращаются, и все, что ей хочется — немедленно абстрагироваться. Девушка инстинктивно закрывает глаза, но сквозь шум крови в голове все равно прорывается его голос. Парень грубо хватает ее за плечи и трясет, словно тряпичную куклу. Это последний ключ, открывший замок на дьявольской клетке.       Осознание, что авторучка так и осталась лежать на приборной панели, лавиной врывается в хаотичный поток мыслей. Она резко выкидывает вперед руку, почти на ощупь. Но не ошибается: просто не может. На мгновение ощутив в пальцах тонкий, но твердый предмет, она, не медля, заносит его над своей жертвой. Удар сильный и быстрый, но она почти не ощущает его. Лишь понимает, что пальцы измазаны в чем-то липком и до одури теплом. Пронзительный крик разрезает вязкую негу тишины и на миг приводит ее в чувство. Но лишь для того, чтобы Николь заметила, как попутчик распахнул дверь и, словно кулек с вещами, вывалился из машины, схватившись ладонью за лицо. Бордовые брызги украшают часть приборной панели, некоторые даже отпечатались на пыльном лобовом стекле, словно звезды на небе. Круз не сводит с них глаз. Завораживает.       Ее внимание возвращается к жертве прежде, чем ему удается пропасть из поля ее зрения. Девушка хватает молоток, и рука, обремененная тяжестью, опускается вниз, словно тряпичная. Но пальцы сжаты будто намертво. Ее походка бесшумная, но быстрая и уверенная, как у хищника. Она хватает его за куртку и рывком разворачивает к себе. Смотрит изучающе, склонив голову чуть вбок. Он сидит на земле прямо в ее ногах, закрыв перепачканными пальцами левый глаз, от которого, пересекая уголок тонких губ, тянется кровавая дорожка. Яркий свет фар придает его лицу более бледный, практически трупный оттенок, к ее удовольствию, подчеркивая весь тот животный страх, что обвил виноградной лозой его сознание.       — Звезды сегодня особенно красивы, — обыденно замечает она, слушая его сбивчивое, стонущее дыхание. — Рассмотри их повнимательнее, чтобы запечатлелись в памяти.       Он выдыхает настолько шумно, что хрипит и заливается кашлем, после чего вскакивает на ноги. Но большего ему сделать не позволяют. Молоток рассекает воздух и с мерзким хрустом врезается прямо в ключицу, заставив вновь безвольно упасть на землю. Помутнение от болевого шока притупляет инстинкт самосохранения, и он ошарашенно смотрит, как Николь заносит оружие для нового удара. Последнее, что он видит в своей жизни, к сожалению, не звезды.       Она с легкостью орудует инструментом, явно не предназначенным для человеческой плоти, словно делает это каждый день. Крики, быстро перешедшие в хрип, отчетливо воспринимаются сознанием и обволакивают его словно старая, приятная мелодия. Кровь и алые сгустки чувствуются на лице и руках, дарят ее продрогшему телу те крупицы тепла, что в них еще остались. Она хочет больше. Нужно согреться полностью.       Тишина вступает в свои права. Николь безмолвно возвышается над обезображенным телом. Фары освещают лишь ее спину, окровавленный молоток и кусок земли за ее силуэтом. Сожаление неприятно сжимает сердце. Сожаление того, что все удовольствие закончилось, и теперь предстоит грязная работа — самая ненавистная часть. Она разворачивается и резко закрывает лицо забрызганным рукавом парки. Свет режет глаза и кажется до безобразия ярким. Внезапно что-то, словно стрела, пронзает изнутри. Она замирает, будто парализованная. Но это чувство намного страшнее боли. Осознание. Ее собственный здравый рассудок. Силы, что несколько минут назад бурлили в крови, неожиданно иссякли так, что даже ноги держать перестали. Николь обессиленно опускается на грязную землю с редкими клочками пожелтевшей травы. Перед глазами все плывет, будто резко упало зрение. Но на неестественно алых ладонях оно фокусируется достаточно быстро, словно желая, чтобы Круз как можно лучше рассмотрела плоды своей работы.       Она падает на бок, мгновенно заливаясь рыданиями. Кровь приливает к лицу и становится невыносимо жарко. Пальцы непроизвольно хватаются за траву, будто ей перекрыло кислород нечто невидимое, а земля забивается под ногти. Душераздирающий крик, теперь ее собственный, застревает в чернеющих кронах вековых деревьев.